Юридическая компания ЛЕГАС в Вологде. Бесплатные онлайн консультации юриста и другие юридические услуги Юридическая компания ЛЕГАС в Вологде. Бесплатные онлайн консультации юриста и другие юридические услуги
Юридическая компания ЛЕГАС Вконтакте


Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) и защита прав человека (статьи добавленные 08 сентября 2017 года)

Обновлено 09.09.2017 13:57

 

ПОИСК БАЛАНСА МЕЖДУ КОММЕРЧЕСКИМИ И ОБЩЕСТВЕННЫМИ ИНТЕРЕСАМИ В ПРАКТИКЕ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ПО СТАТЬЕ 10 ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ

 

Поиск баланса между коммерческими и общественными интересами в практике Европейского суда по правам человека по статье 10 Европейской конвенции

 

В статье анализируется практика Европейского суда по правам человека по рассмотрению споров о недобросовестной конкуренции, деловой репутации коммерческих предприятий или их менеджмента, призывах к бойкоту частных предприятий в контексте статьи 10 Конвенции, защищающей свободу выражения мнения. Несмотря на то что практика по делам, в которых коммерческие интересы входят в конфликт с общественными интересами, не очень обширна, все же можно выявить основные подходы, которыми руководствуется Европейский суд при проведении баланса между ними. В частности, он отмечал, что следует учитывать, является ли спорная публикация утверждением о реально выявленном негативном факте или выражением мнения автора, была ли проверена информация, действительно ли имелся общественный интерес в распространении информации о возможных нарушениях законодательства или этики предпринимателем, не являлась ли критика безопасности какого-либо конкретного продукта (например, сигарет) критикой конкретного производителя, было ли возложено непропорциональное бремя на конкретного производителя в связи с ассоциацией товара с конкретным брендом, можно ли было достичь общественно значимых целей информирования общественности о "идеях" без указания на одного из поставщиков товаров и услуг и т.д.

 

Ключевые слова: недобросовестная конкуренция и свобода выражения мнений, защита коммерческих интересов в Европейском суде по правам человека, защита общественных интересов в практике Европейского суда.

 

The article is devoted to the case law of the European Court of Human Rights on unfair competition, calls to boycotts of goods and services, protection of commercial interests of enterprises and business reputation of owners and top-managers in the context of freedom of expression. Though the cases when the commercial interests come in conflict with the public interests are not numerous, the jurisprudence of the Court allows, however, to identify the trends and approaches, which can be used by domestic courts in adjudication of cases, where balancing exercise should be made between freedom of expression and protection of legal entities. In particular, the Court takes into account, whether the contestable statements expressed the opinion of the author or contained the information about possible facts, not yet proved or checked in court proceedings, whether the public interest in disseminating the information about the allegedly harmful activities of the enterprise really existed, whether criticism of a product as such (for instance, cigarettes) caused unproportional burden on a concrete producer due to association of the product with a particular brand, whether the legitimate aims of informing the public about one' ideas could be reached without targeting one of the providers of goods and services, etc.

 

Key words: unfair competition and freedom of expression, protection of commercial interests in the European Court of human rights, protection of public interest in the practice of the European Court.

 

Читателям "Прецедентов Европейского суда по правам человека" хорошо известно, что статья 10 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция) защищает свободу выражения мнения, но в практике судей нередко возникают вопросы, как правильно установить баланс между защитой свободы слова и коммерческими интересами предпринимателей. Когда речь идет о критике коммерческих структур, могут возникнуть справедливые вопросы: почему автор публикации выбрал для своей критики именно данный банк, а не другой, именно эту частную клинику, а не ту, что расположена на соседней улице, именно данную, а не любую другую марку сигарет? находится ли под защитой статьи 10 Конвенции, допустим, публикация рейтинга, в котором агентство N отвело банку М одну из самых низших строчек, поскольку в Интернете кто-то оставил комментарий, что "человек, который однажды побывал в этом банке, второй раз сюда не придет"? можно ли считать это объективной оценкой или сведением счетов с конкурентами? если экологическая организация неоднократно пишет лишь об одном заводе, который загрязняет окружающую среду, хотя другие близлежащие предприятия делают это чаще и в большем объеме, то следует ли учитывать такое обстоятельство при разрешении спора? Европейскому суду по правам человека (далее - Европейский суд) редко, но все же приходилось рассматривать подобные дела. Как правило, эти споры возникают в связи с обсуждением в прессе предстоящего банкротства либо недобросовестных действий компаний, а также публикацией рекламы. Вместе с тем они могут касаться и возможных обвинений собственников, менеджмента или финансистов в мошенничестве или финансовых махинациях.

Прежде всего следует отметить, что публикации, носящие коммерческий характер, подпадают под действие статьи 10 Конвенции. Так, в деле "Касадо Кока (Casado Coca) против Испании" Европейский суд признал, что вопрос о рекламе адвокатских услуг по содержанию может рассматриваться в контексте свободы выражения мнения <1>. В практике Европейского суда, которая будет предметом нашего дальнейшего обсуждения, были споры о добросовестности публикаций, в которых говорилось о вредном характере производства, низком качестве товаров и услуг, об обмане потребителей, о скрытой рекламе услуг адвокатов или врачей в экспертных интервью по поводу конкретных медицинских или юридических проблем. Проигрывая во внутригосударственных судах на основе положений законодательства о недобросовестной конкуренции либо о защите деловой репутации юридических лиц, недовольные граждане и организации обращаются в Европейский суд, отстаивая свое право на свободное выражение мнения по общественно значимым вопросам, гарантированное статьей 10 Конвенции, которое, как им представляется, должно перевешивать коммерческие интересы. Анализ практики Европейского суда по таким делам позволяет выявить некоторые тенденции в том, как следует представлять аргументы сторон в каждом конкретном случае и правильно проводить раздел между интересами общества в целом и коммерческими интересами предпринимателей.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда от 26 января 1994 г., жалоба N 15450/89.

 

Начнем с рассмотрения дела "Доктор Зигурд Бартольд (Dr. Sigurd Barthold) против Германии" <1>. Профессиональные правила, принятые советом ветеринаров-хирургов г. Гамбурга, предписывали всем членам профессионального сообщества воздерживаться от рекламы услуг и публичного распространения информации о методах лечения в любых изданиях, кроме специализированных научных журналов. Хирург-ветеринар Бартольд в интервью газете высказал свое мнение о необходимости создания ночной ветеринарной службы в г. Гамбурге, что привело к возбуждению против него судебного разбирательства о недобросовестной конкуренции. Ему было запрещено повторять высказывания, содержавшиеся в интервью, если при этом он называл свое имя и клинику, где он практикует. Доктор Бартольд обратился в Европейскую комиссию по правам человека Совета Европы (далее - Комиссия) с жалобой на то, что было нарушено его право на свободу выражения мнения по общественно значимой проблеме. Комиссия, изучив контекст высказывания, пришла к выводу, что высказывания заявителя не были направлены на рекламу его собственной практики или клиники, а являлись лишь предложением, преследовавшим общественный интерес: создать службу, оказывающую по ночам неотложную помощь животным. В данном контексте ограничение права на свободу выражения мнения было признано неоправданным, поскольку превалировал именно общественный интерес.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда от 25 марта 1985 г., жалоба N 8734/79.

 

По-другому баланс был установлен в деле "Компания "Маркт Интерн Ферлаг ГмбХ" (Markt Intern Verlag GmbH) и Клаус Беерман (Klaus Beermann) против Федеративной Республики Германия" <1>. В нем Европейский суд не нашел нарушения свободы выражения мнения как раз потому, что счел превалировавшим коммерческий, а не общественный интерес. Издательство "Маркт Интерн", которое обратилось с жалобой в Европейский суд, было создано журналистами специально для продвижения интересов мелкой и средней розничной торговли, поскольку ей было сложно конкурировать с крупными распространителями косметических товаров и бытовой химии, осуществлявшими продажи через супермаркеты или по почте. Издательство опубликовало ряд заметок о том, что английская фирма "Косметик Клаб Интернешнл" не выполняет своего обещания принимать обратно товар в том случае, если покупатель остался им недоволен, приведя в пример письмо, в котором покупатель жаловался, что вернул заказанный по почте и оплаченный им товар, но не получил от фирмы ни денег, ни ответа. "Маркт Интерн" поинтересовался у распространителя, является ли это случайным инцидентом или отражает коммерческую политику фирмы, но ответа также не получил, после чего призвал мелких продавцов товаров воздержаться от покупки товаров у "Косметик Клаб". За объявление бойкота "Маркт Интерн" был привлечен к ответственности на основании положений Закона Германии о недобросовестной конкуренции от 7 июня 1909 г.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда от 18 декабря 1987 г., жалоба N 10572/83.

 

Европейский суд отметил, что имело место вмешательство в право заявителя на свободу выражения мнения, которое было основано на законе и преследовало законную цель защиты прав других лиц, а именно фирмы - распространителя косметических товаров. Заявители настаивали, что вмешательство не было "необходимо в демократическом обществе", но власти Германии оспорили данный подход, заявив, что публикации не вносили никакого вклада в дискуссию по общественно значимым вопросам, а преследовали чисто коммерческий интерес, который заключался в продвижении товаров мелких розничных продавцов и устранении неудобного для них крупного конкурента. В сфере конкуренции, отметили власти Германии, внутригосударственные власти должны обладать большими пределами усмотрения, поскольку только они могут принять во внимание конкретную ситуацию на национальном рынке и учесть понимание внутригосударственными судами "добросовестности" в деловом обороте. Утверждения, распространенные "с целью конкуренции", находятся за пределами основного "ядра" права на свободу выражения и пользуются меньшим уровнем защиты, чем другие "идеи" или "информация".

Европейский суд согласился с тем, что власти государств-ответчиков обладают пределами усмотрения, которые играют существенную роль в коммерческих спорах, особенно касающихся такой важной сферы, как недобросовестная конкуренция, поэтому свою оценку дела он ограничил рассмотрением "вопроса о том, были ли меры, принятые на внутригосударственном уровне, в принципе оправданными и пропорциональными". Европейский суд принял во внимание, что статьи издательства "Маркт Интерн" произвели определенный эффект, хотя описывали только единичный инцидент. Кроме того, компания "Косметик Клаб" длительное время честно исполняла свои обязательства, только в 1975 году вернув деньги 11 870 разочарованным клиентам, и что суды страны взвесили оба обстоятельства. Европейский суд отметил, что в условиях рыночной экономики предприятие, которое стремится наладить бизнес, неизбежно привлекает к своей деятельности пристальное внимание конкурентов, а его коммерческая стратегия и то, как оно выполняет свои обязательства, могут дать повод для критики со стороны потребителей и специализированной прессы. Подобная критика допустима, и пресса может и даже обязана обнародовать негативные факты, которые представляют интерес для читателей, способствуя тем самым открытости коммерческой деятельности. Правда, изложение даже верных фактов иногда сопровождается ремарками или контекстом, в результате которых добросовестное описание одного случайного инцидента создает у читателя неверное впечатление, что указанное событие является частью общей практики компании. Эти факторы должны учитываться судами при рассмотрении споров с коммерческой составляющей, и внутригосударственные суды могут лучше, чем Европейский суд, справиться с задачей их оценки. С учетом изложенных рассуждений Европейский суд пришел к выводу, что в рассмотренном случае последнее слово должно остаться за внутригосударственными судами, и он не нашел нарушения статьи 10 Конвенции - права издательства на свободу выражения мнения.

В деле "Австрийская ассоциация против курения и Роберт Роккенбауэр (Osterreichische Schutzgemeinschaft fur Nichtraucher and Robert Rockenbauer) против Австрии" <1>, рассмотренном на предмет приемлемости жалобы в 1991 году, Европейский судебный орган (на тот момент им была комиссия) снова столкнулся с вопросом о том, как провести баланс между защитой третьих лиц от недобросовестной конкуренции и свободой выражения мнения при отстаивании общественных интересов. Решение Комиссии по данному делу не было официально опубликовано, поэтому оно малоизвестно даже специалистам. В то же время оно дает представление о том, как Европейский суд может рассматривать в дальнейшем похожие споры между табачными компаниями и некоммерческими организациями, распространяющими социальную рекламу о вреде курения.

--------------------------------

<1> Решение Европейского суда от 2 декабря 1991 г., жалоба N 17200/90.

 

В Австрии ассоциация, деятельность которой была направлена на борьбу с курением, в рамках кампании против курения распространила рекламу с изображением скелета, сидящего верхом на верблюде и держащего перед ним сигарету. Под рекламой стояла подпись: "Лишь верблюд шагает мили за сигаретой", содержавшая игру слов: "Camel/Kamel" (название марки сигарет в английской и немецкой транскрипции) и "верблюд" (животное, название которого в немецком языке используется еще и в переносном значении, подобно русскому "осел", то есть глупый, недалекий человек). Ассоциация против курения утверждала, что ее сообщения о вреде курения соответствуют действительности, а интерес в информировании общественности об этом вреде перевешивает интерес крупной табачной компании в сохранении деловой репутации. Однако суды Австрии встали на сторону табачной компании, запретив общественной ассоциации использовать изображение верблюда и слово "верблюд" в печатных материалах о вреде курения. Они пришли к выводу, что полемическая критика и пропаганда против курения в данном случае ассоциируются с конкретной маркой сигарет и могут быть восприняты потребителем как намек на то, что сигареты марки Camel являются особенно вредными и опасными для здоровья.

Комиссия поддержала позицию судов Австрии, посчитав, что заявители не просто сообщили общественности об угрозах здоровью (что преследовало общественный интерес), но выразили свою критику в форме карикатуры с ироничной подписью, исказившей товарный знак истца и его рекламный слоган (что является недобросовестной конкуренцией). Исходя из этих аргументов комиссия признала жалобу неприемлемой для рассмотрения по существу.

"Швейцарская ассоциация радио и телевидения" <1> в 2001 году обратилась в Европейский суд с жалобой на решения национальных судов Швейцарии. Ассоциация-заявительница хотела показать фильм, в котором критиковалась продукция одной фармацевтической компании. Поскольку фирма добилась судебного запрета на трансляцию, телекомпания продолжила показ фильма с пробелом в определенном месте, во время которого появлялась надпись: "Предварительный приказ об обеспечительных мерах: трансляция этой части фильма о "С.-паине" сегодня запрещена". Фармацевтическая фирма обратилась в коммерческий суд, потребовав запрета на любое упоминание об "С.-паине" и о взыскании ущерба. Суд принял решение в ее пользу, придя к выводу, что показ фильма нарушил судебный приказ, и постановил взыскать с ассоциации сумму ущерба, причиненного падением продаж. Проигравшая сторона обратилась в Европейский суд, который признал жалобу явно необоснованной, поскольку заявитель мог критиковать определенный класс товаров, который он считал приносящим вред здоровью и обществу, и без нападок на конкретную марку товара конкретного производителя, и судебный запрет, таким образом, никак не подрывал его свободу выражения мнения.

--------------------------------

<1> См.: решение Европейского суда от 12 апреля 2001 г., жалоба N 43524/98.

 

В 2003 году Европейский суд рассмотрел дело "Кроне Фэрлаг ГмбХ и Ко. КГ (Krone Verlag GmbH & Co. KG) против Австрии (N 3)" <1>. Дело было подано в 1997 году в комиссию компанией, владеющей газетой "Нойе Кроненцайтунг". В местном зальцбургском издании она опубликовала рекламу для подписчиков, в которой стоимость месячной подписки на эту газету сравнивалась со стоимостью подписки на газету "Зальцбургер Нахрихтен" не в пользу последней. "Зальцбургер Нахрихтен" обратилась в суд земли Зальцбург с просьбой о принятии в соответствии с положениями закона Австрии о недобросовестной конкуренции судебного запрета на дальнейшую публикацию этой рекламы компанией-заявительницей и издателем. После серии разбирательств национальные суды пришли к выводу, что реклама вводит читателей в заблуждение. Верховный Суд отметил, что "Зальцбургер Нахрихтен" - "солидная газета", в то время как "Нойе Кроненцайтунг" таковой не является, но эти различия не всегда известны читателям. Кроме того, учитывая конкретные обстоятельства дела, заявление о том, что "Нойе Кроненцайтунг" является "лучшей" местной газетой, было равносильно распространению сведений, порочащих газету "Зальцбургер Нахрихтен". При новом рассмотрении суд земли Зальцбург вынес решение о том, что, во-первых, компания-заявительница и издатель должны воздерживаться от публикации этой рекламы до тех пор, пока одновременно с ней не будет публиковаться информация, исключающая общие заявления порочащего характера и иную возможность введения читателей в заблуждение. Во-вторых, компания-заявительница и издатель не должны употреблять в отношении стоимости газеты "Зальцбургер Нахрихтен" слово "дорогая". В-третьих, они обязаны воздерживаться от сравнения цен двух газет без одновременной публикации сведений относительно различий в стиле представления ими информации по вопросам внешней и внутренней политики, экономики, культуры, науки, здравоохранения, экологии и права. Имелось в виду прежде всего то, что "Нойе Кроненцайтунг" - газета развлекательного характера, а "Зальцбургер Нахрихтен" - информационной направленности.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда от 11 декабря 2003 г., жалоба N 39069/97.

 

В Европейском суде была обжалована только третья часть запрета. Он согласился с заявителем в том, что имело место вмешательство в его право на свободу выражения мнения, которое было основано на законе о недобросовестной конкуренции и на сложившейся судебной практике Верховного суда Австрии. Вопреки утверждениям компании-заявительницы, что правильная информация о ценах не могла нанести ущерба репутации конкурента, Европейский суд встал на сторону властей Австрии, признавших, что вмешательство преследовало правомерную цель защиты репутации как газеты "Зальцбургер Нахрихтен", которая стала объектом вводящих в заблуждение рекламных объявлений, так и читателей, которые могли стать жертвами проведенного в рекламе сравнения, вводящего их в заблуждение.

Как и в своих предыдущих постановлениях, Европейский суд исходил из того, что государства - участники Конвенции обладают определенной свободой усмотрения при оценке степени соразмерности вмешательства властей в свободу выражения. "Вопрос о свободе усмотрения особенно существенен в столь сложной и переменчивой области, каковой является недобросовестная конкуренция", - подтвердил свою прежнюю позицию Европейский суд. "Это так же верно и в отношении рекламы" <1>. Затем он развил свою позицию: "Для широкой публики реклама является возможностью получения информации о свойствах предлагаемых ей товаров и услуг. Тем не менее в некоторых случаях реклама может подвергаться ограничениям, в особенности для того, чтобы предотвратить недобросовестную конкуренцию или появление недостоверной либо вводящей в заблуждение информации. При определенных условиях публикация даже объективной правдивой рекламы может быть ограничена, чтобы обеспечить уважение прав других лиц или в связи с особыми обстоятельствами, свойственными конкретным видам хозяйственной или профессиональной деятельности. Однако любые ограничения такого рода должны быть тщательно проанализированы судом, который призван сопоставить указанные специфические требования с содержанием конкретной рекламы" <2>. С этой целью Европейский суд приступил к рассмотрению оспариваемых санкций в свете всего дела в целом. Он счел непоследовательными утверждения судов страны о том, что, с одной стороны, две указанные газеты несопоставимы по степени солидности и поэтому сравнение их цен может ввести в заблуждение, а с другой - что эти газеты являются конкурентами на одном и том же рынке и в отношении одного и того же круга читателей. Запрет на публикацию рекламы с использованием сравнения цен вне контекста сведений относительно разных стилей представления двумя газетами материалов по различным вопросам является слишком широким, подрывая тем самым само значение сравнения цен. Кроме того, судебный запрет подверг компанию-заявительницу постоянному риску быть оштрафованной или даже риску тюремного заключения для ее руководителей за невыполнение положений запрета. Европейский суд обратил внимание на то, что внутригосударственные суды стремились прежде всего защитить репутацию конкурирующей стороны и читателей от вводящей в заблуждение рекламы. Однако меры, принятые ими в отношении компании-заявительницы, не являлись соразмерными, поскольку не был соблюден баланс противоположных интересов, и суды Австрии вышли за пределы данной им свободы усмотрения. Соответственно, имело место нарушение статьи 10 Конвенции.

--------------------------------

<1> См.: Постановление Европейского суда по делу "Кроне Фэрлаг ГмбХ и Ко. КГ против Австрии (N 3)", § 30.

<2> Постановление Европейского суда по делу "Кроне Фэрлаг ГмбХ и Ко. КГ против Австрии (N 3)", § 31.

 

Особый интерес представляет дело "Хертель (Hertel) против Швейцарии" <1>, опубликованное в данном номере. В нем Европейский суд снова был вынужден делать выбор между защитой права общественности на получение информации, касающейся ее здоровья, и защитой коммерческих интересов предпринимателей. Заявитель, Ганс Ульрих Хертель, совместно с коллегой Бланом провел исследование, посвященное влиянию на человеческий организм пищи, приготовленной в микроволновых печах, и написал отчет под названием "Сравнительный анализ воздействия на человека пищи, приготовленной традиционными способами и в микроволновых печах". В 1992 году один журнал выпустил материал о воздействии микроволновых печей на организм человека и опубликовал статью про опасность микроволн, автор которой, ссылаясь на исследования Хертеля и Блана, утверждал, что пища, приготовленная в микроволновых печах, опасна для здоровья. Швейцарская ассоциация поставщиков и производителей электроприборов, на основании Федерального закона о недобросовестной конкуренции, обратилась в суд с ходатайством о временных запретах использования издателем журнала изображения скелета или иного образа, символизирующего смерть, в контексте материалов о микроволновых печах, а также утверждений об опасности микроволновых печей и призывов запретить их производство. В 1992 году председатель окружного суда отклонил ходатайство на том основании, что статья не была направлена против конкретного производителя, конкретной марки и конкретного дистрибьютора, а Хертель не являлся автором статьи в журнале. Однако Торговый суд Швейцарии в марте 1993 года принял дело к производству, отметив в решении, что третьи стороны тоже могут нести ответственность, если их поведение влияет на отношения в контексте экономической конкуренции и если своими высказываниями они явно задевают конкурентную позицию лиц, против которых они направлены. Под действие закона, по мнению судей Торгового суда, подпадают также авторы финансовых анализов, отчеты компаний и научные исследования, если в них присутствуют существенные элементы состава недобросовестной конкуренции. При этом Торговый суд посчитал, что свобода вести научные исследования не была нарушена в данном деле, поскольку ограничение коснулось только свободы передавать другим лицам полученные знания, но не свободы получать само знание. Таким образом, по мнению судей, научная свобода не оправдывает публикацию в неспециализированном периодическом издании промежуточных результатов исследований, которые вводят в заблуждение или страдают от недостатка солидной научной базы и не позволяют прийти к однозначным заключениям.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда от 25 августа 1998 г., жалоба N 59/1997/843/1049.

 

Добросовестность проведенного судом Швейцарии анализа всех возможных аргументов просто поражает. Он принял во внимание даже то, как используются языковые средства для передачи научного мнения, пока полученное знание является не до конца определенным и базируется исключительно на тестовых обзорах или экспериментах с участием небольшого количества человек (например, на данных по группе из восьми человек), которые не представляют собой референтную группу. Чем более категоричные выводы делаются, тем, по мнению суда, более строгими являются требования к языковой точности выражения мнения. Важным обстоятельством суд посчитал и то, что ответчик не принял попыток дистанцироваться от неточного изложения полученных им результатов. Соединив "отчет в стиле таблоида" с научным комментарием, журнал ввел в заблуждение читателей. Все это в совокупности привело к тому, что ответчик в нарушение положений Закона о недобросовестной конкуренции нанес "ранения без должной необходимости" производителям и продавцам микроволновых печей.

Несмотря на подробную и убедительную аргументацию в пользу производителей микроволновок, Европейский суд, в отличие от торгового суда Швейцарии, принял сторону Хертеля. Европейский суд отметил, что Хертель всего лишь отправил копию отчета о своих исследованиях в журнал, он не принимал участия ни в редактировании выпуска, ни в выборе иллюстраций, не являлся автором или соавтором опубликованной статьи или иных материалов выпуска, и ему можно приписать только ту часть, которая является прямой цитатой из его исследования. Кроме того, в публикации не содержалось явных призывов бойкотировать производство или продажу микроволновых печей. Мнение ученого по поводу вреда здоровью граждан было выражено отнюдь не в столь категоричной форме, как это пытались представить власти Швейцарии, а фраза о том, что результаты анализов крови испытуемых могут быть похожи на анализы на начальном процессе развития рака, не должна трактоваться как утверждение, поскольку является лишь предположением, о чем говорит использование слова "могут". Сам журнал распространяется только по подписке, его содержание касается исключительно проблематики в области охраны здоровья и окружающей среды, следовательно, круг его читателей ограничен интересующимися подобными вопросами. Вместе с тем нет никаких измеримых данных о том, действительно ли публикация привела к существенному снижению продаж микроволновых печей. Несмотря на утверждение национального суда, что заявитель имел возможность распространять свои взгляды "за пределами экономической сферы", ничто не говорит о том, что ему была предоставлена такая возможность, нарушение же судебного запрета могло привести к серьезным санкциям вплоть до тюремного заключения. В связи с вышеизложенным Европейский суд пришел к выводу о том, что было допущено нарушение права Хертеля на свободу выражения мнения.

Данное дело подстегнуло исследователей к изучению влияния экономической теории на формулирование законодательных норм о недобросовестной конкуренции. Так, Томас Коттьер и Сангеета Хорана в статье "Связи между свободой выражения и недобросовестной конкуренцией: дело Хертеля и не только" <1> даже предложили инкорпорировать положения о свободе выражения в законодательство о конкуренции. По их мнению, в центре урегулирования конфликтов между производителем и распространителем потенциально неблагоприятной для ведения его бизнеса информации о товарах должен находиться интерес потребителя и покупателя, и нормы законодательства о недобросовестной конкуренции должны отражать данный интерес. "Современные воззрения на несовместимость экономической свободы и защиты от недобросовестной конкуренции, с одной стороны, и норм о защите свободы выражения, с другой, должны быть преодолены, - пишут авторы. - Мы утверждаем, что свобода выражения достигает уровня требования, внутренне присущего конкуренции. В области недобросовестной конкуренции... нормы должны защищать в первую очередь свободу слова. Они должны поощрять широкие полноценные дебаты о качестве товаров с тем, чтобы сократить асимметричность информации" <2>. Экономическая теория, как указывают авторы, предполагает наличие достаточно близких, хотя и сложных, связей между рынками, с одной стороны, и свободным движением и доступностью информации, с другой. Эффективное функционирование рыночной экономики основано на предположении и наличии идеальной и полной информации об условиях рынка, хотя в реальности эта информация несовершенна: потенциально она может нарушить баланс на рынке и увеличить власть какого-либо одного игрока. Это ставит вопросы о том, должно ли в целях совершенствования рынка быть допустимо распространение только проверенной и совершенной информации, допустимо ли какое-либо вмешательство с целью мониторинга того, насколько информация совершенна и какие последствия это влечет для свободы выражения мнения в контексте прав человека <3>. Коттьер и Хорана считают, что статьи законов о недобросовестной конкуренции должны содержать нормы, налагающие позитивное обязательство публиковать и делать доступными различные точки зрения в ответ на заявления о том, что информация об услугах или товарах не полностью соответствует действительности, вместо норм, налагающих санкции и оказывающих "охлаждающий эффект" на свободу слова. Если же какая-либо сторона настаивает на введении ограничительных мер, то в законодательстве необходимо предусмотреть, чтобы в этом случае она несла бремя доказывания того, что имеется асимметрия не в ее пользу в предоставлении информации.

--------------------------------

<1> См.: Thomas Cottier, Sangeeta Khorana. Linkages between Freedom of Expression and Unfair Competition Rules in International Trade: The Hertel Case and Beyond // In: Human Rights and International Trade. Cottier Thomas, Pauwelyn Joost, Burgi Elizabeth, eds.). Oxford University Press, 2005. Pp. 246 - 271.

<2> См.: Там же. С. 261.

<3> См.: Там же. С. 247.

 

Анализируя в свете подобного подхода факты по делу Хертеля, Коттьер и Хорана обратили внимание на то, что опубликованная о микроволновых печах информация не привела на рынке к асимметрии информации о продукте и не сказалась на конкуренции. Читатели журнала могли найти информацию и другого плана, а также сделать свои собственные выводы. Что касается изображения, то критически мыслящий читатель понимает, что СМИ используют яркие и даже провокационные образы для привлечения внимания, и в данном случае важно было начать обсуждение проблемы о наличии возможных рисков для здоровья. Асимметрия информации о рынке появляется как раз тогда, когда замалчивается альтернативная точка зрения. Производителям микроволновых печей никто не мешал опубликовать данные исследования, которые свидетельствовали бы о безопасности продукции и невозможности наступления тех последствий, о которых предостерегали читателей авторы оспариваемой публикации.

С данным анализом не вполне согласен А. Камперман Сандэрс <1>. Он считает, что Европейский суд, признав свою юрисдикцию рассматривать жалобу Хертеля, в этом деле отошел от своей практики воздерживаться от рассмотрения споров, которые касаются не прав человека, а торговли или права интеллектуальной собственности. Проводя баланс, он не рассматривал как таковой закон Швейцарии о недобросовестной конкуренции, проанализировав проблему исключительно в терминах пропорциональности вмешательства. Если бы взгляды Хертеля каким-либо образом сказались бы на снижении продаж, то решение Европейского суда могло бы быть другим. При этом Европейский суд ушел от вопроса о том, должна ли быть предоставлена большая или меньшая защита "коммерческой речи" по сравнению с "некоммерческой".

--------------------------------

<1> См.: Sanders A. Kamperman. Unfair Competition Law and the European Court of Human Rights: the Case of Hertel v. Switzerland and Beyond // Fordham Intellectual Property, Media and Entertainment Law Journal, 1999. Vol. 10, Issue 1. P. 305 - 329.

 

Практику Европейского суда и подходы европейских ученых интересно сравнить с практикой в США, где доктрина свободы слова не относит коммерческую речь к сфере защиты Первой поправки, поскольку целью свободы выражения мнения является в первую очередь поддержание "ярмарки идей", а не продвижение товаров и услуг ради извлечения прибыли <1>. Данный подход в принципе отражен и в судебной практике. Так, в 1992 году Верховный суд Калифорнии рассмотрел дело "Каски против Найк, Инк" <2>, в котором обжаловались не соответствующие действительности сведения, содержавшиеся в рекламе товаров "Найк", о том, что компания якобы строго соблюдает требования к безопасности труда на предприятиях в третьих странах, где размещены ее заказы, и справедливо оплачивает труд наемных работниц. Поскольку в прессу просочилась информация о том, что на предприятии, расположенном во Вьетнаме, более 70% работниц, преимущественно молодых женщин в возрасте до 24 лет, страдают респираторными заболеваниями из-за загрязнений в цехах, получая при этом мизерную зарплату, заявители посчитали, что "Найк" нарушает положения закона штата о недобросовестной конкуренции. Юристы "Найк" утверждали в Верховном суде Калифорнии, что их реклама находится под охраной Первой поправки, гарантирующей свободу выражения мнения. Однако суд посчитал, что "коммерческая речь" не является политической и, следовательно, "Найк" не может требовать защиты свободы слова в случае, когда ее речь нарушает нормы о конкуренции. "Найк", которая продолжала утверждать, что представленная ею в рекламе информация находится под конституционно-правовой защитой и не относится к "коммерческой речи", обратилась в Верховный суд США <3>, но он отказал в истребовании материалов дела, поэтому стороны в результате уладили спор во внесудебном порядке. Данное решение еще раз продемонстрировало, что провести границу между теми видами речи, которые способствуют вкладу в дискуссию по общественно значимым вопросам, и собственно "коммерческой речью", нацеленной на получение выгоды на рынке, очень сложно.

--------------------------------

<1> Posner R.A. Free Speech in an Economic Perspective, Aspen Publishers, 5th edn. (1998).

<2> Marc Kasky v. Nike, Inc., et al., 27 Cal. 4th 939.

<3> Nike v. Kasky, 539 U.S. 654 (2003).

 

Тем не менее именно этот критерий часто является определяющим. Посмотрим на факты дела "Якубовский (Jacubowski) против Германии" <1>. Журналист Якубовский распространял вырезки и листовки негативного содержания о PR-агентстве, в котором он работал, за что и был уволен. Тогда он описал свое увольнение в 13 статьях, опубликованных в различных газетах, отметив плохое финансовое состояние агентства и отказы от его услуг со стороны ряда клиентов, недовольных качеством услуг и недостатком у агентства технических возможностей и помещений. Вскоре после этого заявитель основал свое собственное агентство по связям с общественностью. Суды Германии, рассматривавшие его дело по иску прежнего работодателя, пришли к выводу, что он нарушил положения законодательства о недобросовестной конкуренции. Европейский суд согласился с выводами внутригосударственных судов, признав, что распространенная информация непосредственно касалась бизнеса и что Якубовский нарушил требования национального законодательства о недобросовестной конкуренции, и суды Германии не переступили за отведенную им границу усмотрения. Соответственно, в отношении заявителя не было допущено нарушения статьи 10 Конвенции.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда от 23 июня 1994 г., жалоба N 15088/89.

 

Но, пожалуй, самым примечательным является дело "Стил и Моррис (Steel and Morris) против Соединенного Королевства", рассмотренное Европейским судом в 2005 году <1>. Спор участников движения "Лондон Гринпис" Д. Морриса и Х. Стил с гигантской корпорацией "Макдоналдс" (или, как его сразу же окрестили, "спор Давида с Голиафом") начался в 1986 году и продолжался до 2005 года. Рядовой сотрудник почты Д. Моррис и озеленитель Х. Стил были обвинены в клевете в связи с распространением листовок, в которых осуждалась политика "Макдоналдса" в области найма и условий труда. Листовка называлась "Что не так с "Макдоналдсом?". Корпорацию критиковали за то, что она причастна к голоду в странах третьего мира, тратит огромное количество зерна и воды, разрушает тропические леса ядохимикатами и занимается колонизацией, продает нездоровую пищу, добавляет в нее искусственные добавки и химикаты, эксплуатирует образы детей в своей рекламе, имеет отношение к негуманному обращению с животными, эксплуатирует своих работников и запрещает создание профсоюзов.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда от 15 февраля 2005 г., жалоба N 68416/01.

 

В судах Соединенного Королевства ответчиков попросили привести доказательства по каждому из указанных в листовке обвинений. Они привели в суд 180 свидетелей, которые должны были подтвердить их утверждения о ядовитых составляющих еды, об отсутствии дополнительной оплаты сотрудникам за сверхурочные часы, о попытках корпорации внедрить своих "шпионов" в ряды "Лондон Гринпис", а также по поводу объемов вторичной переработки используемого сырья.

В 1997 году активисты-экологи все же проиграли процесс, в котором судья, хотя и отметил соответствие действительности ряда приведенных в листовках сведений, признал диффамационными ряд других. "Макклеветники", как их прозвали в прессе, обратились в Европейский суд с жалобой на нарушение их права на свободу выражения мнения и на отсутствие равенства сторон в доступе к правосудию, поскольку межнациональную корпорацию представляли лучшие адвокаты Англии, в то время как они сами оказались без юридической поддержки. Корпорация "Макдоналдс" потратила на процесс несколько миллионов фунтов стерлингов, в то время как Х. Стил и Д. Моррис - всего около 30 000. Отсутствие средств на вызов всех необходимых свидетелей, например из Южной Америки, которые могли бы подтвердить обвинения в загрязнении тропических лесов, сказалось на том, что не все изложенные в буклете позиции удалось подтвердить доказательствами. В феврале 2005 года Европейский суд установил нарушение прав двух заявителей на свободу выражения и права на справедливое судебное разбирательство. Он отметил несовершенство законодательства Соединенного Королевства, которое не позволяло критиковать крупнейшие корпорации в интересах общественности даже тогда, когда внимание привлекалось к причинению вреда окружающей среде или влиянию проводимой ими политики в области труда на жизнь рядовых работников. Постановление Европейского суда придало новые силы участникам протестных движений, вступившим в борьбу с крупнейшими транснациональными корпорациями за право критиковать их деятельность либо последствия проводимой ими экономической политики.

19 июля 2011 г. Европейский суд вынес Постановление по делу "Уй (Uj) против Венгрии" <1>, в котором журналист обжаловал свое привлечение к ответственности за клевету в связи с критикой в печати качества известной марки венгерского вина, производимого на государственном предприятии T. Zrt. В статье он написал, что "сотни тысяч венгров пьют это дерьмо с гордостью" при том, что его цена завышена как минимум вдвое, поскольку оно выпускается государственным предприятием, которое вместо того, чтобы согласиться на иностранные инвестиции и смену собственника, начинает пугать население тем, что иностранцы все разрушат и национальная гордость исчезнет. Суды Венгрии решили, что данная фраза является оскорбительной и нарушает право производителя вина на добрую репутацию. Журналист был привлечен к ответственности за клевету в соответствии с положениями Уголовного кодекса Венгрии. Европейский суд напомнил, что статья 10 Конвенции распространяется не только на "информацию" и "идеи", которые воспринимаются благосклонно или рассматриваются как неоскорбительные, но и на те, которые могут встречаться с неодобрением, шокировать или вызывать беспокойство. "Использование вульгаризмов, - указал Европейский суд в своем Постановлении, - не является решающим при оценке словесных нападок, поскольку может служить чисто стилистическим целям... Стиль как форма выражения мнения составляет часть коммуникации и в качестве таковой находится под защитой наравне с содержанием выражения". К тому же, как отметил Европейский суд, существует разница между моральным вредом, который наносится репутации физического лица и связан с умалением человеческого достоинства, и репутационным вредом, нанесенным компании, не имеющим морального измерения. Указанную позицию Европейского суда следует отметить особо, поскольку в российской судебной практике намечалась тревожная тенденция присуждать значительные суммы за репутационный вред, причиненный коммерческим структурам критикой их деятельности или оказываемых ими услуг. В рассматриваемом деле имело место выражение мнения, причем в виде оценочного суждения, а не утверждения о факте. Основной целью статьи было не причинение вреда репутации предприятия, а привлечение внимания к неэффективности государственного управления данным предприятием. Точка зрения журналиста на политику государства в области поддержки национальных традиций, на роль иностранных инвестиций и частного предпринимательства представляла общественный интерес, и он имел право выразить ее даже в провоцирующей форме. В результате в этом деле Европейским судом было признано нарушение статьи 10 Конвенции - права на свободу выражения мнения.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда от 19 июля 2011 г., жалоба N 23954/10.

 

Подводя итог, можно отметить определенный сдвиг в практике Европейского суда по спорам, связанным с критикой коммерческой деятельности или производимых товаров. Простор для свободы усмотрения государств сужается, и в поиске баланса между общественным интересом и защитой прав предпринимателей на сохранение деловой репутации Европейский суд все чаще отдает предпочтение праву на свободу выражения мнения. Однако основным критерием продолжает оставаться изучение цели и контекста публикации. Европейский суд однозначно не находит нарушения статьи 10 Конвенции при наложении внутригосударственными судами ответственности за недобросовестную конкуренцию при использовании в антирекламе или общественных кампаниях против группы товаров и услуг конкретной марки или легко идентифицируемого символа, связанного с определенным производителем. В то же время, как и по другим категориям дел, связанных со свободой выражения, он настаивает на том, чтобы национальные суды проводили различие между утверждениями о фактах, которые могут быть подвергнуты проверке на их соответствие действительности, и оценочными суждениями. Учитывается и то, от кого исходит информация: от журналистов или общественных организаций, не являющихся участниками рынка, либо от коммерческих структур, преследующих не столько общественный, сколько собственный интерес в устранении конкурентов.

 

 

ПРАВА ЮРИДИЧЕСКИХ ЛИЦ ПРИ ПРОВЕРКАХ АНТИМОНОПОЛЬНЫМИ ОРГАНАМИ: ПРАКТИКА ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

Права юридических лиц при проверках антимонопольными органами: практика Европейского суда по правам человека

 

В статье анализируется практика Европейского суда по правам человека, касающаяся проведения обысков в офисах компаний при проверках антимонопольными органами. Проведение антимонопольных расследований часто требует сохранения конфиденциальности мероприятий, быстрого реагирования на появившиеся подозрения и внезапности действий для того, чтобы доказательства не были уничтожены компаниями, которые нарушают свободную конкуренцию на рынке. В связи с этим предварительное судебное одобрение на проведение обыска не всегда удается получить, что может нарушать стандарты, сформированные в практике Европейского суда. В статье анализируются дела, касающиеся проведения обысков в компаниях и изъятия документов, в том числе и в рамках антимонопольных расследований. На основании обобщения практики Европейского суда формируется перечень требований к процессу, связанному с обыском и изъятием документов, для того, чтобы он не приводил к нарушению положений Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод.

 

Ключевые слова: обыски в компаниях, антимонопольное расследование, жалобы компаний в Европейский суд, юридические лица в Европейском суде, статья 8 Конвенции, "Дельта Пекарни", дело "Компании "Винчи Конструксьон" и "Жэ-Тэ-Эм Жени Сивиль э Сервис" против Франции".

 

This article contains an analysis of the case-law of the European Court of Human Rights concerning searches made during antitrust investigations. Investigations into the fight against monopolisation typically require a high level of secrecy and a quick reaction to alleged illegal activities in order to prevent evidence from being destroyed by the companies which allegedly hold unfair competition. Due to this reason, preliminary judicial approval of search is not always obtained, which in some cases may lead to a violation of the Convention. This article contains an analysis of various cases related to searches in companies' offices and document seizures, including those made in the course of antitrust investigations. On the basis of this analysis a list of protocols for searches and document seizures is provided which, if followed, would bring the investigation within the Convention for searches.

 

Key words: searches in companies' offices, antitrust investigations, companies' applications to ECHR, Article 8 of the Convention, case "Vinci Construction et GTM Genie Civil et Services v. France".

 

ВВЕДЕНИЕ

 

В настоящее время ведется серьезная борьба с монополиями ради обеспечения свободной конкуренции, для поддержания здоровой экономики стран. Компании, участвующие в сговорах, жестко наказываются: они штрафуются на сотни тысяч евро и должны выплачивать процент от своей выручки на рынке, на котором совершено антимонопольное правонарушение <1>.

--------------------------------

<1> См., например, статью 14.31 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях.

 

Европейскому суду по правам человека (далее - Европейский суд) не раз приходилось рассматривать вопросы, связанные с проведением антимонопольных расследований. В таких случаях предположительными жертвами нарушений прав человека являются компании. Уже никого не удивляет, что компании пользуются правами, закрепленными в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция) <1>.

--------------------------------

<1> Практическое руководство по критериям приемлемости, Совет Европы / Европейский суд по правам человека, 2014 год.

 

В отношении охраны конкуренции нарушения со стороны антимонопольных органов часто связаны с проведением обысков в офисах или на объектах компаний и изъятием документов (в том числе электронных документов компании, ее партнеров и клиентов и электронных писем сотрудников).

 

ПРИМЕНЕНИЕ СТАТЕЙ 6 И 8 КОНВЕНЦИИ ПРИ ПРОВЕДЕНИИ ОБЫСКОВ

 

При проведении обысков в офисах компаний могут быть нарушены права, гарантированные статьями 6 и 8 Конвенции: право на справедливое судебное разбирательство и право на уважение жилища и корреспонденции.

В отношении жалоб на нарушения статьи 6 Конвенции при проведении обысков компании жалуются в Европейский суд на отсутствие возможности обжаловать в национальном суде действия властей при проведении обыска. На основании статьи 8 Конвенции обжалуется вмешательство в право на жилище и иногда в право на корреспонденцию.

"Ранее большинство жалоб на основании статьи 8 Конвенции касалось существа решения, принятого на внутригосударственном уровне... В настоящее время заявители все чаще пытаются оспорить процедуры принятия решений, а наличие процессуальных обязательств в соответствии со статьей 8 Конвенции является устоявшимся фактом в прецедентной практике... Процессуальные гарантии статьи 8 Конвенции пересекаются в какой-то степени с процессуальными гарантиями статьи 6 Конвенции, и существует тенденция к тому, чтобы Европейский суд рассматривал этот вопрос с точки зрения статьи 8 Конвенции, только импортируя важнейшие аспекты статьи 6 Конвенции. Однако он может рассматривать, что он иногда и делает, жалобы со ссылкой на статью 6 Конвенции отдельно" <1>.

--------------------------------

<1> Право Европейской конвенции по правам человека / Харрс, О'Бойл и Уорбрик [пер. с англ.]. М.: Развитие правовых систем, 2016. С. 722 - 723.

 

ПОЧЕМУ СТАТЬЯ 8 КОНВЕНЦИИ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ НА ОБЫСКИ В КОМПАНИЯХ

 

Статья 8 Конвенции содержит следующие положения:

"Право на уважение частной и семейной жизни

1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.

2. Не допускается вмешательства со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц".

Вопрос о том, может ли статья 8 Конвенции применяться к служебным помещениям и офисам, в которых осуществляется профессиональная деятельность (далее - офисы), подробно рассматривался Европейским судом в деле "Нимиц (Niemietz) против Германии" <1>. Это дело касалось обыска в офисе юриста. Власти Германии считали, что статья 8 Конвенции не применяется к обыскам в офисах, однако Европейский суд отклонил доводы властей государства-ответчика по следующим основаниям.

--------------------------------

<1> Постановление от 16 декабря 1992 г., жалоба N 13710/88.

 

"Личная жизнь" включает возможность устанавливать и развивать отношения с другими людьми. Данные отношения могут появляться как в сфере профессиональной деятельности, так и за ее пределами (то есть интимная часть жизни личности). Из этого фактора личной жизни (возможности устанавливать отношения с другими людьми) очень сложно исключать отношения, которые возникают в сфере профессиональной деятельности, поскольку непонятно, где проходит грань между профессиональной деятельностью и интимной частью личной жизни. Уважение личной жизни человека должно распространяться и на ту ее часть, которая касается его профессиональной деятельности.

Кроме того, чаще всего именно в сфере профессиональной деятельности люди устанавливают и развивают отношения с другими (что, как указано выше, является элементом личной жизни), а у людей творческих профессий часто вообще невозможно отделить их профессиональную жизнь от интимной сферы личной жизни.

Более того, если в английском языке слово "home" обозначает жилище человека, то во французском "domicile" означает местонахождение и может быть применено как к индивидам, так и к компаниям. Следовательно, если брать французский текст Конвенции (который также является официальным текстом), то можно легче прийти к выводу о том, что офисы компаний подпадают под защиту статьи 8 Конвенции.

Еще один аргумент таков: профессиональной деятельностью можно заниматься дома, а в офисе можно заниматься личными делами. Соответственно, если проводить разделение между офисом и домом с точки зрения применения статьи 8 Конвенции, то появится огромное количество спорных и сложных ситуаций и может возникнуть путаница. Основная задача статьи 8 Конвенции - ограничить своевольное и бесконтрольное вмешательство властей в жизнь частных лиц. При этом возможность вмешательства у государств остается на основании условий, перечисленных в пункте 2 статьи 8 Конвенции. Европейский суд отметил, что поскольку при осуществлении вмешательства власти пользуются определенной степенью усмотрения относительно необходимости вмешательства и его пределов, то в отношении компаний такие пределы усмотрения властей могли бы быть более широкими. Власти государств-ответчиков часто приводят довод о том, что степень охраны прав в отношении компаний меньше, а степень усмотрения властей при вмешательстве, осуществляемом в отношении компаний, шире, чем в отношении жилища частных лиц.

Последним аргументом Европейского суда при анализе вопроса о том, относятся ли требования Конвенции о невмешательстве властей в право на жилище, было указание на то, что при обыске в данном конкретном деле ("Нимиц против Германии") просматривалась корреспонденция, находившаяся в офисе. Если статья 8 Конвенции и говорит о вмешательстве в "личную" жизнь, то в отношении корреспонденции в тексте статьи данное прилагательное не используется, а, следовательно, просмотр властями любой корреспонденции (как личной, так и профессиональной) затрагивает статью 8 Конвенции.

Отдельно следует отметить, что Европейский суд неоднократно отмечал, что офисом является не только официально зарегистрированный адрес компании, но и любые другие помещения, в которых осуществляется ее деятельность, в том числе помещения филиалов и обособленных подразделений <1>.

--------------------------------

<1> См., например, Постановление Европейского суда по делу "Компания "Сен-Поль Люксембург С.А." (Saint-Paul Luxembourg S.A.) против Люксембурга" от 18 апреля 2013 г., жалоба N 26419/10, § 37.

 

ТЕСТ

 

При оценке вмешательства в права компаний-заявительниц Европейский суд использует стандартный тест, состоящий из трех элементов.

(i) Наличие вмешательства со стороны государства.

Европейский суд оценивает жалобу заявителя и ответ властей на предмет того, действительно ли в офисе или других объектах компании государственные органы проводили обыски и изымали документы.

(ii) Законность вмешательства.

Законность вмешательства определяется тем, насколько действия властей при проведении обыска были основаны на законе. Под законом Европейский суд понимает любые нормативно-правовые акты, которые регулируют те или иные правоотношения. К закону предъявляются определенные требования: он должен быть доступным, то есть опубликованным. В практике Европейского суда имеются дела, когда вмешательство властей в права человека происходило на основании внутренней инструкции какого-либо государственного органа, которая не была доступна для ознакомления любым лицам <1>. Подобное вмешательство признается Европейским судом не основанным на законе, вследствие этого он устанавливает нарушение прав человека.

--------------------------------

<1> См., например, Постановление Европейского суда по делу "Силвер и другие (Silver and Others) против Соединенного Королевства" от 25 марта 1983 г., жалобы N 5947/72 и другие, § 87 - 88.

 

Норма, содержащаяся в законе, должна быть сформулирована с достаточной степенью точности и позволять применяющему ее лицу понимать ее содержание <1>. Например, в некоторых российских делах Европейский суд находил нарушение статьи 8 Конвенции в случаях обысков, которые проводились на основании Федерального закона от 25 июля 1998 г. N 130-ФЗ "О борьбе с терроризмом", поскольку положения данного Закона были слишком широкими, а полномочия, которые он предоставлял лицам, проводившим обыски, не были четко определены, и, кроме того, не было установлено четкого правила, как эти полномочия могут быть использованы <2>. Исходя из этого Европейский суд пришел к выводу, что обыски, проводимые на основании указанного Закона, не отвечали требованию законности.

--------------------------------

<1> См. подробнее: Право Европейской конвенции по правам человека. С. 684.

<2> См.: Постановление Европейского суда по делу "Эсмухамбетов и другие (Esmukhambetov and Others) против Российской Федерации" от 29 марта 2011 г., жалоба N 23445/03, § 176 (см.: Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2012. N 4); Постановление Европейского суда по делу "Имакаева (Imakayeva) против Российской Федерации", жалоба N 7615/02, ECHR 2006-XIII, § 188 - 189 (см.: Российская хроника Европейского суда. 2008. N 2).

 

(iii) Необходимость вмешательства в демократическом обществе.

После того, как Европейский суд проверит первые два условия вмешательства (его наличие и законные основания), он переходит к третьему этапу рассмотрения: было ли вмешательство необходимо в демократическом обществе.

При анализе данной части теста раскрываются все требования, выработанные в практике Европейского суда, в отношении проведения обысков. Необходимыми считаются действия властей, которые отвечают острой или важной общественной потребности. Кроме того, имеет значение то обстоятельство, чтобы они были пропорциональны установленной законной цели <1>. Когда Европейский суд оценивает необходимость проведенных действий, он учитывает, что власти обладают определенными пределами усмотрения (полем для маневра). Однако цели, которыми оправдывается вмешательство в права, должны толковаться в узком смысле, и то, что они действительно присутствуют в конкретном деле, должно быть достоверно установлено <2>.

--------------------------------

<1> См., например, Постановление Европейского суда по делу "Смирнов (Smirnov) против Российской Федерации" от 7 июня 2007 г., жалоба N 71362/01, § 43 (см.: Российская хроника Европейского суда. 2008. N 2).

<2> Там же.

 

В своих постановлениях Европейский суд неоднократно указывал, что власти могут проводить обыски с целью собрать доказательства правонарушений. Но не всегда причины, которые приводят к необходимости или желанию собрать определенные доказательства, являются обоснованными и достаточными. Доводы органа, намеренного провести обыск, о причинах такой необходимости должны быть серьезными и убедительными, простой ссылки на имеющиеся подозрения недостаточно, нужно, чтобы подозрения были подкреплены фактами и доказательствами. Оценку доводов необходимости обыска в конкретном случае должен проводить внутригосударственный суд (см. подробнее об этом в разделе (iii), в части статьи "Судебный контроль post-factum"). Его роль заключается в том, чтобы оценить эти доводы и, положив их на одну чашу весов, определить, насколько они перевешивают требование защиты прав человека от произвольного вмешательства. Если имеющихся доказательств недостаточно, возникает вопрос о нарушении статьи 8 Конвенции. В одном из недавних дел против Российской Федерации, касающемся проблематики обыска в офисах компаний <1>, Европейский суд установил нарушение статьи 8 Конвенции, поскольку обыск проводился для целей изъятия образцов подписи и оригинала доверенности. При этом проводивший расследование орган никогда не пытался запрашивать данные документы у подозреваемого, а ведь можно было попробовать сначала получить их без обыска.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда по делу "Рожков (Rozhkov) против Российской Федерации (N 2)" от 31 января 2017 г., жалоба N 38898/04.

 

Когда Европейский суд анализирует пропорциональность вмешательства властей в права лиц, он прежде всего выясняет, существуют ли в законодательстве гарантии против злоупотребления со стороны властей, которыми бы лицо могло воспользоваться, чтобы защитить свои права. Вторым этапом является исследование Европейским судом обстоятельства конкретного дела с целью установить, было ли вмешательство пропорционально цели, ради которой оно осуществлялось. В частности, изучаются (1) имеющиеся подозрения и доказательства, которыми подтверждается необходимость провести обыск, (2) объем действий, которые разрешено проводить оперативным сотрудникам при обыске, включая присутствие независимых наблюдателей, (3) как влияет обыск на работу и репутацию лица, у которого он проводится <1>.

--------------------------------

<1> См.: Постановление Европейского суда по делу "Рожков (Rozhkov) против Российской Федерации (N 2)" от 31 января 2017 г., жалоба N 38898/04, § 44.

 

ГАРАНТИИ ПРИ ПРОВЕДЕНИИ ОБЫСКОВ

 

На основании практики Европейского суда сформированы гарантии против злоупотребления властей, которые должны быть доступны лицам, в чьи права осуществляется вмешательство. Эти гарантии (основаны на трех блоках, описанных ниже) выражаются в форме определенных требований к процедурам, связанным с вмешательством в права, закрепленные в Конвенции.

(i) Предварительный судебный контроль.

Первый блок гарантий заключается в том, что любые действия государственных органов могут осуществляться только при наличии контроля со стороны независимого органа (которым чаще всего является суд). Поэтому при вмешательстве в форме обыска требуется судебное решение, в котором содержится оценка целесообразности проведения обыска на основании представленных подозрений и подтверждающих их документов. Например, в деле "Компании "Винчи Конструксьон" и "Жэ-Тэ-Эм Жени Сивиль э Сервис" против Франции" <1>, в котором среди заявительниц была одна из крупнейших французских компаний, обслуживающая транспортную инфраструктуру почти в 100 странах мира, судебное решение, одобряющее проведение обыска антимонопольным органом, было изложено на 15 страницах с указанием всех доказательств, касавшихся имеющихся у антимонопольного органа подозрений о нарушении компанией норм о конкуренции. Пример непропорциональности решения о вмешательстве преследуемым целям (исходя из обстоятельств конкретного дела) можно найти в делах "Смирнов против Российской Федерации" и "Компания "Сен-Поль Люксембург С.А." против Люксембурга", правда, они не касаются антимонопольных расследований, поэтому не будем подробно останавливаться на них.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда по делу "Компании "Винчи Конструксьон" и "Жэ-Тэ-Эм Жени Сивиль э Сервис" (Vinci Construction et GTM Genie Civil et Services) против Франции" от 2 апреля 2015 г., жалобы N 63629/10, 60567/10.

 

Судебное решение, одобряющее обыск, также должно содержать информацию о том, что конкретно будут искать и при необходимости изымать проводящие расследование органы. При отсутствии четкого определения периметра поиска антимонопольные органы могут заявлять о наличии подозрений в отношении любой компании без существования в действительности таких подозрений, проводить обыски, изымать все документы компании и потом искать в них что-нибудь, что может являться основанием для привлечения компании к ответственности. Подобная практика (названная в особом мнении судей по делу "Компании "Винчи Конструксьон" и "Жэ-Тэ-Эм Жени Сивиль э Сервис" против Франции" "информационной рыбалкой") недопустима, и поэтому требуется определение того, какие документы будут разыскиваться при проведении обыска и почему их будут искать <1>. В указанном особом мнении также отмечается, что четкое определение того, что является предметом поиска, должно помогать проведению более точечного обыска: если, как указано в особом мнении, разыскивается ружье, то не разрешается открывать маленькие ящички.

--------------------------------

<1> Особое совпадающее мнение судьи Зупанчича к Постановлению Европейского суда по упоминавшемуся выше делу "Компании "Винчи Конструксьон" и "Жэ-Тэ-Эм Жени Сивиль э Сервис" против Франции".

 

Например, подобные нарушения имели место в деле, связанном с жалобой на обыск пекарни "Дельта" <1>. В отношении ее проводилось антимонопольное расследование, в результате которого пекарня была оштрафована на 2 миллиона евро (потом, при пересмотре решения, штраф был сокращен вдвое, но решение оспорено компанией, и исход спора и окончательный размер штрафа неизвестны). В деле пекарни уведомление об открытии административного расследования не содержало ни данных, ни указания на какие-либо документы, в которых бы подтверждались подозрения в ценовом сговоре. До начала проведения обыска (то есть до начала вмешательства властей в права, закрепленные статьей 8 Конвенции) ни цели обыска, ни его причины, которые могли бы быть объективно проверены каким-либо независимым органом, нигде не фигурировали. Сама цель проведения обыска и причины, побудившие антимонопольный орган его провести, изложены лишь в протоколе обыска, который был составлен уже после его проведения. При таком подходе получается, что для проведения обыска в офисе компании достаточно открыть административное расследование.

--------------------------------

<1> См.: Постановление Европейского суда по делу "Компания "Дельта Пекарни А.С." (Delta Pekarny A.S.) против Чешской Республики" от 2 октября 2014 г., жалоба N 97/11).

 

В довольно старом французском деле <1> компания-заявительница жаловалась на проведенный обыск с изъятием большого количества документов в рамках антимонопольного расследования в отношении 56 крупных строительных компаний, в офисах которых одновременно были проведены обыски. Законодательство того времени (1985 год) не предусматривало необходимости получения одобрения запланированного обыска независимым контролирующим органом. На основании этого Европейский суд нашел нарушение статьи 8 Конвенции.

--------------------------------

<1> См.: Постановление Европейского суда по делу "Компания "Сосьете Кола эст" и другие (Societe Colas Est and Others) против Франции" от 16 апреля 2002 г., жалоба N 37971/97.

 

Бывают случаи, когда обыск необходимо провести срочно и без предупреждения с целью сохранить и получить документы, которые могут служить доказательством. В таком случае возможно проведение обысков без предварительного судебного одобрения, но с последующим судебным контролем. В этой ситуации последующий контроль должен быть более тщательным, чтобы компенсировать отсутствие контроля до начала вмешательства <1>.

--------------------------------

<1> См.: упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Компания "Дельта Пекарни А.С." против Чешской Республики", § 88.

 

(ii) Закрепление в документах проводимых действий.

Второй блок гарантии предусматривает, что процедура обыска и изъятия документов должна быть четко и детально запротоколирована. Всегда обязательно должен составляться список изъятых документов. Компания, документы которой изымаются, должна иметь возможность ознакомиться с их содержанием перед их изъятием, чтобы иметь возможность затем оспорить обоснованность изъятия.

Например, обыски и изъятия документов, проводимые Европейской комиссией в рамках антимонопольных расследований, основываются на следующих правилах. До изменения процедуры проводившие расследование представители властей знакомились с электронными документами, в том числе и с электронной почтой, в месте проведения обыска. Интересующие их документы распечатывались и копии передавались компании, в офисе которой проходил обыск. Представители компании могли на месте оспаривать изъятие документов, на которые распространяется адвокатская тайна, если они при этом могли представить весомые и документарно подтвержденные аргументы в пользу своей позиции. В марте 2013 года эта процедура изменилась и теперь осуществляется следующим образом <1>. В массиве данных электронных документов компании, в отношении которой проводятся обыск и изъятие, выполняется поиск по ключевым словам при помощи специальных программ и приложений. Нужные документы копируются на съемный носитель информации (жесткий диск или флешку), компании передаются детальный список таких документов и их копии на электронном носителе. В конце обыска все данные компании полностью стираются со всех устройств, принадлежащих проводящему расследование органу. Если поиск нужных документов занимает несколько дней, то в конце дня массив данных, в котором еще не осуществлялся поиск, копируется на флешку, которая убирается в конверт, который опечатывается. При вскрытии конверта на следующий день присутствуют представители компании.

--------------------------------

<1> Explanatory note on Commission inspections pursuant to Article 20(4) of Council Regulation No 1/2003, версия от 11 сентября 2015 г.

 

Перечень изъятых документов должен быть четкий и подробный. Например, в деле "Компании "Винчи Конструксьон" и "Жэ-Тэ-Эм Жени Сивиль э Сервис" против Франции" Европейский суд отклонил довод компании-заявительницы о том, что изъятия документов носили массовый и неизбирательный характер. Вывод Европейского суда был основан на изучении списка изъятых документов, в котором указывались имена файлов, их расширения, их местонахождение и распечатка <1>.

--------------------------------

<1> См. упоминавшееся выше дело "Компании "Винчи Конструксьон" и "Жэ-Тэ-Эм Жени Сивиль э Сервис" против Франции", § 77.

 

В практике Европейского суда возникали вопросы, связанные с изъятием при обысках документов, охватываемых адвокатской тайной <1> и личной перепиской сотрудников компаний.

--------------------------------

<1> См., например, Постановление Европейского суда по делу "Петри Саллинен и другие (Petri Sallinen and Others) против Финляндии" от 27 сентября 2005 г., жалоба N 50882/99.

 

Особое отношение к документам, охватываемым адвокатской тайной, обусловлено правом не свидетельствовать против самого себя <1>. Изъятые документы, в которых содержатся переписка с юристами или юридические заключения, не могут являться доказательством вины компании в совершении нарушения. Однако на практике данное требование может не соблюдаться. В переписке с юристами контролирующий орган может найти основания для инициирования новой проверки и проведения новых обысков с целью поиска нужных ему доказательств. Подобная практика не соответствует принципам, сформированным в области защиты прав человека.

--------------------------------

<1> См.: Постановление Европейского суда по делу "Андре и другие (Andre and Others) против Франции" от 24 июля 2008 г., жалоба N 18603/03, § 41.

 

Так, в австрийском деле, касающемся обысков в офисе холдинговой компании и ее акционера (который был юристом) в связи с подозрениями на незаконную торговлю медикаментами <1>, при обыске изымались документы как на бумажных, так и на электронных носителях. Хотя при этом для контроля за содержанием изымаемых документов присутствовал представитель адвокатской палаты (чтобы не изымались документы, касающиеся других клиентов), он был занят контролем за бумажными документами и не мог контролировать содержание изымаемых электронных документов. Заявитель утверждал, что изъятые бумажные документы в основном являлись копиями изъятых электронных документов. Власти вернули заявителю часть бумажных документов, на которые распространяется адвокатская тайна, но не возвращали и не сообщали об уничтожении электронных документов. Кроме того, отчет о том, какие критерии поиска использовались для поиска нужных документов и какие файлы были скопированы и изъяты, не был составлен сразу по окончании обыска, как того требует Уголовно-процессуальный кодекс Австрии. Вследствие этого Европейский суд установил в данном деле нарушение статьи 8 Конвенции.

--------------------------------

<1> См., например, Постановление Европейского суда по делу "Визер и Компания "Бикос Бетайлигунген ГмбХ" (Wieser and Bicos Beteiligungen GmbH) против Австрии" от 16 октября 2007 г., жалоба N 74336/01.

 

(iii) Судебный контроль post-factum.

Третий блок гарантий (судебный контроль post-factum) заключается в том, чтобы лицо, у которого проводится обыск, имело возможность оспорить действия представителей государственного органа и получить обратно документы, изъятые с нарушением установленных правил.

Возможность оспорить должна быть не теоретическая, а весьма практическая, то есть компания должна иметь возможность не только обратиться в суд, но и все ее аргументы должны быть внимательно изучены судом и проанализированы им. При этом могут оспариваться не только сам обыск и изъятия документов, произведенные в ходе его, но и конкретные действия проводивших обыск властей, например по изъятию каких-либо конкретных документов. Компания должна иметь возможность оспорить целесообразность изъятия некоторых документов, и, если суд согласится с доводами компании, данные документы должны быть возвращены компании, а электронные файлы, содержащие их, удалены.

В случаях когда обыск проводился без предварительного судебного контроля, к судебному контролю post-factum предъявляются повышенные требования <1>.

--------------------------------

<1> См. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Компания "Дельта Пекарни А.С." против Чешской Республики", § 88.

 

В практике Европейского суда имеется группа дел, в которых компании, у которых проводились обыски в рамках антимонопольного расследования, жаловались на отсутствие возможности оспорить действия властей при обыске. В таких случаях Европейский суд констатировал нарушение статьи 6 Конвенции (право на справедливое судебное разбирательство) <1>. И даже после реформирования законодательства Франции, в ходе которого была введена возможность обжаловать действия властей при обысках, Европейский суд все равно находил нарушения, поскольку жалоба на конкретные действия при обыске могла быть рассмотрена, только если заявитель оспаривал решение антимонопольного органа, вынесенное после окончания расследования. Отдельно жалоба на какие-то конкретные действия властей при обыске не могла быть подана компанией <2>. Таким образом, заявитель лишался возможности своевременного (оперативного) судебного рассмотрения вопросов, касающихся действий при обыске. Ведь при изъятии документов, составляющих, например, коммерческую тайну, если их изъятие не является целесообразным, компания заинтересована в том, чтобы эти документы ей как можно скорее вернули (или уничтожили их), не дожидаясь исхода рассмотрения спора о конечном результате антимонопольного расследования. Решение по результатам проведения всего расследования может быть принято через несколько лет после обыска, и, соответственно, рассмотрение вопроса о нарушении во время обыска при обжаловании окончательного решения не может считаться своевременным.

--------------------------------

<1> См., например, Постановление Европейского суда по делу "Равон (Ravon) против Франции" от 21 февраля 2008 г., жалоба N 18497/03, § 28 - 35.

<2> См., например, Постановление Европейского суда по делу "Компания "Компани дэ Газ де Петроль Примагаз" (Compagnie des Gaz de Petrole Primagaz) против Франции" от 21 декабря 2010 г., жалоба N 29613/08.

 

В упоминающихся в статье французских делах Европейский суд также указывал, что в связи со спецификой судебных процессов во Франции по оспариванию решения о проведении обыска рассматривать жалобу на действия представителей властей не должен судья, который давал разрешение на проведение обыска <1>. Это связано с тем, что при рассмотрении жалобы на какие-либо действия при обыске потенциально будет изучаться вопрос о пределах разрешенных при обыске действий и изъятий, что непосредственно затронет разрешение на обыск, выданное судьей, и обоснованность санкционированных им действий. В данном случае судье придется оценивать свое собственное решение о разрешении обыска, что не должно происходить на практике.

--------------------------------

<1> См., например, Постановление Европейского суда по делу "Компания "Сосьете Каналь Плюс" и другие (Societe Canal Plus and Others) против Франции" от 21 декабря 2010 г., жалоба N 29408/08, § 42, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Компания "Компани дэ Газ де Петроль Примагаз" против Франции", § 30.

 

ВЫВОДЫ

 

Подводя итоги, можно кратко отметить, что специфика антимонопольных дел заключается в сложности их расследования и необходимости эффекта внезапности для сохранения доказательств, поэтому предварительное судебное разрешение перед проведением обыска часто не удастся получить. В таком случае в решении государственного органа о проведении обыска требуется точное определение, какие документы ищутся и для каких целей, а при проведении обыска изымаемые документы должны быть тщательно описаны. В случае если действия властей при обыске оспариваются в суде, необходим глубокий анализ действий властей и тех целей, которые они преследовали. В случае если потребности проведения обыска не являлись достаточно обоснованными, права жертвы нарушения должны быть восстановлены и ущерб от вмешательства компенсирован.

 

 

ПРАВО НА НАДЕЖДУ: ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПРИЗНАЛ ПРАВО НА ДОЛГОВРЕМЕННЫЕ СВИДАНИЯ ДЛЯ ОСУЖДЕННЫХ К ПОЖИЗНЕННОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ

 

Право на надежду: Европейский суд признал право на долговременные свидания для осужденных к пожизненному заключению

 

Надежда - лекарь каждого страдания.

 

(ирландская пословица)

 

В Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" Большая Палата Европейского суда по правам человека переформулировала стандарт, регулирующий пожизненное лишение свободы в государствах - членах Совета Европы. Установленное по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" обязательство государства проверять законность и обоснованность наказаний в виде пожизненного лишения свободы даже в отношении лиц, не имеющих права на досрочное освобождение, указывает на постепенный переход от кары как цели наказания к социальной реабилитации. Этот подход к уголовному наказанию должен повлиять и на другие аспекты жизни лиц, отбывающих пожизненное лишение свободы. Мы утверждаем, что принцип, вытекающий из Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства", должен иметь широкие последствия для переосмысления прав заключенных, предусмотренных статьей 8 Конвенции. Наше мнение базируется на том, что право на надежду, фактически закрепленное в деле Винтера, подразумевает право всех заключенных на получение пользы от программ социальной реабилитации и, в частности, право на длительные свидания с родственниками, включая свидания заключенных с членами семьи без наблюдения со стороны администрации места лишения свободы и супружеские свидания.

 

Ключевые слова: Европейская конвенция по правам человека, Европейский суд по правам человека, наказания в виде пожизненного лишения свободы, место отбывания наказания, право на уважение личной и семейной жизни.

 

With Vinter v. United Kingdom the Grand Chamber of the European Court of Human Rights recently re-defined the standard governing whole-life imprisonment in the Member States of the Council of Europe. The obligation found in Vinter to review life sentences, even those without parole, points to a gradual shift from retribution to rehabilitation, which must affect other aspects of the life of individuals serving whole-life tariffs. We argue that the principle irradiating from Vinter should reach even further and redefine prisoners' rights under art. 8. Our claim is that the notion of the right to hope implies all prisoners' right to benefit from rehabilitation programmes, and in particular to enjoy long-term family visits, including unsupervised visits by family members of the inmate and conjugal visits.

 

Key words: the European Convention on Human Rights, the European Court of Human Rights, the penalty of life imprisonment, the place of serving punishment, the right to respect for personal and family life.

 

1. ВСТУПЛЕНИЕ

 

Пожизненное лишение свободы - это самое суровое уголовное наказание в Европе <1>, поэтому неудивительно, что вопрос о нем часто попадает на рассмотрение Европейского суда по правам человека (далее - Европейский суд). В Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" <2> Европейский суд изменил стандарт, регулирующий режим пожизненного лишения свободы в государствах - членах Совета Европы. В этом деле Европейский суд дал оценку норме английского права, согласно которой особо опасные преступники могут осуждаться на пожизненный срок без возможности досрочного освобождения. По мнению Европейского суда, пожизненное лишение свободы необязательно должно быть заключением до конца жизни: такие заключенные должны иметь надежду на его отмену. Лишение их возможности ходатайствовать о пересмотре назначенного им наказания нарушает их право не подвергаться бесчеловечному наказанию. В Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" было установлено, что каждый заключенный, включая осужденных к пожизненному заключению, должен иметь шансы на освобождение из-под стражи, поэтому Европейский суд установил нарушение статьи 3 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция) (запрещение пыток и бесчеловечного обращения или наказания). Эта возможность имеет последствия, которые выходят за рамки применения статьи 3 Конвенции.

--------------------------------

<1> Беларусь является единственной европейской страной, в которой еще существует смертная казнь.

<2> Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" (Vinter and Others v. United Kingdom) от 9 июля 2013 г., жалобы N 66069/09, 130/10 и 3896/10 (здесь и далее ссылки на Постановление Большой Палаты Европейского суда, а не на первоначальное Постановление Палаты Европейского Суда, см. (2012) 55 (E.H.R.R. (здесь и далее имеется в виду Сборник постановлений и решений Европейского суда по правам человека) 34).

 

Стандарт, лежащий в основе Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства", на наш взгляд, призывает к переосмыслению подходов к пожизненному лишению свободы и целям его назначения. Обязанность проверять законность и обоснованность наказания к лишению свободы пожизненно, даже не предусматривающих досрочное освобождение, указывает на постепенный переход от целей наказания как кары к целям социальной реабилитации преступника, что должно повлиять на другие аспекты жизни лиц, отбывающих наказание в виде пожизненного лишения свободы <1>. В порядке дальнейшего применения принципа, установленного в деле "Винтер и другие против Соединенного Королевства", Европейский суд в деле "Трабельси против Бельгии" (Trabelsi v. Belgium) <2> уже признал, что экстрадиция человека в государство, где к нему могут применить лишение свободы пожизненно без возможности досрочного освобождения, является нарушением статьи 3 Конвенции. Этот сдвиг должен повлечь за собой "эффект домино" в отношении других прав, предусмотренных Конвенцией.

--------------------------------

<1> См., например: D. van Zyl Smit, P. Weatherby and S. Creighton. Whole Life Sentences and the Tide of European Human Rights Jurisprudence: What Is to Be Done? (2014) 14 // Human Rights Law Review, 59, 69.

<2> Постановление Европейского суда по делу "Трабельси против Бельгии" (Trabelsi v. Belgium) от 4 сентября 2014 г., жалоба N 140/10. Комитет ООН по правам человека в 2008 году занял противоположную точку зрения (отсутствует нарушение статьи 7 Международного пакта о гражданских и политических правах), см. решение Комитета ООН по правам человека от 12 мая 2008 г. по делу "Вайсс против Австрии" (Weiss v. Austria) (коммуникация N 1821/2008).

 

До вынесения Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" дифференцированное обращение с заключенными пожизненно и другими заключенными, вероятно, могло основываться на важном различии. Первые проведут всю свою жизнь в тюрьме, поэтому средства на программы их социальной реабилитации тратились бы напрасно, поскольку социальная реинтеграция в общество в любом случае не наступит. Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" изменило существующую ситуацию: ограничения прав, которые применяются только к пожизненно заключенным, теперь труднее оправдать. Наше мнение состоит в том, что понятие права на надежду <1> подразумевает право всех заключенных на получение пользы от программ социальной реабилитации и реинтеграции и, в частности, право на длительные свидания с родственниками, включая свидания с заключенным членов его семьи без наблюдения со стороны администрации места лишения свободы и супружеские свидания.

--------------------------------

<1> Судья Пауэр-Форд упоминает право на надежду в своем совпадающем мнении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства": "В Постановлении косвенным образом признается, что надежда является важным и определяющим аспектом человеческой личности. Те, кто совершили наиболее злостные и вопиющие деяния и причинили невыносимые страдания другим людям, тем не менее сохраняют свою базовую человеческую природу и способность изменения характера. Какими бы длительными и заслуженными не были назначенные им наказания в виде лишения свободы, они сохраняют право на надежду, что, возможно, когда-нибудь они искупят грехи, которые они совершили. Они не должны быть полностью лишены такой надежды. Отказ им в праве на надежду будет являться отказом в одном из основополагающих аспектов их человеческой природы, и подобный отказ был бы унижающим".

 

Наше внимание к вопросу о свиданиях заключенных с родственниками может быть объяснено значением этих свиданий для сохранения социальных связей заключенных и их надежды на ресоциализацию. Под свиданиями с родственниками мы имеем в виду свидания заключенных с членами семьи без наблюдения со стороны администрации места лишения свободы, которые включают супружеские свидания, но не ограничиваются ими.

В настоящей статье сначала оценивается право на свидания с родственниками, порядок их предоставления заключенным вообще и заключенным, отбывающим наказания к лишению свободы пожизненно, в частности. Во второй части статьи рассматривается прецедентная практика Европейского суда и выявляются тенденции, указывающие на то, что жесткие ограничения на свидания заключенных с родственниками могут быть несоразмерными целям данных ограничений, и, кроме того, в ней изложены основные положения Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства". В третьей части статьи мы утверждаем, что Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" знаменует революцию, которая должна привести к более решительному применению статьи 8 Конвенции в отношении осужденных к пожизненному заключению. Этот аргумент обосновывается тем, что Постановление Европейского суда по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" является частью более широкой тенденции введения социальной реабилитации заключенных как главной цели лишения свободы пожизненно, и что длительные свидания заключенных с родственниками являются важным компонентом планов социальной реабилитации. Четвертая часть статьи иллюстрирует дело Европейского суда <1>, в котором этот аргумент оказался решающим для установления факта нарушения Конвенции. Наши выводы содержатся в пятой части статьи.

--------------------------------

<1> Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу "Хорошенко против Российской Федерации" (Khoroshenko v. Russia), жалоба N 41418/04 (см.: Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2015. N 9).

 

2. ЕСТЬ ЛИ МЕСТО ДЛЯ СЕМЬИ В ЖИЗНИ ЗАКЛЮЧЕННЫХ К ПОЖИЗНЕННОМУ ЛИШЕНИЮ СВОБОДЫ? ПОДХОД ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА

 

Правовой режим свиданий заключенных, отбывающих пожизненное лишение свободы, с родственниками может быть рассмотрен с двух точек зрения. Во-первых, мы оценим, считает ли Европейский суд лишение заключенных длительных свиданий с родственниками нарушением Конвенции. Во-вторых, мы выявим особые правила и ограничения, применимые к заключенным, отбывающим наказание в виде пожизненного лишения свободы.

(a) Могут ли заключенные требовать для себя длительных свиданий с родственниками?

Жалобы на условия содержания в местах лишения свободы были одними из первых, поданных в Европейскую комиссию по правам человека и Европейский суд <1>. Обычно заявители жаловались, ссылаясь на статьи 3 и 8 Конвенции, среди прочего, на непредоставление свиданий с родственниками. Европейский суд приходил к выводу, что ограничения на длительность и частоту свиданий с родственниками являются вмешательством в права, предусмотренные статьей 8 Конвенции. Тем не менее право на частную и семейную жизнь не является абсолютным, и некоторые акты вмешательства государства в осуществление прав человека не нарушают требований Конвенции, если они оправданны <2>. Например, Европейская комиссия по правам человека постановила по делу "Х против Соединенного Королевства" (X v. United Kingdom) <3>, что тот факт, что охранник мог подслушать разговоры заключенного во время свидания с родственниками, не нарушал Конвенцию. Заключенные также безуспешно жаловались на то, что свидания были очень редкими, во время свиданий они были обязаны носить одежду заключенных <4>, и что свидания записывались камерами видеонаблюдения <5>.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда по делу "Макфили против Соединенного Королевства" (McFeeley v. United Kingdom), (1981) 3 (E.H.R.R.) 161, Постановление Европейского суда по делу "Дания, Норвегия, Швеция и Нидерланды против Греции (греческое дело)" (Denmark, Norway, Sweden and Netherlands v. Greece (The Greek Case)) (1969) Com. Rec., CM Res DH (70) 1.

<2> Правомерные причины для вмешательства государства в осуществление прав человека предусмотрены пунктом 2 статьи 8 Конвенции.

<3> Постановление Европейского суда по делу "Х против Соединенного Королевства" (X v. United Kingdom) от 3 мая 1978 г., жалоба N 8065/77.

<4> См. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Макфили против Соединенного Королевства", с. 91 - 92.

<5> Постановление Европейского суда по делу "Армстронг против Соединенного Королевства" (Armstrong v. United Kingdom), (2003) 36 (E.H.R.R.) 30.

 

Несмотря на то что конкретно эти жалобы не были удовлетворены, следует отметить, что государства не имеют неограниченной свободы усмотрения: оправданными являются только те ограничения, которые применяются в соответствии с законом, преследуют правомерную цель и являются необходимыми в демократическом обществе <1>. Европейский суд может признать факт нарушения статьи 8 Конвенции, когда одно из этих требований не выполнено. Например, в деле "Эстрих против Латвии" (Estrikh v. Latvia) длительные свидания заключенных с родственниками были ограничены в соответствии с внутригосударственными нормативными актами, которые не были доступны общественности <2>. Европейский суд основал свои выводы о нарушении Конвенции в этом деле отсутствием надлежащего регулирования, не вдаваясь в оценку ограничения по существу.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда по делу "Кламецкий против Польши (N 2)" (Klamecki v. Poland) (N 2), (2004) 39 (E.H.R.R.) 7, с. 144.

<2> Постановление Европейского суда по делу "Эстрих против Латвии" (Estrikh v. Latvia) от 18 января 2007 г., жалоба N 73819/01, с. 170 - 174, Постановление Европейского суда по делу "Сари против Турции (N 2)" (Sari v. Turkey) (N 2), (2003) 36 (E.H.R.R.) 44.

 

Чаще всего Европейский суд проверяет, является ли ограничение пропорциональным той цели, которую оно стремится достичь. Для того, чтобы установить правильный баланс, Европейский суд, как правило, рассматривает различные фактические обстоятельства, в том числе продолжительность содержания под стражей <1>, опасность заявителя и характер совершенного им правонарушения <2>, а также убедительность доводов в пользу ограничений <3>.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда по делу "Пьехович против Польши" (Piechowicz v. Poland) от 5 ноября 2002 г., жалоба N 20071/07.

<2> Постановление Европейского суда по делу "Энеа против Италии" (Enea v. Italy), (2010) 51 (E.H.R.R.) 3.

<3> Постановление Европейского суда по делу "Вегера против Польши" (Wegera v. Poland) от 19 января 2010 г., жалоба N 141/07.

 

Свидания заключенных с родственниками включают супружеские свидания, но не ограничиваются ими. У государств широкое усмотрение в сфере их регламентации. В деле "Эпнерс-Гефнерс против Латвии" (Epners-Gefners v. Latvia) Европейский суд

"...с одобрением отметил проводимые реформы в ряде европейских стран в пользу улучшения условий содержания в местах лишения свободы путем облегчения предоставления долгосрочных (также называемых супружеских) свиданий. Однако Европейский суд подчеркнул, что отказ в таком свидании может считаться оправданным в целях предотвращения беспорядков и совершения преступлений по смыслу пункта 2 статьи 8 Конвенции. Европейский суд недавно подтвердил, что Конвенция не обязывает Договаривающиеся Стороны предусматривать такие свидания. Соответственно, это область, в которой Договаривающиеся Стороны пользуются широкими пределами усмотрения при определении мер, которые должны быть приняты для обеспечения соблюдения положений Конвенции с учетом потребностей и ресурсов общества и отдельных лиц..." <1>.

--------------------------------

<1> Постановление Европейского суда по делу "Эпнерс-Гефнерс против Латвии" (Epners-Gefners v. Latvia) от 29 мая 2012 г., жалоба N 73819/01, с. 62.

 

В большинстве жалоб, поданных в Европейский суд, оспариваются отдельные отказы администраций мест лишения свободы удовлетворить просьбу о длительном свидании заключенного с родственниками, а не законодательно закрепленный запрет получить право на свидание <1>. Например, отказ разрешить длительное свидание представляющему опасность и агрессивному заключенному с родственниками может не нарушать требования Конвенции <2>. Вместе с тем норма, запрещающая длительные свидания с родственниками всем заключенным той или иной категории, вряд ли может быть оправданной фактическими обстоятельствами дела <3>. В таком случае Европейский суд может указывать на необходимость законодательных или административных реформ в данной сфере.

--------------------------------

<1> См. упоминавшиеся выше Постановление Европейского суда по делу "Эпнерс-Гефнерс против Латвии", с. 62, Постановление Европейского суда по делу "Эстрих против Латвии", с. 166, а также Постановление Европейского суда по делу "Назаренко против Латвии" (Nazarenko v. Latvia) от 1 февраля 2007 г., жалоба N 76843/01, с. 25.

<2> Постановление Европейского суда по делу "Энеа против Италии" (Enea v. Italy), (2010) 51 (E.H.R.R.) 3, с. 126.

<3> Как опасность заключенного или необходимость сохранения эффективности проводимого расследования.

 

Согласно прецедентной практике Европейского суда закрепленные в законе ограничения права заключенного на получение свидания с родственниками могут быть оправданны в целях "предотвращения беспорядков и совершения преступлений" <1>. Однако безусловное ограничение, которое без разбора применяется ко всем заключенным или категории заключенных, определяемой в абстрактных терминах, вряд ли служит этой цели <2>. Реальный риск нарушающего общественный порядок или преступного поведения можно оценить, только приняв во внимание все обстоятельства каждого конкретного дела <3>. Подводя итоги, можно сказать, что государства пользуются широким усмотрением в регулировании функционирования мест лишения свободы. Однако пределы этого усмотрения не безграничны, общие запреты, которые не учитывают личные обстоятельства заключенных, могут быть признаны несоразмерными.

--------------------------------

<1> Пункт 2 статьи 8 Конвенции. См.: упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Эпнерс-Гефнерс против Латвии", с. 62.

<2> Согласно тому, что указал Европейский суд, "в заключении человек сохраняет свои конвенционные права, поэтому любое ограничение этих прав должно быть обосновано в каждом конкретном случае". См.: Постановление Европейского суда по делу "Диксон против Соединенного Королевства" (Dickson v. United Kingdom), (2008) 46 (E.H.R.R.) 41, с. 68.

<3> Ad hoc (лат.) - здесь: ситуативные, подходящие только для конкретного отдельно взятого случая.

 

В странах Европы можно обнаружить тенденцию в пользу разрешения свиданий любых заключенных, включая осужденных к пожизненному заключению, с членами семьи <1>. Сближение внутригосударственной и международной практик свидетельствует о том, что эта тенденция отражает зарождающийся стандарт <2>. Некоторые органы Совета Европы уже подтвердили, что возможность длительных свиданий должна предоставляться лицам, отбывающим пожизненное лишение свободы, если она предусмотрена и другим заключенным. В данном контексте Европейский комитет по предупреждению пыток и бесчеловечного и унижающего достоинство обращения или наказания (далее - ЕКПП) уже в 2002 году указал, что Украина должна отменить безоговорочный запрет на свидания с родственниками заключенных, осужденных к пожизненному лишению свободы. ЕКПП просил, чтобы обращение с ними было таким же, как с заключенными, отбывающими фиксированные сроки наказания <3>. В 2011 году ЕКПП подтвердил данную точку зрения, подчеркнув, что:

"должны быть предприняты особые усилия, чтобы предотвратить распад семейных связей заключенных, отбывающих наказания к лишению свободы пожизненно. Законодательство Украины продолжает налагать жесткие ограничения на свидания заключенных, приговоренных к лишению свободы пожизненно. Этот подход противоречит общепринятому принципу о том, что преступники, независимо от преступления, за которое они были осуждены, отправлены в место заключения в качестве наказания, а не получение наказания" <4>.

--------------------------------

<1> Дополнительное обоснование этой тенденции содержится в четвертой части настоящей статьи.

<2> См.: K. Dzehtsiarou. European Consensus and Legitimacy of the European Court of Human Rights (Cambridge: CUP, 2015).

<3> Совет Европы, ЕКПП. Доклад Правительству Украины о визите в страну ЕКПП с 10 по 26 сентября 2000 г., документ ЕКПП N 2000 CPT/Inf (2002) 23, §§ 70, 73, 79 и 122.

<4> Совет Европы, ЕКПП. Доклад Правительству Украины о визите в страну ЕКПП с 9 по 21 сентября 2009 г., документ ЕКПП N CPT/Inf (2011) 29, § 92.

 

В Украине был принят закон, реализующий эти рекомендации <1>. В своем Постановлении в деле "Хорошенко против Российской Федерации" Европейский суд сослался на данные рекомендации ЕКПП <2>.

--------------------------------

<1> Были внесены соответствующие изменения, принятые в 2014 году. См. статью 151 Уголовного кодекса Украины. Длительные свидания заключенных с родственниками также установлены в законодательстве Азербайджана, Армении, Латвии, Литвы и других государств Восточной Европы.

<2> Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу "Хорошенко против Российской Федерации", § 33.

 

В ряде случаев сам Европейский суд одобрял, в obiter <1>, законодательные реформы, которыми были введены более либеральные режимы длительных свиданий заключенных с родственниками <2>. В деле "Хорошенко против Российской Федерации" Европейский суд определил новый стандарт и признал не соответствующей Конвенции практику безоговорочных запретов, которые игнорируют личностные характеристики конкретных заключенных. Фактически Европейский суд утверждает своим Постановлением тот стандарт, который применяется в большинстве государств - участниц Конвенции. В прошлом Европейский суд также придерживался данной стратегии. За более чем 10 лет он отмечал, что отсутствие признания прав транссексуалов не приводило к каким-либо выводам о нарушении Конвенции, хотя он неоднократно поощрял реформы в этой области <3>. В итоге эти в конечном счете неэффективные рекомендации преобразовались в установление факта нарушения статьи 8 Конвенции в Постановлении Европейского суда по делу "Гудвин против Соединенного Королевства" (Goodwin v. United Kingdom) <4>. Аналогичным образом поощрение Европейским судом реформ в области регламентации супружеских свиданий заключенных привело к выработке нового стандарта <5>.

--------------------------------

<1> Obiter dictum (лат.) - сказанное мимоходом. Мысль, высказанная в судебном решении попутно, а не в виде решающего мотива, замечания суда, сделанные им "между прочим", по вопросам, которые непосредственно не входят в предмет судебного решения. Это могут быть, например, рассуждения суда о том, как следовало бы поступить, если бы обстоятельства дела были бы другими.

<2> Постановление Европейского суда по делу "Алиев против Украины" (Aliev v. Ukraine) от 29 апреля 2003 г., жалоба N 41220/98, с. 188, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Диксон против Соединенного Королевства", с. 81.

<3> Постановление Европейского суда по делу "Рис против Соединенного Королевства" (Rees v. United Kingdom), (1987) 9 (E.H.R.R.) 56, Постановление Европейского суда по делу "Косси против Соединенного Королевства" (Cossey v. United Kingdom), (1991) 13 (E.H.R.R.) 622, Постановление Европейского суда по делу "Шеффильд против Соединенного Королевства" (Sheffield v. United Kingdom), (1999) 27 (E.H.R.R.).

<4> См.: упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Гудвин против Соединенного Королевства". Европейский суд прибегнул к подобной стратегии в деле "SH против Австрии" в отношении вопроса об искусственном оплодотворении, см.: Постановление Европейского суда по делу "SH против Австрии" (SH v. Austria), (2011) 52 (E.H.R.R.) 6, с. 118. В то время как отсутствует какое-либо нарушение Конвенции в деле "SH против Австрии", Европейский суд ожидает новых событий в этой области и сигнализирует о том, что его прецедентная практика в будущем может измениться.

<5> См.: упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Диксон против Соединенного Королевства", с. 81.

 

(b) Могут ли заключенные к пожизненному лишению свободы требовать для себя длительных свиданий с родственниками?

Второй, имеющий отношение к обсуждаемой теме правовой вопрос состоит в том, как Европейский суд применяет права, предусмотренные статьями 3, 5 и 8 Конвенции, к лицам, отбывающим пожизненное лишение свободы. В течение десятилетий Европейский суд повторял как заклинание то, что карательная и уголовная политика напрямую относятся к сфере усмотрения государств <1>.

--------------------------------

<1> В Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" Европейский суд указал: "В прецедентной практике Европейского суда твердо установлено, что выбор государством конкретной системы уголовного правосудия, включая проверку законности и обоснованности наказания и условий освобождения из заключения, в принципе находится вне сферы надзора Европейского суда, осуществляемого на европейском уровне, при условии, что система не противоречит принципам, изложенным в Конвенции" (с. 104).

 

Это не помешало Европейскому суду вмешаться в некоторые аспекты вопроса о назначении наказания, особенно в отношении длительных наказаний. Доктрина Конвенции как "живого инструмента" <1> дает возможность Европейскому суду отражать в своей прецедентной практике изменения, касающиеся уголовного наказания, которые со временем появились на внутригосударственном и международном уровнях. В целом Европейский суд истолковал применение Конвенции к заключенным с учетом растущего в Европе консенсуса в отношении ключевых пенологических принципов, таких как ориентация на социальную реабилитацию и ресоциализацию заключенных, поддержание их связей с внешним миром <2>.

--------------------------------

<1> См., например: Постановление Европейского суда по делу "V против Соединенного Королевства" (V v. United Kingdom), (2000) 30 (E.H.R.R.) 121, с. 72.

<2> См.: упоминавшееся выше Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства", с. 114.

 

Европейский суд несколько раз оценивал, являются ли длительные сроки лишения свободы, включая лишение свободы вплоть до момента смерти человека, нарушением статьи 3 Конвенции <1>. Соответствующий режим содержания заключенных, отбывающих пожизненное лишение свободы, не находился в центре внимания рассуждений Европейского суда в данных делах, поэтому вынесенные им постановления четко не определяли требуемый Конвенцией стандарт в отношении длительных свиданий заключенных с родственниками. Тем не менее они уточняют основную цель, которую должно преследовать уголовное наказание <2>.

--------------------------------

<1> См.: Постановление Европейского суда по делу "Леже против Франции" (Leger v. France), (2009) 49 (E.H.R.R.) 41, Постановление Европейского суда по делу "Уикс против Соединенного Королевства" (Weeks v. United Kingdom), (1991) 13 (E.H.R.R.) 435, Постановление Европейского суда по делу "Стаффорд против Соединенного Королевства" (Stafford v. United Kingdom), (2002) 35 (E.H.R.R.) 32, Постановление Европейского суда по делу "Уинн против Соединенного Королевства" (Wynne v. United Kingdom), (2004) 38 (E.H.R.R.) 42, Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу "Кафкарис против Кипра" (Kafkaris v. Cyprus), (2009) 49 (E.H.R.R.) 35.

<2> Эти Постановления Суда и закрепленные в них стандарты также стали предпосылкой вынесения Постановления по делу "Хорошенко против Российской Федерации".

 

В Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" Большая Палата Европейского суда пришла к выводу, что наказание к пожизненному лишению свободы, которое не может быть пересмотрено, является нарушением статьи 3 Конвенции. Если пожизненное лишение свободы обязательно заканчивается биологической смертью осужденного, то сам факт заключения может иметь следствием социальную смерть осужденного, делая его ресоциализацию безуспешной и ненужной. В деле "Винтер и другие против Соединенного Королевства" позиция Европейского суда может быть истолкована как отвергающая идею пожизненного лишения свободы как социальной смерти и устанавливающая два принципа, которые не связаны с обстоятельствами данного конкретного дела: во-первых, социальная реабилитация является одной из ключевых целей пожизненного заключения <1>. Во-вторых, государства должны установить механизм, посредством которого индивидуальное поведение лиц, приговоренных к пожизненному лишению свободы, учитывается для целей возможного досрочного освобождения <2>.

--------------------------------

<1> См.: упоминавшееся выше Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства", с. 111.

<2> См.: Там же. С. 112.

 

В Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" Европейский суд указал, что отсутствие каких-либо перспектив для освобождения из заключения или пересмотра приговора к лишению свободы фатально для утверждения о совместимости со статьей 3 Конвенции <1>. Эта невозможность противоречит фундаментальной идее о том, что социальная реабилитация выделяется как одна из важнейших целей наказания к лишению свободы <2>. Пожизненное заключение без права на досрочное освобождение уничтожает цель социальной реабилитации, поскольку поведение заключенного не имеет отношения к его перспективам освобождения из заключения (Европейский суд согласился с Федеральным конституционным судом Германии в том, что необходима социальная реабилитация заключенного и что для целей статьи 3 Конвенции требуется осуществление оценки через пересмотр законности и обоснованности наказания. Если меры социальной реабилитации достигли своей цели, то продолжение заключения более не может быть оправданно. Акцент делается на необходимости пересмотра наказания, а не на пожизненном лишении без досрочного освобождения как таковом). В данном деле Европейский суд осудил подход к пожизненному заключению, который подрывает перспективы социальной реабилитации <3>. Отмечая, что заключенным, которые "по-прежнему представляют опасность для общества" <4>, может быть правомерно отказано в освобождении из заключения, Европейский суд подтвердил, что соображения общественной безопасности могут оправдать назначения наказаний на неопределенные сроки и в этом смысле перевесить планы социальной реабилитации, но в конечном результате у заключенного должна оставаться возможность досрочного освобождения <5>.

--------------------------------

<1> См.: Там же. С. 111.

<2> См.: Там же. С. 115.

<3> См.: Там же. С. 116 - 118.

<4> См.: Там же. С. 108.

<5> См.: N. Mavronicola. Inhuman and Degrading Punishment, Dignity, and the Limits of Retribution (2014) 77 // Modern Law Review 292. P. 303.

 

Если социальная реабилитация является целью каждого наказания <1> независимо от его продолжительности, то возможность досрочного освобождения из заключения является очевидным следствием, так как социальная реабилитация направлена на реинтеграцию человека в общество. Другими словами, Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" определило, что пожизненное лишение свободы является правомерным, только если существует механизм, который позволяет его пересмотреть: ни один заключенный не должен отбывать назначенное ему наказание, зная, что у него нет абсолютно никаких перспектив для освобождения. Для сохранения этой надежды критическое значение имеют программы социальной реабилитации.

--------------------------------

<1> Европейский суд "признает правомерную цель политики прогрессивной социальной реинтеграции лиц, осужденных к лишению свободы. С этой точки зрения он признает правильность мер, таких как временное освобождение, позволяющих социальную реинтеграцию заключенных, даже в тех случаях, когда они были осуждены за насильственные преступления". См.: Постановление Европейского суда по делу "Мастроматтео против Италии" (Mastromatteo v. Italy) от 24 октября 2002 г., жалоба N 37703/97.

 

3. ПРАВО НА НАДЕЖДУ И СВИДАНИЯ С РОДСТВЕННИКАМИ

 

(a) Распространение подхода по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" за пределы действия статьи 3 Конвенции.

В Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" Европейский суд подчеркнул, что право на надежду опирается на человеческое достоинство и поддерживает незаменимую цель социальной реабилитации. Таким образом, социальная реабилитация должна являться руководящим принципом функционирования пенитенциарной системы в целом <1>. Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" косвенно подтверждает, что обеспечение социальной реабилитации является обязанностью Договаривающихся Сторон Конвенции. Эта обязанность сопровождается не только минимальными гарантиями, закрепленными в статье 3 Конвенции. Обязанность содействовать социальной реабилитации может предопределять законность содержания под стражей в соответствии со статьей 5 Конвенции <2>. Мы утверждаем, что данная обязанность также распространяется на права, предусмотренные статьей 8 Конвенции: ограничения семейных прав заключенных должны зависеть от их личных обстоятельств. Европейский суд подтвердил данное положение в своем Постановлении по делу "Хорошенко против Российской Федерации" <3>.

--------------------------------

<1> См.: Van Zyl Smit, Weatherby and Creighton. Whole Life Sentences (2014) 14 // Human Rights Law Review 59. P. 69: "Из-за этого сильного акцента на человеческое достоинство следует, что заключенные, осужденные к лишению свободы пожизненно, теперь должны быть в состоянии требовать в качестве права, что им должны быть предоставлены возможности социального перевоспитания".

<2> Постановление Европейского суда по делу "Джеймс против Соединенного Королевства" (James v. United Kingdom), (2013) 56 (E.H.R.R.) 12; E. Genders and E. Player. Rehabilitation, Risk Management and Prisoners' Rights (2014) 14 // Criminology and Criminal Justice. P. 434, 436.

<3> См. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу "Хорошенко против Российской Федерации", § 144.

 

Пожизненно заключенные лица должны знать, что их освобождение из заключения возможно, даже если только в отдаленной перспективе. Согласно Конвенции они имеют право добиваться актуализации этой возможности и своей ресоциализации. Государства, предоставляя надежду на освобождение, должны предпринять разумные усилия с целью обеспечить ресоциализацию заключенного после освобождения <1>. Поскольку ни один заключенный не может с уверенностью ожидать, что он останется в тюрьме до своей смерти, программы социальной реабилитации должны применяться ко всем заключенным, в том числе к лицам, отбывающим наказания в виде пожизненного лишения свободы. Формальное право на надежду должно сопровождаться правами, направленными на ресоциализацию, в осуществлении которых, возможно, могло быть отказано на законных основаниях до Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства". Расширение прав заключенных логично предопределяет расширение коррелирующих обязательств государства <2>.

--------------------------------

<1> Рекомендация Rec (2006) 2 Комитета министров Совета Европы государствам - членам Совета Европы о Европейских пенитенциарных правилах, основной принцип N 6.

<2> См.: Op. cit. P. 70: все заключенные "должны также претендовать на то, чтобы иметь возможность совершенствоваться, чтобы не были они лишены надежды на возможное освобождение из-за того, что у них нет доступных средств для (само)совершенствования".

 

Судья Пауэр-Форд в своем совпадающем мнении подчеркнула, что Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" признает надежду "определяющим аспектом человеческой личности" и что "подобный отказ... был бы унижающим" <1>. Надежда является основным элементом человеческого достоинства. Полностью реализовать право на надежду (в силу статьи 3 Конвенции) необходимо не только формальным освобождением заключенного, он должен выйти на свободу ресоциализированным. Это включает в себя ожидание того, что семьи заключенных будут встречать их и облегчат им процесс восстановления в обществе в целом. Иными словами <2>, формальное освобождение из заключения человека, который утратил все связи с семьей, может быть приравнено к бессмысленному освобождению социального трупа. Формального соблюдения статьи 3 Конвенции недостаточно.

--------------------------------

<1> См. упоминавшееся выше Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства", совпадающее мнение судьи Пауэр-Форд.

<2> Спасибо Эду Бейтсу, предложившему эту точку зрения.

 

Свидания заключенных с родственниками способствуют социальной реабилитации, а более длительные свидания способствуют этому еще больше. Любое ограничение права заключенных на длительные свидания с родственниками требует обоснования, поскольку оно вмешивается в право на уважение семейной жизни, предусмотренное статьей 8 Конвенции. До дела "Винтер и другие против Соединенного Королевства" такое обоснование было доступно государствам-ответчикам благодаря широкому усмотрению в рамках теста пропорциональности. Государства не должны были придавать определенный значительный вес социальной реабилитации и исправлению, когда лица, приговоренные к пожизненному заключению, не имели шансов на освобождение. В связи с этим при установлении баланса интересов приоритет отдавался возмездию и обеспечению общественной безопасности, и Европейский суд сохранял за каждым государством право самостоятельно решать, предоставлять или нет длительные свидания. Такое устаревшее понимание идеи бесчеловечного наказания согласно статье 3 Конвенции, превалировавшее до Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства", предопределило подход Страсбургского суда к статье 8 Конвенции в данном контексте, оставив свидания с родственниками для заключенных, осужденных к пожизненному лишению свободы, за пределами ее обязательного действия. Право на надежду, напротив, восстановило актуальность целей социальной реабилитации в процессе исполнения наказаний к пожизненному лишению свободы. Возможно, признанный ранее справедливым баланс уже выходит за рамки пределов усмотрения государства. Анализ нового подхода к оценке соразмерности пенитенциарной политики, инкорпорирующей аргументы, вытекающие из Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства", приведен ниже.

(b) Цели уголовного наказания, социальная реабилитация и свидания с родственниками.

Цели наказания можно сформулировать как его "свойства предотвращать или сокращать совершение преступлений путем сдерживания, лишения преступника возможности совершать преступления заключением его под стражу, социальной реабилитации, или их совокупностью" <1>. Среди этих целей исправление и социальная реабилитация пользуются приоритетом. Международный пакт о гражданских и политических правах, например, очевидным образом устанавливает такую иерархию, указывая, что государства должны разработать свою пенитенциарную систему таким образом, чтобы "(ее) существенной целью было исправление и социальное перевоспитание" заключенных. Другие общественные интересы, в том числе и кара как цель наказания, не могут перевесить исправление и социальную реабилитацию при отсутствии обоснованной необходимости, которая делает некоторые разумные ограничения допустимыми в конкретных случаях (например, в целях обеспечения безопасности и общественного порядка). Важность социальной реабилитации требует создания такой уголовно-исполнительной системы, в которой допускается общение со своими семьями и обществом в рамках разумного. Как отмечалось:

"...с упадком веры в сам восстановительный потенциал мест лишения свободы связи с внешним миром как средство снижения негативного влияния помещения в исправительное учреждение стали рассматриваться как едва ли не главная стратегия перевоспитания в условиях места лишения свободы" <2>.

--------------------------------

<1> См.: H.L. Packer. Making the Punishment Fit the Crime (1964) 77 // Harvard Law Review, 1071. P. 1079.

<2> См.: S. Livingstone, T. Owen and A. MacDonald. Prison Law. 4th edn (Oxford: OUP, 2008). P. 302.

 

Программы социальной реабилитации, которые включают в себя свидания с родственниками, имеют решающее значение для заключенных, отбывающих длительные сроки наказания, контакты которых с внешним миром со временем полностью исчезают. Следовательно, когда заключенные отбывают длительный срок наказания, контакты должны "быть тщательно спланированы, чтобы свести к минимуму вредное воздействие и наилучшим образом использовать их время" <1>. Краткосрочные свидания, разрешенные для лиц, отбывающих пожизненное заключение, не могут заменить длительные семейные или супружеские свидания. Исследования показали, что свидания, проходящие под наблюдением администрации места лишения свободы, могут усилить чувства утраты, изоляции и депрессии, а также привести к нарушениям заключенными правил внутренней тюремной дисциплины <2>. Напротив, более продолжительные и проходящие свободно от наблюдения свидания поощряют хорошее поведение заключенных в месте лишения свободы и снижают вероятность рецидива <3>.

--------------------------------

<1> Европейский комитет по проблемам преступности - проект Рекомендации Rec (2005)... Комитета министров Совета Европы государствам - членам Совета Европы относительно Европейских пенитенциарных правил и комментарии к нему, документ Комитета министров Совета Европы от 2 ноября 2005 г. CM (2005) 163, приложение. См. комментарий к основному принципу N 6.

<2> См.: B.J. Freedman and D.G. Rice. Marital Therapy in Prison: One Partner "Couple Therapy" (1977), 40 // Federal Probation 175.

<3> См.: J. Howser, J. Grossman and D. MacDonald. Impact of Family Reunion Program on Institutional Discipline (1983), 8 // Journal of Offender Counseling, Services and Rehabilitation. P. 27.

 

Для всех заключенных, в частности тех, кто отбывает наказание к лишению свободы на длительный срок, необоснованные ограничения длительных свиданий с родственниками имеют серьезные последствия в отношении прав, предусмотренных статьей 8 Конвенции. Однако жесткие условия лишения свободы могут быть направлены на достижение определенных правомерных целей. В частности, серьезные побочные эффекты, которые уголовное наказание влечет за собой, могут иметь следствием ограничения некоторых прав человека, но в то же время выполнять пенологические функции сдерживания, кары и охраны общественной безопасности.

Сдерживание и кара становятся все менее весомыми целями в анализе пропорциональности ограничения прав, но даже если они и принимаются во внимание, то вклад ограничений на длительные свидания с родственниками заключенных в дело достижения этих целей видится сомнительным. Сложно предположить, что потенциальные преступники удерживаются от совершения преступлений из-за того, что пожизненное лишение свободы будет влечь за собой строгий режим свиданий с родственниками. Если сама угроза пожизненного заключения не остановила от совершения преступления, то это дополнительное неудобство навряд ли остановит. Что же касается кары как цели наказания, то, безусловно, запрет на длительные свидания заключенных с родственниками делает наказание более болезненным, но такой запрет вызывает обоснованные подозрения в адекватности такой меры в каждом конкретном случае <1>: уголовные наказания должны быть индивидуализированы, чтобы быть пропорциональными как совершенному преступлению, так и личности преступника <2>. Хотя чрезмерное усмотрение при вынесении приговоров по уголовным делам не должно быть допустимо <3>, отсутствие какого-либо усмотрения вообще (то есть когда закон предусматривает автоматическое применение дополнительного наказания, такого как более строгий режим свиданий с родственниками), пожалуй, еще более неадекватно, поскольку это устраняет саму возможность индивидуализации.

--------------------------------

<1> В обратном случае такое наказание нарушает "конституционное требование пропорциональности между наказанием и преступлением" (Packer, "Making the Punishment Fit the Crime" (1964) 77 Harvard Law Review 1071, на с. 1074).

<2> См.: S. Glueck. The Sentencing Problem (1956), 20 // Federal Probation. P. 15.

<3> См.: S.H. Kadish. Legal Norm and Discretion in the Police and Sentencing Processes (1962), 75 // Harvard Law Review. P. 904.

 

Наконец, более жесткие условия и отсутствие человеческого общения фактически могут подрывать безопасность деятельности пенитенциарных учреждений (а не содействовать ей), поскольку заключенные могут проявлять большую склонность к нарушающему порядок и агрессивному поведению по отношению к другим заключенным и администрации места лишения свободы (например, из-за недовольства, вызванного наличием ограничений, и подходом "нам нечего терять") <1>. Некоторые исследователи выступают за разрешение длительных свиданий заключенных с родственниками для снижения количества изнасилований в мужских тюрьмах <2>, и ряд стран Европы, Азии и Латинской Америки учитывают эту цель в признании важности таких свиданий <3>. Действительно важно, чтобы такие свидания проходили в условиях безопасности, но данный вопрос лучше оставить для разрешения при оценке обстоятельств каждого конкретного дела. Из тяжести совершенных преступлений (что обычно отражается в продолжительности срока наказания) нельзя с уверенностью сделать вывод, что человек всегда опасен по отношению к членам своей семьи <4>.

--------------------------------

<1> См.: C. Appleton and B. Grover. The Pros and Cons of Life Without Parole (2007) 47 in; Brit. J. Criminol. 597, p. 604, со ссылкой на новую категорию "суперзаключенных", которые в тюрьме неуправляемы, поскольку им больше нечего терять. См. также: D. Blair. A Matter of Life and Death: Why Life without Parole should be a Sentencing Option in Texas (1994), 22 // American Journal of Criminal Law. P. 191, 213.

<2> См.: R. Wyatt. Male Rape in US Prisons: Are Conjugal Visits the Answer (2005), 37 // Case Western Reserve Journal of International Law. P. 579.

<3> См.: C. Hensley, S. Rutland and P. Gray-Ray. Conjugal Visitation Programs: The Logical Conclusion in: C. Hensley (ed.). Prison Sex: Practice and Policy (Boulder: Lynne Reiner, 2002). P. 143.

<4> См.: K. Arbach-Lucioni, M. Martinez-Garcia and A. Andres-Pueyo. Risk Factors for Violent Behavior in Prison Inmates: A Cross-Cultural Contribution (2012), 39 // Criminal Justice and Behavior. P. 1219.

 

Проблемы, связанные недифференцированным подходом ко всем заключенным (например, презумпция того, что заключенные, отбывающие пожизненное лишение свободы, очевидно опасны), подверглись критике со стороны ЕКПП в докладе по Российской Федерации:

"Часто неправильно делается предположение о том, что факт вынесения приговора к пожизненному заключению подразумевает, что заключенный опасен в месте лишения свободы. Размещение лиц, осужденных к пожизненному лишению свободы, должно быть результатом всеобъемлющей и постоянной оценки рисков и потребностей на основе индивидуального плана исполнения наказания, а не являться лишь результатом приговора" <1>.

--------------------------------

<1> Совет Европы, ЕКПП. Доклад Правительству Российской Федерации о визите в страну ЕКПП с 21 мая по 4 июня 2012 г., документ ЕКПП N CPT/Inf (2013) 41, с. 113.

 

Уголовная политика, которая не принимает во внимание стимулы, присущие длительным свиданиям заключенных с родственниками, без малейшей возможности принятия во внимание индивидуальных обстоятельств заключенных, обречена на провал, так как законодатель сознательно отказывает лицам, приговоренным к пожизненному лишению свободы, в мощном стимуле к социальной реабилитации и ресоциализации. Таким стимулом безусловно являются длительные свидания.

Последним важным моментом является то, что право на надежду не просто право заключенного, но и тех, кто заботится о нем. Дополнительное право на свидания с родственниками иллюстрирует эту двойственность еще более очевидно, как отмечалось в Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства": члены семьи являются прямыми бенефициарами программ длительных свиданий. Общение без наблюдения со стороны администрации места лишения свободы и (или) более длительное свидание - это мощные стимулы для членов семьи, чтобы поддерживать связь с заключенными. Любое ограничение влияет на их права, предусмотренные статьей 8 Конвенции, и требует серьезного обоснования.

 

4. ПОСТАНОВЛЕНИЕ БОЛЬШОЙ ПАЛАТЫ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ДЕЛУ "ХОРОШЕНКО ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ" - ВОЗМОЖНОСТЬ, КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ УПУСКАТЬ... <1>

 

--------------------------------

<1> Данная статья была написана еще до того, как Европейский суд вынес свое Постановление в деле "Хорошенко против Российской Федерации". Большая Палата единогласно признала нарушение Конвенции в этом деле и тем самым не упустила возможность, о которой говорится в данной части статьи.

 

Дело "Хорошенко против Российской Федерации", находившееся в производстве Большой Палаты Европейского суда <1>, являлось серьезной проверкой границ фактического распространения революционного решения по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства". Заявитель отбывает пожизненное заключение в Российской Федерации <2>. Как правило, все заключенные в России могут иметь краткосрочные и длительные свидания с родственниками, за исключением заключенных, отбывающих пожизненное лишение свободы, которым в соответствии с законодательством не разрешены длительные свидания с родственниками в первое десятилетие лишения свободы ("безоговорочный запрет") <3>. Кстати, законодательство Российской Федерации предусматривает, что женщины не могут быть приговорены к пожизненному лишению свободы <4>. Следовательно, безоговорочный запрет относится только к заключенным-мужчинам. Длительные свидания заключенных с родственниками длятся до трех дней и могут проходить без наблюдения со стороны администрации учреждения, краткосрочные свидания длятся до четырех часов, они всегда проходят под наблюдением охранников, и комнаты свиданий оборудованы таким образом, чтобы исключить все физические контакты, включая сексуальные, с лицами, пришедшими на свидание <5>.

--------------------------------

<1> Публичное слушание дела состоялось 3 сентября 2014 г.

<2> Подробности его процессуальной истории и осуждения приведены в Рекомендации Комитета ООН по правам человека от 29 марта 2011 г., документ ООН CCPR/C/101/D/1304/2004, с. 2.1 - 2.8, 4.1 - 4.15. Хорошенко успешно выступал в Комитете ООН по правам человека, доказывая, что при производстве по уголовному делу власти Российской Федерации нарушили его право на справедливое судебное разбирательство.

<3> Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации, пункт "б" части третьей статьи 125. Перевод из строгих условий отбывания наказания в обычные условия отбывания наказания производится по отбытии не менее 10 лет в строгих условиях, при этом разрешаются два длительных свидания заключенных с родственниками в год, см. части третью - четвертую статьи 127 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации.

<4> Часть вторая статьи 57 Уголовного кодекса Российской Федерации.

<5> Длительные и краткосрочные свидания заключенных с родственниками регламентируются главой XIV Правил внутреннего распорядка исправительных учреждений, утвержденных 3 ноября 2005 г. Приказом Министерства юстиции Российской Федерации N 205.

 

Хорошенко со ссылками на статьи 8 и 14 Конвенции обжаловал в Европейский суд безоговорочный запрет, который действовал в отношении его с 1999 по 2009 год. Заявитель жаловался на чрезмерную длительность запрета и, что особенно важно, на его неизбирательное применение. Первое утверждение требует от Европейского суда анализа пропорциональности вмешательства: насколько оно обосновано с точки зрения прав человека. Последний довод заставляет Европейский суд проанализировать отсутствие индивидуального подхода к назначению такого вида наказания.

Запрет на свидания применяется независимо от каких-либо факторов, которые должны приниматься во внимание, когда право на семейную жизнь ограничивается в результате назначения наказания. Режим места лишения свободы не позволяет учесть предыдущее и текущее поведение заключенного, оценку его опасности для других заключенных, сотрудников учреждения и посетителей, его семейное положение, особенности личности и склонность к насилию, права на семейную жизнь членов его семьи. Даже когда все эти аспекты указывают на то, что существует явная необходимость разрешить длительные свидания в гуманитарных целях без какого-либо реального риска, закон запрещает заключенному просить о таком исключении.

Возможно, даже если предоставленная государствам свобода усмотрения при разработке и применении уголовных наказаний оправдывала режим в местах лишения свободы в Российской Федерации в прошлом, она более не может служить оправданием после Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства". Ключевая проблема в данном деле заключается в вопросе пропорциональности принятой государством меры: безоговорочный запрет является непропорциональным общественному интересу, которому оно имеет целью способствовать. Если диспропорция ранее не отмечалась, то она должна быть отмечена сейчас. Постановление по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" ограничило свободу усмотрения государств на вмешательство в права заключенных, предусмотренных статьей 8 Конвенции <1>.

--------------------------------

<1> В Постановлении по делу "Хорошенко против Российской Федерации" Европейский суд и указал на эту непропорциональность.

 

На бумаге Российская Федерация признает различные цели назначения наказаний по уголовным делам: социальную справедливость, исправление и предупреждение совершения новых преступлений <1>. Однако безоговорочный запрет в каком-либо значимом смысле служит только цели кары. Описанный выше алгоритм проверки меры на пропорциональность, применяемый после Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства", легко демонстрирует неадекватность этой меры.

--------------------------------

<1> Часть вторая статьи 43 Уголовного кодекса Российской Федерации.

 

Нет научно подтвержденных доказательств тому, что только после 10 лет отбывания наказания приговоренный к пожизненному сроку заключения становится неопасным и к нему можно начинать применять меры ресоциализации <1>. Рассматриваемая негибкая мера запрета на свидания заключенного с родственниками в течение первых 10 лет лишения свободы основана на произвольном, взятом "с потолка" сроке, подобные подходы опасны и показывают отсутствие пенологического разумного обоснования.

--------------------------------

<1> См.: I. Ehrlich. Participation in Illegitimate Activities: A Theoretical and Empirical Investigation (1973), 81 // Journal of Political Economy. P. 521; S.H. Clarke. Getting 'Em Out of Circulation: Does Incarceration of Juvenile Offenders Reduce Crime? (1974), 65 // Journal of Criminal Law and Criminology. P. 528; D. Greenberg. The Incapacitative Effect of Imprisonment: Some Estimates (1975), 4 // Law and Society Review. P. 541; S. Van Dine, J. Conrad and S. Dinitz. The Incapacitation of the Dangerous Offender: A Statistical Experiment (1977), 14 // Journal of Research in Crime and Delinquency. P. 22.

 

Введение запрета на долгосрочные свидания в период первых 10 лет пожизненного срока особенно неадекватно, поскольку оно влияет на период лишения свободы, в течение которого поддержание родственных связей является наиболее важным. В этом отношении можно разумно утверждать, что данный запрет в определенных случаях приведет к тому, что члены семьи заключенного отвыкнут от него. Поэтому разрешение длительных свиданий заключенных с родственниками через 10 лет можно считать бесполезным, так как семейные узы уже могут быть разорваны. Это произойдет исключительно из-за отсутствия в законодательстве Российской Федерации механизмов регулирования, которые могли бы учитывать личные обстоятельства, хорошее поведение или отсутствие конкретных угроз безопасности. Иными словами, отсутствие гибкости в российских правилах парадоксальным образом приводит к возникновению противоречия основным целям уголовной политики (социальной реабилитации и исправлению), возможно, даже без достижения каких-либо других приемлемых правомерных целей. На самом деле свидания с родственниками в течение первых лет лишения свободы имеют решающее значение для снижения уровня рецидива <1>.

--------------------------------

<1> Утверждается, что "большее количество свиданий, будь то в отдельные или непрерывные месяцы или кварталы, имеет важный эффект в снижении рецидива, но первые несколько свиданий могут оказать больший эффект, чем последующие". См.: W.D. Bales and D.P. Mears. Inmate Social Ties and the Transition to Society: Does Visitation Reduce Recidivism? (2008) 45 // Journal of Research in Crime and Delinquency. P. 287, 306.

 

Если бы Европейский суд решил, что, несмотря на Постановление в деле "Винтер против Соединенного Королевства", существование данного запрета допустимо из-за широкой свободы усмотрения государств в области уголовной политики, запрет на свидания тем не менее дает повод для наличия серьезных подозрений в том, что он является дискриминационным <1>. Даже если Российская Федерация не обязана предоставлять заключенным длительные свидания с родственниками, она должна разрешать их или отказывать в них всем заключенным в одинаковой мере. Действующая система явно дискриминирует заключенных-мужчин, отбывающих пожизненное лишение свободы, и потому нарушает статью 14 Конвенции. Эта дискриминация проявляется в сравнении двух групп заключенных: заключенных-мужчин, осужденных к фиксированным срокам лишения свободы, и заключенных-женщин. Что касается первой категории, то это ограничение не распространяется на заключенных, осужденных к длительным срокам лишения свободы (некоторые из них, по сути, могут отбывать более длительные сроки лишения свободы, чем пожизненно заключенные, если такой заключенный был освобожден досрочно). В докладе, принятом в марте 2000 года в отношении условий содержания в местах лишения свободы в Украине, ЕКПП отметил, что власти Украины должны отменить безоговорочный запрет на свидания для пожизненно осужденных лиц. ЕКПП просил, чтобы обращение с этими заключенными было бы таким же, как с заключенными, отбывающими фиксированные сроки лишения свободы <2>. В Украине был принят новый закон, реализующий требования этой рекомендации <3>. По той же причине безоговорочный запрет в Российской Федерации является дискриминационным по отношению к заключенным пожизненно.

--------------------------------

<1> В своем Постановлении Европейский суд не рассматривал этот аспект, потому как признал установление незаконного вмешательства в права, предусмотренные статьей 8, достаточным в данном деле. Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу "Хорошенко против Российской Федерации", § 151.

<2> Совет Европы, ЕКПП. Доклад Правительству Украины о визите в страну ЕКПП с 10 по 26 сентября 2000 г., документ ЕКПП N 2000 CPT/Inf (2002) 23. См., в частности, в § 70, 73, 79 и 122.

<3> Соответствующие изменения были внесены в 2014 году, см. статью 151 Уголовного кодекса Украины.

 

Кроме того, из-за того, что женщины не могут быть приговорены к лишению свободы пожизненно, российская система неоправданно дискриминирует мужчин в этом контексте. Комитет по правам человека ООН отметил, что государства - участники Международного пакта о гражданских и политических правах должны предоставить Комитету доклад "о каких-либо различиях в обращении между мужчинами и женщинами, лишенными свободы, например таких как доступ к программам социального перевоспитания и образовательным программам, к супружеским свиданиям и свиданиям с родственниками" <1>. Европейский суд рассматривает ликвидацию дискриминации по признаку пола как одну из "главных целей" <2> государств - членов Совета Европы. В прецедентной практике половая принадлежность считается "классификацией потенциальных субъектов дискриминации, требующей повышенного внимания со стороны Европейского суда" <3>. Несомненно, в данном вопросе недопустимо дифференцированное обращение по признаку пола <4>.

--------------------------------

<1> Комитет ООН по правам человека. Общий комментарий к Международному пакту о гражданских и политических правах N 28: статья 3 (равноправие мужчин и женщин), 29 марта 2000 г., документ ООН CCPR/C/21/Rev.1/Add.10, пункт 15.

<2> Постановление Европейского суда по делу "Абдулазиз против Соединенного Королевства" (Abdulaziz v. United Kingdom), (1985) 7 (E.H.R.R.) 471, с. 78.

<3> См.: S. Besson. Gender Discrimination under EU and ECHR Law: Never Shall the Twain Meet? (2008) 8 // Human Rights Law Review. P. 647, 665, со ссылкой на Постановление Европейского суда по делу "Бургхартц против Швейцарии" (Burghartz v. Switzerland), (1994) 18 (E.H.R.R.) 101, на с. (27).

<4> См. также практику Межамериканской комиссии по правам человека: доклад о соблюдении государством Гватемала рекомендаций, сделанных Межамериканской комиссией по правам человека в своем Пятом докладе о положении в области прав человека в Гватемале (2001 год), 7 марта 2003 г., документ Организации американских государств OEA/Ser.L/V/II.117, Doc.1 Rev.1, § 168, 182 - 183.

 

Незаконность дискриминации следует из необоснованности различного обращения соответствующих групп (пол, продолжительность срока наказания). Отличительные характеристики индивидов в уязвимой группе (мужчина, приговоренный к пожизненному лишению свободы) не имеют никакого отношения к более суровому обращению, особенно в свете своего безоговорочного применения. Их статус по существу такой же, как у других групп, таких как мужчины и женщины, приговоренные к длительным срокам лишения свободы.

 

5. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

Конкретный вопрос о длительных свиданиях заключенных, осужденных к пожизненному лишению свободы, с родственниками стал наглядной иллюстрацией функционирования Конвенции как "живого инструмента", применение которой зависит от тенденций в международном праве и изменений в стандартах, используемых государствами. Как мы утверждаем, подошло время для дальнейшего развития толкования содержания прав, предусмотренных статьей 8 Конвенции: живой инструмент должен развиваться органически, и расширение сферы статьи 3 Конвенции должно подкрепляться параллельным усилением вспомогательных прав, предусмотренных другими статьями. Однако постепенное расширение конвенционных прав с помощью телеологического толкования не может осуществляться бесконечно. Практика государств - членов Совета Европы является адекватным базисом для определения того, насколько далеко Европейский суд может пойти в толковании той или иной нормы Конвенции. После вынесения Постановления по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства" Европейский суд установил, что программы социальной реабилитации в местах лишения свободы, в том числе включающие свидания с родственниками, должны применяться ко всем заключенным одинаково. Это должно происходить без ущерба широкому усмотрению властей при принятии решения о том, может ли конкретный заключенный воспользоваться подобными программами.

Европейский суд по правам человека использовал дело "Хорошенко против Российской Федерации", чтобы подтвердить эту тенденцию, очевидную как в его прецедентной практике, так и в развитии внутригосударственного и международного права: установить социальную реабилитацию как главную цель уголовного наказания. Однако данная тенденция не была исчерпана путем расширения сферы действия статьи 3 Конвенции (в Постановлении по делу "Винтер и другие против Соединенного Королевства"). Она также проникла в статью 8 Конвенции. Различные программы социальной реабилитации требуют тщательной оценки личности заключенных, и десятилетний безоговорочный запрет длительных свиданий с родственниками для пожизненно заключенных является несоразмерным и произвольным, не говоря уже, что он контрпродуктивен с точки зрения уголовной политики.

 

 

 

 

 
Актуально
Популярное
Новые статьи