Москва
+7-929-527-81-33
Вологда
+7-921-234-45-78
Вопрос юристу онлайн Юридическая компания ЛЕГАС Вконтакте

Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) (статьи за 2015 год)

Обновлено 15.03.2018 10:43

 

ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА О НОВОЙ КАССАЦИИ В ГРАЖДАНСКОМ ПРОЦЕССЕ - НОВЫЙ ВЗГЛЯД СУДА НА СТАРЫЕ ВОПРОСЫ? РЕШЕНИЕ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ПО ДЕЛУ "АБРАМЯН И ЯКУБОВСКИЕ ПРОТИВ РОССИИ" В ОТНОШЕНИИ ИСЧЕРПАНИЯ ВНУТРЕННИХ СРЕДСТВ ПРАВОВОЙ ЗАЩИТЫ

 

Статья посвящена решению Европейского суда по правам человека в отношении вопроса об исчерпании внутренних средств правовой защиты после реформы российского гражданского процесса 2012 года. В решении по делу "Абрамян и Якубовские против России" ЕСПЧ занял позицию, которая отличается от его более раннего подхода. В данной статье анализируются причины, по которым Суд принял такое решение. Кроме того, описывается история возникновения требования об исчерпании внутренних средств правовой защиты в международном праве, и приводятся причины для включения этого требования в Европейскую конвенцию. Кроме того, статья содержит исторический обзор решений Европейского суда, касающихся исчерпания национальных средств правовой защиты в гражданском процессе в виде производства в судах надзорной инстанции после реформирования гражданского процесса ("Тумилович против России", "Денисов против России" и "Мартынец против России"). Далее, в статье анализируются аргументы ЕСПЧ в решении "Абрамян и Якубовские против России", касающиеся отличия процесса в кассации после реформы Гражданского процессуального кодекса 2012 года от надзорного производства до указанной реформы. В завершение статьи также приводятся потенциальные проблемы, которые могут возникнуть при кассационном пересмотре гражданских дел, которые могут являться основанием для обращении с жалобами в Европейский суд.

 

Ключевые слова: Европейский суд по правам человека; Конвенция о защите прав человека и основных свобод; исчерпание внутренних средств правовой защиты; Абрамян и другие; Абрамян и Якубовские; кассация; надзор; гражданский процесс.

 

The European Court of Human Rights' Decision on a New Appeal in Civil Proceedings - A New Court Look at Old Issues? Case Commentary On the Judgment of the ECHR Abramyan and Yakubovskiy v. Russia in Respect to the Exhaustion of Domestic Remedies

Европейский суд по правам человека о новой кассации в гражданском процессе - новый взгляд Суда на старые вопросы? Решение Европейского суда по правам человека по делу "Абрамян и Якубовские против России" в отношении исчерпания внутренних средств правовой защиты

 

After the reformation of the Russian Code of Civil Procedure in 2012, the European Court had to examine the new cassation procedure introduced by the reform as a remedy to be exhausted by the applicants before bringing their cases to the Court. In its decision in the case Abramyan and Yakubovskiye v. Russia the ECHR departed from its previous approach to some elements of case revision in Russian civil procedure. In this article the author analyses the reasons for this. The article also contains a historical overview of the requirement to exhaust domestic remedies and describes the reasons why this requirement appeared in the text of the European Convention. Also described are previous cases (Tumilovich v. Russia, Denisov v. Russia and Martynets v. Russia) in which the Court examined the procedure for civil case review in the third instance (supervisory review). The reasons for which the Court departed from its previous approach in Abramyan and Yakubovskiye - where it found that the amended review in the third instance (new cassation appeal) differs from the supervisory-review existing before the reform of 2012 - are analyzed in the article. Finally, the author describes some potential problems that may arise in the cassation procedure and become a reason for lodging a complaint with the European Court.

 

Key words: European Court of Human Rights; European Convention for the protection of human rights and fundamental freedoms; exhaustion of domestic remedies; Abramyan and Others; Abramyan and Yakubovskiye; cassation appeal; supervisory review; civil procedure.

 

12 мая 2015 года Европейский суд по правам человека (далее - Европейский суд, ЕСПЧ, Суд) принял важное решение по делу "Абрамян и Якубовские против России" <1>, в котором дал ответ на вопрос, остававшийся без ответа с 1 января 2012 года: сколько инстанций нужно пройти на национальном уровне в гражданском процессе перед обращением с жалобой в ЕСПЧ? Суд ответил: первую, апелляцию и две кассации (в судах уровня субъекта РФ (далее также - региональные суды) и в Верховном Суде).

--------------------------------

<1> European Court of Human Rights (далее - ECHR). Abramyan and Yakubovskiye v. Russia. Applications Nos. 38951/13 and 59611/13. Decision of 12 May 2015. Данное дело также упоминается в документах Европейского суда как Abramyan and Others ("Абрамян и другие").

 

Вначале необходимо оговориться, что настоящая статья не касается фактов упомянутого выше дела "Абрамян и Якубовские". Однако нужно отметить, что спорный вопрос о сносе лодочных ангаров в связи с зимними Олимпийскими играми 2014 года в Сочи на самом деле не был оставлен Европейским судом без рассмотрения. Жалобы владельцев эллингов были разделены на две категории в зависимости от того, какие судебные инстанции прошли заявители. В деле "Абрамян и Якубовские" заявители прошли кассацию на двух уровнях и обратились после этого к Председателю Верховного Суда. В ЕСПЧ жалобы были поданы по истечении 6 месяцев после кассации в Верховном Суде, но до истечения 6 месяцев после получения ответа от Председателя Верховного Суда. В другом деле "Жиркова и другие против России" <2> заявители обратились с жалобами в ЕСПЧ в течение 6 месяцев после кассации в Верховном Суде и, таким образом, следуя логике решения по делу "Абрамян и Якубовские", уложились в шестимесячный срок. Поэтому можно предположить, что в деле "Жиркова и другие" Европейский суд уже будет рассматривать жалобы на снос лодочных ангаров по существу.

--------------------------------

<2> ECHR. Zhirkova and Others v. Russia and 4 other applications. Application No. 16203/13. Communicated Case of 22 October 2013.

 

Возвращаясь к главному вопросу данной статьи, следует упомянуть позицию некоторых авторов <3> о том, что новая кассационная процедура очень похожа на старую надзорную процедуру, которую Европейский суд не признавал средством правовой защиты, подлежащим исчерпанию <4>. Поэтому новое решение Суда по делу "Абрамян и Якубовские" оказалось для некоторых специалистов довольно неожиданным. Почему же Европейский суд признал необходимость исчерпания новой кассационной процедуры? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться, во-первых, к истокам требования об исчерпании внутренних средств правовой защиты в международном праве и, во-вторых, к практике Европейского суда, касающейся пересмотра дел в гражданском процессе, в частности процедур, которые существовали до реформы Гражданского процессуального кодекса 2012 года <5> (далее - реформа 2012 года). После этого можно перейти к анализу решения. Нужно также вспомнить суть принципов и понятий, которыми руководствовался Суд в своих решениях, касающихся гражданского процесса (экстраординарные и обычные средства правовой защиты, множественность инстанций, принцип правовой определенности и принцип субсидиарности).

--------------------------------

<3> См.: Борисова Е.А. Апелляция, кассация, надзор по гражданским делам: учебное пособие. М.: Норма, Инфра-М, 2013. С. 258; Жуйков В.М. Проблемы правового регулирования проверочных производств в гражданском судопроизводстве. Арбитражный и гражданский процесс. 2012. N 11, 12; Ярков В.В. Апелляция, кассация, надзор в судах общей юрисдикции // Апелляция, кассация, надзор: новеллы ГПК РФ и УПК РФ. Первый опыт критического осмысления / Под общ. ред. Н.А. Колоколова. М., 2011. С. 211.

<4> ECHR. Martynets v. Russia. Application No. 29612/09. Decision of 5 November 2009.

<5> Федеральный закон N 353-ФЗ от 9 декабря 2010 года "О внесении изменений в Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации". Собрание законодательства РФ от 13 декабря 2010 года. N 50. Ст. 6611.

 

1. Общие аспекты требования об исчерпании внутренних средств правовой защиты

 

1.1. Возникновение и причины требования

 

Решение в деле "Абрамян и Якубовские" касается вопроса об исчерпании внутренних средств правовой защиты. Согласно практике Европейского суда "...правило об исчерпании всех внутренних средств правовой защиты, которое освобождает государства от ответственности перед международной организацией до того, как будет сделано все возможное для надлежащего решения дела в рамках правовой системы страны, относится к числу общепризнанных принципов международного права..." <6>. Поэтому начать нужно с того, чтобы определить, что установлено в международном праве в отношении требования об исчерпании внутренних средств правовой защиты.

--------------------------------

<6> ECHR. De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium. Applications Nos. 2832/66; 2835/66; 2899/66. Judgment of 18 June 1971. § 50. Цит. по: Де Сальвия М. Прецеденты Европейского суда по правам человека. СПб.: Изд-во "Юридический центр Пресс", 2004. С. 836.

 

Доктрина о необходимости исчерпания внутренних средств правовой защиты возникла из института дипломатической защиты и предусматривала необходимость обращения пострадавшего иностранца к внутренним средствам правовой защиты иностранного государства, прежде чем государство, подданным которого является потерпевший, применит дипломатическую защиту. В дальнейшем эта доктрина получила свое развитие при разрешении международных споров и нашла свое отражение в международном праве прав человека. Требование об исчерпании внутренних средств правовой защиты содержится в решениях международных судебных трибуналов <7>, а также закреплено в международных инструментах по защите прав человека <8>, в том числе в статье 35 Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 года (далее - Конвенция) <9> (ранее - статья 26).

--------------------------------

<7> International Court of Justice (далее - ICJ). Panevezys-Saldutiskis Railway, Estonia v. Lithuania. Judgment of 28 February 1939; ICJ. Case Concerning Barcelona Traction, Light, and Power Company, Ltd. Preliminary Objections Judgment of 24 July 1964; ICJ. Case of Certain Norwegian Loans. Judgment of 6 July 1957; ICJ. Intehandel Case (Interim Protection). Judgment of 21 March 1959; ICJ. Case Concerning Elettronica Sicula S.P.A. (ELSI). Judgment of 20 July 1989.

<8> Например, Факультативный протокол к Международному пакту об экономических, социальных и культурных правах. (дата обращения: 23.11.2015); Международная конвенция о ликвидации всех форм расовой дискриминации, ст. 15. URL: (дата обращения: 23.11.2015); Факультативный протокол к Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин, ст. 4. URL:  (дата обращения: 23.11.2015).

<9> Конвенция о защите прав человека и основных свобод. ETS N 005. Рим, 4 ноября 1950 года.

 

Вопрос о необходимости исчерпания внутренних средств правовой защиты обсуждался еще при разработке Конвенции - упоминание об этом можно найти в соответствующих документах - travaux <10>. Там указаны две причины для включения этого требования в Конвенцию: во-первых, уважение государственного суверенитета и недопущение подмены национальных судов международными; и, во-вторых, ограничение количества жалоб, адресованных международному судебному органу, в то время как часть таких жалоб может быть успешно разрешена национальными судами.

--------------------------------

<10> Collected edition of the "Travaux " of the European Convention on Human Rights. Council of Europe - The Hague; Boston; London; Dordrecht; Lancaster: Martinus Nijhoff, 1975 - 1985. 8 vols.

 

Помимо этого, требование о предварительном исчерпании национальных средств правовой защиты основано на принципе субсидиарности, ссылку на который можно часто встретить в практике ЕСПЧ и который будет инкорпорирован в текст Конвенции после вступления в силу Протокола N 15 <11>. Суть принципа субсидиарности заключается в том, что граждане не должны систематически обращаться в ЕСПЧ с жалобами, которые могут быть рассмотрены в первую очередь в рамках национальной правовой системы <12>. Решать вопросы толкования и применения национального законодательства в первую очередь должны национальные органы власти, а именно судебные органы. В отношении субсидиарности Суд высказывал следующую позицию в постановлении по делу Akdivar and others v. Turkey:

"Суд напоминает, что правило об исчерпании всех внутренних средств правовой защиты... обязывает всех лиц... использовать прежде всего средства правовой защиты, предоставленные национальной правовой системой. Государства освобождаются от ответственности перед международным органом за свои действия, пока они не получат возможности рассмотреть соответствующие дела в рамках собственной правовой системы. Это положение основано на предположении... что всегда существует эффективное средство национальной правовой защиты в отношении предполагаемого нарушения... Таким образом, важный аспект этого принципа состоит в том, что система правовой защиты, действующая в рамках Конвенции, является субсидиарной по отношению к национальным системам защиты прав человека" <13>.

--------------------------------

<11> Protocol No. 15 amending the Convention on the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms. (дата обращения: 23.11.2015).

<12> ECHR. Scordino v. Italy. Application No. 36813/97. Decision of 27 March 2003.

<13> ECHR. Akdivar and Others v. Turkey. Grand Chamber. Application No. 21893/93. Judgment of 16 September 1996. § 65. Цит. по неофициальному переводу. (дата обращения: 23.11.2015).

 

Принцип субсидиарности является важным ввиду того, что государства должны стремиться к защите и обеспечению прав человека прежде всего через собственные внутренние механизмы. Именно на государства, а не на международные суды возлагаются основные обязанности в области прав человека, что прямо закреплено в статье 1 Конвенции. Поэтому главные меры для соблюдения прав человека должны предприниматься на национальном уровне. Международные судебные органы призваны корректировать национальную практику с учетом практики во всех развитых демократических государствах исходя из того, что права человека должны обеспечиваться и охраняться на одинаковом уровне во всем мире.

 

1.2. Необходимость исчерпания обычных и экстраординарных средств правовой защиты

 

В части 1 статьи 35 Конвенции предусматривается, что ЕСПЧ может принимать дело к рассмотрению только после того, как были исчерпаны все внутренние средства правовой защиты, как это предусмотрено общепризнанными нормами международного права. Содержание норм международного права по этому вопросу формируется в практике международных судов. На сегодняшний день эта практика содержит достаточное количество норм, касающихся исчерпания разных видов средств правовой защиты. Основной принцип, на котором основаны решения ЕСПЧ, касающиеся исчерпания, заключается в том, что исчерпанию подлежат не все средства правовой защиты, а прежде всего обычные, которые при этом должны быть доступными, адекватными и достаточными. Помимо этого, они должны быть эффективными, то есть позволять исправить ситуацию и восстановить при необходимости нарушенные права (redress) <14>. Например, не требуется прибегать к средству, инициация которого зависит от усмотрения (дискреции) должностных лиц государства или сроки которого (длительность) невозможно определить. В решении Европейской комиссии по правам человека <15> (далее - Комиссия) по делу Szechenyi v. Hungary <16>, как и в решениях и постановлениях по многим другим делам, отмечалось, что не является эффективным средство, использование которого зависит от дискреционных полномочий должностных лиц. Такое средство признается Судом экстраординарным.

--------------------------------

<14> См.: Harris D., O'Boyle M., Bates E., Buckley C. Harris, O'Boyle & Warbrick: Law of the European Convention on Human Rights. Oxford, GB: Oxford University Press, 2009. P. 768.

<15> Европейская комиссия по правам человека - орган Совета Европы, который в 1955 - 1998 годах занимался первоначальным рассмотрением жалоб частных лиц на нарушение Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 года. Жалобы, признанные Комиссией приемлемыми, направлялись в ЕСПЧ либо в Комитет министров Совета Европы. Комиссия упразднена в 1998 году, все функции переданы ЕСПЧ.

<16> ECHR. Szechenyi v. Hungary. Application No. 21344/93. Decision of 30 June 1993.

 

В связи с этим встает вопрос: чем отличаются обычные национальные средства правовой защиты от экстраординарных? Хотя в решениях, в которых поднимается вопрос об исчерпании внутренних средств правовой защиты, часто встречается упоминание экстраординарных и обычных средств правовой защиты, критерии такого разделения можно найти лишь в некоторых делах. Согласно практике ЕСПЧ к обычным средствам относятся средства правовой защиты, которые (1) напрямую доступны сторонам, (2) могут быть инициированы только ими, а не должностным лицом, (3) в относительно короткий срок и (4) в результате использования которых Верховный Суд, так же как и суд кассационной инстанции, решает, насколько судебные акты нижестоящих судов являются законными и/или обоснованными или приняты с существенными нарушениями процессуального законодательства, и имеет полномочия их отменить <17>. Можно констатировать, что ЕСПЧ по общему правилу относит к обычным средствам правовой защиты обращение в суд первой инстанции, апелляцию и кассацию <18>. При этом, даже когда в кассации круг вопросов, которые могут быть рассмотрены судом, ограничен вопросами права, кассация все равно остается в цепочке обычных внутренних средств, подлежащих исчерпанию <19>.

--------------------------------

<17> ECHR. Yanakiev v. Bulgaria. Application No. 40476/98. Judgment of 10 August 2006. § 65; ECHR. Paraskeva Todorova v. Bulgaria. Application No. 37193/07. Judgment of 25 March 2010. § 26 - 28.

<18> ECHR. c. France. Application No. 40031/98. Judgment of 19 September 2000. § 46; ECHR. Martynets v. Russia. Application No. 29612/09. Decision of 5 November 2009.

<19> В деле Hatjianastasiou v. Greece (ECHR. Application No. 12945/87. Commission decision of 4 April 1990.) Комиссия не согласилась с аргументами греческого правительства, что кассационный пересмотр был экстраординарным средством, ввиду того, что в кассации рассматривались лишь вопросы права, а оценка фактов дела не производилась.

 

Что касается ревизионных процедур (то есть тех, которые предусматривают пересмотр дела, процесс по которому уже закончен), то согласно практике международных органов исчерпание таких средств, как правило, не требуется <20>. Хотя в некоторых исключительных случаях использование этих средств может обеспечить восстановление прав заявителя (пример таких дел приведен ниже). Поэтому вопрос о необходимости исчерпания таких средств решается в каждом конкретном случае на основе фактов дела.

--------------------------------

<20> European Commission of Human Rights. R. v. Denmark. Application No. 10326/83. Commission decision of 6 September 1983; ECHR. Kiiskinen v. Finland. Application No. 26323/95. Decision of 1 June 1999.

 

Кроме того, согласно позиции Суда тот факт, что в процессе пересматривается вступившее в силу решение, не исключает необходимости прибегать к исчерпанию такого средства правовой защиты:

"...тот или иной судебный акт, который стал обязательным и подлежащим исполнению, необязательно является окончательным согласно Конвенции... [В]о многих Договаривающихся Государствах высшие судебные инстанции разрешают дела уже после того, как решения нижестоящих судов по ним стали обязательными и подлежащими исполнению. Это не освобождает заявителей от требования, согласно пункту 1 статьи 35 Конвенции, обращаться со своими жалобами в такие высшие судебные инстанции при условии, что такие обращения считаются эффективными для заглаживания вреда, причиненного предполагаемыми нарушениями Конвенции" <21>.

--------------------------------

<21> ECHR. Kovaleva v. Russia. Application No. 6025/09. Decision of 25 June 2009.

 

В процитированном решении также усматривается подход Суда, согласно которому обращение в Верховный Суд государства требуется для исчерпания обычных средств правовой защиты. Это представляется логичным, поскольку главная идея Конвенции и судебной практики, сформированной на ее основе, заключается в том, что государствам должна быть предоставлена возможность в полной мере реализовать обязательства, которые они взяли на себя и которые закреплены, в частности, в статье 1 Конвенции, предусматривающей, что на национальных властях лежит основная обязанность по реализации и обеспечению гарантированных прав и свобод. Реализация этого положения невозможна без предоставления возможности Верховному Суду государства рассмотреть жалобы о нарушении прав человека и при необходимости предложить средства исправления ситуации и восстановления нарушенных прав.

 

2. Позиция Европейского суда относительно надзора в российском гражданском процессе

 

Как уже указывалось выше, вопрос о необходимости исчерпания ревизионных средств правовой защиты решается в каждом конкретном случае, исходя из обстоятельств конкретного дела, с учетом существования возможности восстановить нарушенные права с помощью такого средства. Поэтому, несмотря на то что, согласно практике Суда, исчерпание в надзорной инстанции по гражданским делам не требовалось для обращения с жалобой в Европейский суд, в некоторых делах Суд все же признавал, что пересмотр дела в порядке надзора способствовал установлению справедливости и не нарушал требования Конвенции <22>. Поэтому было бы неверно на основании решений ЕСПЧ, касающихся вопроса о необходимости исчерпания в надзорной инстанции ("Тумилович против России" <23>, "Денисов против России" <24> и "Мартынец"), делать вывод о неэффективности надзорной процедуры в целом. В указанных решениях ЕСПЧ не ставил перед собой задачу рассмотреть вопрос об эффективности надзорного производства как такового, а решал прежде всего конкретный вопрос, стоявший перед ним, как перед любым международным органом: приемлемость жалобы с точки зрения обращения заявителей в течение установленного шестимесячного срока, который отсчитывается от момента вынесения окончательного решения по делу на национальном уровне.

--------------------------------

<22> ECHR. Protsenko v. Russia. Application No. 13151/04. Judgment of 31 July 2008; Lenskaya v. Russia. Application No. 28730/03. Judgment of 29 January 2009; Tishkevich v. Russia. Application No. 2202/05. Judgment of 4 December 2008; Tolstobrov v. Russia. Application No. 11612/05. Judgment of 4 March 2010; Igor Vasilchenko v. Russia. Application No. 6571/04. Judgment of 3 February 2011.

<23> ECHR. Tumilovich v. Russia. Application No. 47033/99. Decision of 22 June 1999.

<24> ECHR. Denisov v. Russia. Application No. 33408/03. Decision of 6 May 2004.

 

До реформы 2012 года Европейский суд рассматривал три раза процедуру пересмотра гражданских дел в надзоре (каждый раз после проведенных реформ), и всякий раз ЕСПЧ приходил к заключению о том, что исчерпание этого средства не требуется. В первом случае - потому что использование этого средства зависело от дискреции должностных лиц государства. Во втором случае - потому что эта процедура похожа на ревизионную процедуру (переоткрытие дела), которая не относится к обычным средствам правовой защиты, и, более того, в результате ее использования невозможно определить конечную точку процесса для отсчета шестимесячного срока. А это делало бесполезным правило о 6 месяцах, которое, как неоднократно указывал и Суд <25>, и комментаторы <26>, очень тесно связано с требованием исчерпания внутренних средств правовой защиты. В третьем случае - потому что процесс в надзоре мог быть инициирован во множестве надзорных инстанций, что не позволяло с точностью говорить о конечной точке процесса, от которой необходимо отсчитывать 6 месяцев. Однако на этот раз ЕСПЧ уже не говорил о том, что надзорное производство похоже на ревизионный процесс. Нужно отметить, что после каждой реформы формулировки Суда относительно надзорного производства в гражданских делах смягчались: если сначала Суд признавал надзор неэффективным средством правовой защиты, то в дальнейшем он говорил уже не о его неэффективности, а лишь о невозможности определить момент, с которого следует исчислять шестимесячный срок.

--------------------------------

<25> De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium. Op. cit.

<26> См.: Harris D., O'Boyle M., Bates E., Buckley C. Op. cit. P. 778.

 

При этом в арбитражном процессе процедура обжалования вплоть до надзора была признана Европейским судом эффективной и подлежащей исчерпанию <27>. Основные аргументы ЕСПЧ в пользу признания этой процедуры были следующими: определенность срока, единичная возможность обратиться с надзорной жалобой, четкий перечень оснований для пересмотра дела в надзорной инстанции. Таким образом, нельзя утверждать, что надзорное производство всегда относится к экстраординарным средствам правовой защиты, которые не подлежат исчерпанию. В конечном счете решающим является вопрос об эффективности средства правовой защиты, а его экстраординарность является второстепенным фактором для ответа на вопрос о необходимости исчерпания такого средства.

--------------------------------

<27> В деле Glukhikh v. Russia (ECHR. Application No. 867/04. Decision of 25 September 2008) ЕСПЧ признал кассационную инстанцию эффективным средством правовой защиты при коммерческих спорах, а в деле Kovaleva v. Russia ЕСПЧ также признал эффективным надзор при подобных спорах.

 

Чтобы лучше понять суть проведенных в гражданском процессе реформ, нужно сделать небольшой исторический обзор изменений в надзорном процессе и позиции Суда относительно соответствия надзора требованиям статьи 35 Конвенции.

 

2.1. Гражданский процесс образца 1964 года

 

Согласно положениям Гражданского процессуального кодекса 1964 года <28> решение суда могло быть обжаловано в кассации (после чего оно вступало в законную силу) и в надзоре. Инициировать надзорное производство могли должностные лица, а срок для принесения надзорного протеста не был установлен. В решении по делу "Тумилович" Суд признал, что надзорное производство является экстраординарным (чрезвычайным) средством правовой защиты, а следовательно, его исчерпание не требуется. Суд сделал такой вывод в указанном деле, потому что использование этого средства зависело от усмотрения (дискреции) должностных лиц:

"Известно, что... жалобы заявителя о пересмотре дела в порядке надзора были отклонены председателем состава Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда и заместителем Генерального прокурора... [В]ышеупомянутые жалобы представляют собой чрезвычайные средства судебной защиты, использование которых зависит от дискреционных полномочий председателя состава Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации и заместителя Генерального прокурора, и, следовательно, не являются эффективными средствами судебной защиты по смыслу пункта 1 статьи 35 Конвенции" <29>.

--------------------------------

<28> Закон РСФСР от 11 июня 1964 года "Об утверждении Гражданского процессуального кодекса РСФСР" // Свод законов РСФСР. Т. 8. С. 175. 1988.

<29> ECHR. Tumilovich v. Russia. Application No. 47033/99. Decision of 22 June 1999.

 

2.2. Гражданский процесс после реформы 2003 года

 

В 2002 году был принят новый Гражданский процессуальный кодекс <30> (далее - ГПК), который вступил в силу 1 февраля 2003 года. Он предусматривал процедуру пересмотра судебных решений в порядке надзора, отличительными чертами которой были следующие: 1) ее могла инициировать только сторона по делу или лицо, чьи права нарушены судебным постановлением; 2) срок для подачи надзорной жалобы был ограничен одним годом <31>. Надзорная жалоба рассматривалась судьей единолично, и он принимал решение о передаче дела для рассмотрения надзорной жалобы по существу в суд надзорной инстанции или об отказе в передаче дела для рассмотрения по существу в суд надзорной инстанции. При этом у Председателя Верховного Суда и его заместителя осталось полномочие внести в Президиум Верховного Суда мотивированное представление о пересмотре судебных постановлений в порядке надзора в целях обеспечения единства судебной практики и законности <32>.

--------------------------------

<30> Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации N 138-ФЗ от 14 ноября 2002 года (далее - ГПК РФ). Собрание законодательства РФ. 18.11.2002. N 46. Ст. 4532.

<31> Статья 376. Там же.

<32> Статья 389. Там же.

 

ЕСПЧ, проанализировав положения нового Кодекса в деле "Денисов", пришел к заключению, что процедура надзорного производства может длиться бесконечно, а это не позволяет определить момент, с которого должен отсчитываться шестимесячный срок для подачи жалобы в ЕСПЧ. В своем решении Суд привел следующие аргументы. С одной стороны, новый Кодекс установил срок в один год для обращения с надзорной жалобой. С другой стороны, если судья, рассматривающий надзорную жалобу, принял решение об отказе в ее передаче на рассмотрение суда надзорной инстанции, то председатель этого же суда мог отменить это решение, и сроки для этой отмены не установлены <33>. Кроме этого, надзорная жалоба могла быть повторно подана еще два раза: в судебную коллегию по гражданским делам Верховного Суда <34> и в Президиум Верховного Суда <35>. И при таких обращениях у Председателя Верховного Суда всегда было полномочие отменить решение об отказе в передаче жалобы на рассмотрение, которое не было ограничено никаким сроком. Помимо этого, как указано выше, Председатель и заместитель Председателя Верховного Суда могли внести представление в Президиум Верховного Суда о пересмотре в порядке надзора любого дела в целях обеспечения единства судебной практики. Осуществление этого права не ограничено никаким сроком.

--------------------------------

<33> Статьи 381 (6) и 383 (2). Там же.

<34> Статья 377 (2). Там же.

<35> Статья 377 (3). Там же.

 

"Таким образом, Европейский суд пришел к выводу, что инициированное рассмотрение дела в порядке надзора может длиться неопределенный период времени. Соответственно, если его считать средством правовой защиты, которое необходимо исчерпать, созданная таким образом неопределенность сделает шестимесячный срок для подачи жалобы в Европейский суд бесполезным" <36>.

--------------------------------

<36> ECHR. Denisov v. Russia. Application No. 33408/03. Decision of 6 May 2004. Цит. по неофициальному переводу дела ЕСПЧ. (дата обращения: 23.11.2015).

 

2.3. Гражданский процесс после реформы 2008 года

 

В конце 2007 года была проведена еще одна реформа гражданского процесса <37>. Изменения вступили в силу 8 января 2008 года. С учетом предыдущих решений ЕСПЧ в процедуру были внесены дальнейшие изменения: 1) срок для обращения с надзорной жалобой был сокращен с одного года до шести месяцев; 2) появилось обязательство исчерпать другие установленные способы обжалования до обращения с надзорной жалобой; 3) исключены полномочия председателей региональных судов по отмене принятых судьями этих судов решений об отказе в передаче на рассмотрение надзорных жалоб. Также перечень оснований для пересмотра дела в надзоре стал ограниченным и исчерпывающим: существенные нарушения норм материального или процессуального права, повлиявшие на исход дела, без устранения которых невозможны восстановление и защита нарушенных прав, свобод и законных интересов, а также защита охраняемых законом публичных интересов <38>. После вступления в силу изменений Пленум Верховного Суда принял 12 февраля 2008 года Постановление N 2 <39>, в котором дал некоторые дополнительные разъяснения, в частности повторил, что шестимесячный срок является единым для обжалования вступивших в законную силу судебных актов на всех уровнях надзорного производства. Верховный Суд также отметил, что, в отличие от кассационного рассмотрения, в надзоре постановление может быть отменено или изменено только при наличии существенного нарушения, которым является не всякое нарушение норм материального и процессуального права. Отмена или изменение судебного постановления в порядке надзора допустимы лишь в случае, если при предшествующем разбирательстве была допущена существенная ошибка, повлиявшая на исход дела, и без устранения этой ошибки невозможно восстановить и защитить существенно нарушенные права, свободы и законные интересы, а также публичные интересы. В Постановлении Верховный Суд также напомнил о принципе правовой определенности, который предполагает, что вступившее в законную силу судебное решение не может быть пересмотрено только в целях проведения повторного слушания и получения нового решения. Иная точка зрения суда надзорной инстанции на то, как должно было быть разрешено дело, не может являться поводом для отмены или изменения судебного решения нижестоящего суда.

--------------------------------

<37> Федеральный закон N 330-ФЗ от 4 декабря 2007 года "О внесении изменений в Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации". Собрание законодательства РФ от 10 декабря 2007 года. N 50. Ст. 6243.

<38> ГПК РФ. Ст. 387.

<39> Постановление Пленума Верховного Суда РФ N 2 от 12 февраля 2008 года "О применении норм гражданского процессуального законодательства в суде надзорной инстанции в связи с принятием и введением в действие Федерального закона от 4 декабря 2007 года N 330-ФЗ "О внесении изменений в Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации" // Бюллетень Верховного Суда РФ. N 4. Апрель, 2008.

 

Рассмотрев реформированный надзор в деле "Мартынец", ЕСПЧ установил, что исчерпание данного средства правовой защиты не требуется. Несмотря на положительные изменения в гражданском процессе, Суд все же отметил некоторые особенности надзорного производства, которые не позволяют признавать судебное решение, вынесенное в результате его применения, окончательным для целей исчисления шестимесячного срока. В частности, надзорная жалоба на вступивший в законную силу судебный акт может быть подана целых три раза <40>: в региональный суд, в Судебную коллегию по гражданским делам Верховного Суда и Председателю Верховного Суда. Кроме того, решение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда может также быть обжаловано в Президиум этого суда. Помимо этого, Председатель Верховного Суда или его заместитель могут отменить решение судьи этого суда об отказе в передаче на рассмотрение поданной надзорной жалобы, а сроки для такой отмены не установлены <41>. Таким образом, остается высокой вероятность того, что стороны могут обжаловать дело на разных уровнях надзорной инстанции неопределенное количество времени. А это, в свою очередь, не позволит точно определить окончательное решение по делу национальных органов, с даты вынесения которого исчисляется шестимесячный срок для обращения в Европейский суд.

--------------------------------

<40> ГПК РФ. Ст. 377.

<41> Статья 389. Там же.

 

"...Европейский суд приходит к выводу, что рассмотрение дел в порядке надзора в судах общей юрисдикции содержит основные признаки, которые ранее вынудили Европейский суд признавать его не относящимся к внутригосударственным средствам правовой защиты, которые необходимо исчерпать в силу пункта 1 статьи 35 Конвенции. Европейский суд отнюдь не проигнорировал несколько ощутимых изменений в надзорном производстве, сделанных в 2007 году преимущественно с целью ограничить срок обращений для рассмотрения в суде надзорной инстанции, устранить ничем не ограниченное право председателей региональных судов отклонять отказы по таким обращениям и возложить обязанность исчерпать все доступные средства обжалования до обращения о пересмотре в надзорном порядке. Вопреки этим новациям, пересмотр в порядке надзора вступивших в законную силу судебных решений может по-прежнему проходить через многочисленные судебные инстанции с гарантированным риском, что будет переходить из одной инстанции в другую в течение неопределенного периода времени. Следовательно, Европейский суд придерживается своей точки зрения на то, что признание подобного надзорного порядка пересмотра дел как эффективного средства правовой защиты в смысле положений статьи 35 Конвенции создало бы неприемлемую неопределенность, что касается вопроса об окончательной стадии внутригосударственного судебного процесса, и сделало бы недейственным правил[о] о соблюдении шестимесячного срока для обращения с жалобой в Европейский суд" <42>.

--------------------------------

<42> ECHR. Martynets v. Russia. Application No. 29612/09. Decision of 5 November 2009. Цит. по неофициальному переводу дела ЕСПЧ. (дата обращения: 23.11.2015).

 

3. Новая кассация в гражданском процессе - исчерпание требуется

 

3.1. Общие замечания

 

В решении по делу "Абрамян и Якубовские" Европейский суд отметил, что в ходе реформы 2012 года первые два уровня надзорного производства были преобразованы в кассацию, а на областном уровне была введена апелляция.

Однако кассацию после реформы 2012 года от надзора до этой реформы отличают несколько факторов, на основании которых Суд пришел к выводу о необходимости исчерпания новой кассационной процедуры перед обращением с жалобой в ЕСПЧ.

Для начала необходимо напомнить, что основной вопрос, который стоял перед ЕСПЧ в деле "Абрамян и Якубовские", был следующим: соблюли ли заявители положения статьи 35 Конвенции, которые устанавливают, что жалоба в ЕСПЧ может быть подана после исчерпания внутренних средств правовой защиты в течение шести месяцев с даты окончательного решения по делу, принятого национальными органами. То есть Суду необходимо было определить, являлись ли использованные средства эффективными, и если да, то какое решение в деле заявителей было окончательным.

В отличие от предыдущей практики в деле "Абрамян и Якубовские" ЕСПЧ рассмотрел основной вопрос, который ставится в отношении внутренних средств правовой защиты, - эффективность. Это стало возможно, поскольку, в отличие от предыдущих дел, в деле "Абрамян и Якубовские" рассматривалась кассационная процедура после поэтапной реформы гражданского процесса (этапы которой рассматривались в упомянутых выше делах "Тумилович", "Денисов" и "Мартынец"). Все изменения в совокупности позволили признать новую кассацию внутренним средством правовой защиты, подлежащим исчерпанию.

Итак, Суд в решении по делу "Абрамян и Якубовские" напомнил те элементы надзорного процесса до реформы 2012 года, из-за которых он пришел к заключению, что его исчерпание не требовалось: 1) возможность различной интерпретации порядка исчисления шестимесячного срока для обращения в надзор; 2) дискреционные полномочия Председателя Верховного Суда и его заместителя по отмене решения судьи этого суда об отказе в передаче дела на рассмотрение в надзорной инстанции; 3) возможность обращаться с надзорной жалобой несколько раз на региональном и федеральном уровне.

"В указанном выше деле "Мартынец", в котором Суд рассмотрел систему надзорного производства, существовавшую в период с 7 января 2008 года по 1 января 2012 года, он установил, что эта процедура по-прежнему оставляет возможность для неограниченного пересмотра вступивших в силу судебных решений, создавая тем самым неприемлемую неопределенность в отношении конечной точки процесса на национальном уровне. Суд пришел к такому заключению, несмотря на существенные изменения в процессе, такие как сокращение срока для обращения с надзорной жалобой с одного года до шести месяцев, введение требования обязательного исчерпания обычных средств обжалования и устранение дискреционных полномочий председателей региональных судов отменять решения судей этих судов об отказе в передаче на рассмотрение таких жалоб. В частности, Суд критиковал возможность подавать несколько надзорных жалоб на региональном и федеральном уровне, шестимесячный срок, который мог быть интерпретирован по-разному, а также дискриминационные полномочия Председателя Верховного Суда и его заместителя отменить решение судьи этого суда об отказе в передаче на рассмотрение надзорной жалобы" <43>.

--------------------------------

<43> ECHR. Abramyan and Yakubovskiye v. Russia. Applications Nos. 38951/13 and 59611/13. Decision of 12 May 2015. § 75.

 

В анализе по делу ЕСПЧ последовательно указал причины, по которым указанные аргументы, которые касались надзора, не позволяют прийти к выводу о том, что новая кассационная процедура должна быть исключена из процесса обжалования для целей исчерпания.

 

3.2. Срок для обжалования, дискреционные полномочия Председателя Верховного Суда и множественность инстанций

 

Сравнивая предыдущую надзорную процедуру и новую кассационную, Суд обратил внимание на то, что шестимесячный срок, который раньше устанавливался для трех уровней надзорной процедуры, теперь применяется только в отношении двух уровней кассационной процедуры. Кроме того, до реформы 2012 года этот единый шестимесячный срок мог еще быть прерван на втором и третьем уровнях надзорной инстанции путем обращения к Председателю Верховного Суда или его заместителю, так как никакой срок для такого обращения не был установлен. Теперь конкретные сроки на рассмотрение кассационной жалобы на обоих уровнях позволяют с относительной точностью определить конечную точку процесса. А это является очень важным изменением для Европейского суда: теперь стороны могут иметь представление о том, на каком этапе процесс по делу может считаться завершенным, а Суд - о том, с какого момента нужно исчислять 6 месяцев для обращения с жалобой.

Что касается возможности обращения к Председателю Верховного Суда (в случае, если кассационная жалоба была отклонена судьей этого суда) с просьбой о пересмотре такого решения или с просьбой о принесении надзорного протеста, то такое обращение, по мнению Европейского суда, находится за рамками кассационной процедуры и поэтому не должно рассматриваться как ее элемент.

"Суд отмечает, что, в отличие от предыдущей процедуры пересмотра в порядке надзора, описанной в деле "Мартынец", в рамках которой обращение к Председателю Верховного Суда рассматривалось как неотъемлемая часть процесса, такое обращение теперь представляет собой экстраординарное средство, к которому проигравшая сторона может прибегнуть после окончания кассационного процесса решением об отказе в пересмотре дела, принятом судьей Верховного Суда. Эта сторона может либо обратиться к Председателю Верховного Суда с жалобой на отказ судьи этого суда в передаче на рассмотрение кассационной жалобы, либо попросить Председателя внести представление о пересмотре судебных постановлений в порядке надзора. При таких обстоятельствах Суд считает, что такое обращение может рассматриваться как отдельное средство правовой защиты, отличное от кассационной процедуры, и не может более приниматься во внимание при его оценке. Также оно не может учитываться для целей статьи 35 Конвенции" <44>.

--------------------------------

<44> ECHR. Abramyan and Yakubovskiye v. Russia. Applications Nos. 38951/13 and 59611/13. Judgment of 12 May 2015. § 82.

 

ЕСПЧ также принял во внимание, что примеры, приведенные Правительством, показывают, что в подавляющем большинстве случаев срок для обращения в кассацию соблюдается и рассмотрение дела в кассации на двух уровнях занимало не более одного года.

На основании этого Суд пришел к выводу, что после реформы 2012 года существовавшая ранее неопределенность в сроках надзорного процесса устранена. Также сокращена была множественность инстанций, которая, однако, упоминалась Судом в деле "Мартынец" исключительно в свете длительности сроков при прохождении множества инстанций и неопределенности таких сроков. Хотя сама по себе система с несколькими инстанциями на одном уровне признавалась ЕСПЧ соответствующей Конвенции (например, когда, несмотря на решение о неприемлемости апелляционной жалобы на первом уровне апелляции, решение суда первой инстанции может быть обжаловано на следующем уровне апелляции) <45>.

--------------------------------

<45> ECHR. K., F. and P. v. the United Kingdom. Application No. 10789/84. Judgment of 11 October 1984.

 

3.3. Экстраординарные и обычные средства правовой защиты

 

Как указано выше, относится ли средство к обычным или экстраординарным, не является решающим фактором при ответе на вопрос о необходимости его исчерпания. Но поскольку в предыдущих делах, касающихся исчерпания в российском гражданском процессе, Суд затрагивал этот вопрос, то невозможно было оставить без анализа вопрос о том, является ли новая кассация экстраординарным средством или обычным. Поскольку, как указано выше, по общей практике экстраординарные средства не подлежат исчерпанию, то результаты такого анализа влияли на вывод о необходимости исчерпания кассации <46>.

--------------------------------

<46> ECHR. Abramyan and Yakubovskiye v. Russia. Applications Nos. 38951/13 and 59611/13. Decision of 12 May 2015. § 93.

 

Суд отметил, что новая кассационная процедура скорее отвечает критериям обычного средства <47>, основывая свои выводы на следующих аргументах. За пересмотром дела в кассации в Верховном Суде может обратиться любая сторона процесса в обычном порядке, а не только в исключительных случаях (при существенных нарушениях), как было раньше. Согласно указанному выше Постановлению Пленума Верховного Суда N 2 основанием для отмены или пересмотра в надзоре судебного решения были исключительно существенные нарушения прав, свобод и законных интересов или публичных интересов, восстановление которых невозможно без исправления ошибок, допущенных судами в предыдущем разбирательстве. Также судам следовало учитывать принцип правовой определенности. После реформы 2012 года Пленум Верховного Суда принял новое Постановление N 29 от 11 декабря 2012 года <48>, а предыдущее перестало действовать. Согласно новому Постановлению N 29 производство в суде кассационной инстанции предназначено для исправления существенных нарушений норм материального права или норм процессуального права, допущенных судами в ходе предшествующего разбирательства дела. В отличие от положений утратившего силу Постановления N 2 в новом Постановлении нет упоминания принципа правовой определенности и указания на то, что существенным нарушением, в связи с которым допускается отмена или изменение постановления по делу, является не всякое нарушение норм материального и процессуального права.

--------------------------------

<47> Ibid. § 85.

<48> Постановление Пленума Верховного Суда N 29 от 11 декабря 2012 года "О применении судами норм гражданского процессуального законодательства, регулирующих производство в суде кассационной инстанции" // Бюллетень Верховного Суда РФ. N 2. Февраль, 2013.

 

"Что касается оснований для отмены или изменения постановлений нижестоящих судов, они применяются в случаях существенных нарушений материального или процессуального права... Суд отмечает их терминологическое сходство с основаниями для пересмотра в порядке надзора, существовавшего ранее. Однако в надзорном процессе они были ограничены случаями фундаментальных нарушений в свете практики Суда, как указывалось в Постановлении Верховного Суда от 12 февраля 2008 года... Эта интерпретация не была воспринята Пленумом в Постановлении от 11 декабря 2012 года... Более того, прямая ссылка на фундаментальные нарушения сейчас включена в Гражданский процессуальный кодекс как основание для использования другого средства правовой защиты, а именно обращения к Председателю Верховного Суда или его заместителю" <49>.

--------------------------------

<49> ECHR. Abramyan and Yakubovskiye v. Russia. Applications Nos. 38951/13 and 59611/13. Decision of 12 May 2015. § 85.

 

В связи с этим ЕСПЧ согласился с аргументом Правительства о том, что теперь основания для обращения с кассационной жалобой в гражданском процессе стали схожими с такими основаниями в арбитраже <50>, притом что, как указывается выше, в отношении арбитражных процессов требуется исчерпание путем обращения в кассационную инстанцию.

--------------------------------

<50> Ibid.

 

Что касается того, что заявителю перед обращением с жалобой в Европейский суд нужно будет пройти четыре судебные инстанции на национальном уровне, Суд отметил, что данный факт не вызывает проблем с точки зрения Конвенции. Подобные процедуры существуют в других странах, особенно там, где Конституционный Суд также является ступенью для исчерпания. Подобная четырехступенчатая процедура существует в арбитражном процессе, в отношении которого Суд высказался о его соответствии требованиям Конвенции.

 

3.4. Выводы

 

Итак, в деле "Абрамян и Якубовские" Европейский суд посчитал, что средство правовой защиты в виде новой кассационной процедуры на региональном уровне и в Верховном Суде должно быть исчерпано перед обращением с жалобой в ЕСПЧ. Такой подход Суда полностью обоснован указанной в первой части статьи практикой международных судебных инстанций. Поскольку важным обязательством государств по Конвенции является обеспечение своим гражданам эффективной судебной системы для защиты их прав, то требование об исчерпании национальных средств правовой защиты является своего рода тестом для судебной системы. Основная задача такого теста - выявить слабые места в системе и откорректировать ее. Поэтому на данном этапе, когда в целом судебная система не является полностью несовместимой с базовыми принципами Конвенции, признавать ее неэффективность и не идти дальше в анализе проблем и слабых мест такой системы будет контрпродуктивным с точки зрения защиты прав человека.

Позиция Суда, безусловно, согласуется с принципом субсидиарности, закрепленным в преамбуле Конвенции. Теперь, после того как жалобы на предполагаемые нарушения прав человека должны сначала быть представлены заявителями в Верховный Суд в форме кассационного обращения, Верховный Суд получит больше возможности оценивать весь спектр предполагаемых нарушений и количество подобных жалоб. Он сможет вырабатывать практику, согласующуюся с положениями Конвенции, которая будет являться руководством для нижестоящих судов. Это позволит привести судебную практику к большему единообразию, а также усилить степень участия Верховного Суда в контроле за соблюдением прав человека. Более того, если раньше Европейский суд вел диалог с множеством региональных судов, чьи решения по делам он рассматривал для определения их соответствия положениям Конвенции, то теперь такой диалог будет вестись между Европейским судом и Верховным Судом. Можно надеяться, что вследствие принятия решения количество обращений в Европейский суд уменьшится, что будет отвечать целям введения правила об исчерпании согласно travaux к Конвенции.

 

4. Послесловие: возможные проблемы в новой кассации

 

Тот факт, что Европейский суд признал кассацию средством правовой защиты, которое должно быть исчерпано, ни в коей мере не говорит о том, что в этом процессе не могут быть обнаружены проблемы, которые нарушают требования Конвенции к судебному процессу в рамках положений статьи 6 Конвенции и соответствующую юриспруденцию Суда. В частности, ЕСПЧ в своем решении прямо указал, что эффективность кассационной процедуры зависит от строгого соблюдения сроков, установленных в ГПК в отношении этой процедуры, и эффективности доступа к Верховному Суду, который должен быть практическим, а не только теоретическим. Бремя доказывания эффективности этого средства правовой защиты Европейский суд оставил на государстве <51>.

--------------------------------

<51> ECHR. Abramyan and Yakubovskiye v. Russia. Applications Nos. 38951/13 and 59611/13. Judgment of 12 May 2015. § 95.

 

Существует вероятность, что суды продолжат рассматривать кассационные жалобы по правилам надзорного производства и будут принимать к рассмотрению только те из них, которые указывают на потенциальные существенные нарушения, а простые нарушения будут оставлены без внимания. Или же будут ссылаться на принцип правовой определенности при отказе в передаче жалобы на рассмотрение. В этих случаях будет возникать вопрос об ограничении доступа к суду, что нарушает положения статьи 6 Конвенции. В такой ситуации заявитель может обратиться в ЕСПЧ с соответствующей жалобой. Бремя доказывания неисчерпания внутренних средств правовой защиты при этом будет на правительстве, которое должно будет доказывать, что у заявителя была реальная возможность обратиться как в региональную кассационную инстанцию, так и в кассацию на уровне Верховного Суда.

С одной стороны, могут вызвать беспокойство случаи длительного затягивания всего процесса из-за необходимости дополнительно исчерпать кассационную процедуру в судах двух уровней. С другой стороны, если по этой причине кассационные суды будут отказываться рассматривать жалобы и принимать их только при наличии исключительных оснований, это также может вызвать вопросы о нарушении Конвенции.

Вызывает вопрос неуведомление сторон при вынесении судьей определения об отказе в передаче кассационной жалобы для рассмотрения в судебном заседании суда кассационной инстанции. Также открытым остается вопрос о сроках рассмотрения кассационного обращения в случае, когда судья истребует дело, принимая во внимание сроки, необходимые для запроса и получения дела. В решении по делу "Абрамян и Якубовские" ЕСПЧ отдельно отметил необходимость строгого соблюдения установленного шестимесячного срока для обращения с кассационной жалобой. Проблематичным может оказаться и соблюдение заявителем срока для обращения со второй кассационной жалобой, если он не был вовремя уведомлен о решении по результатам его первого обращения. Возможны ситуации, когда одна сторона процесса подает кассационную жалобу в региональный суд незадолго до истечения установленного срока для кассационного обращения, лишая тем самым другую сторону возможности обращения с кассационный жалобой в Верховный Суд. Однако Европейский суд оценивает не абстрактные положения законодательства, а их применение на практике <52>. Поэтому при наличии описанных выше ситуаций кассационная процедура может быть признана ЕСПЧ нарушающей положения статьи 6 Конвенции в конкретных делах.

--------------------------------

<52> ECHR. Nagovitsyn and Nalgiyev v. Russia. Applicaitons Nos. 27451/09 and 60650/09. Decision of 23 September 2010. § 35.

 

Возможны случаи неуведомления стороны о кассационном рассмотрении дела, недостаточная мотивировка решения судьи об отказе в передаче кассационной жалобы на рассмотрение. Вызывают вопросы дискреционные полномочия судей принимать решения о передаче жалобы на рассмотрение или об отказе. Могут возникнуть вопросы независимости судьи регионального суда, рассматривающего вопрос о приемлемости жалобы, если этот судья принимал до этого участие в апелляционном рассмотрении дела, необоснованное восстановление сроков для обращения с кассационной жалобой.

Но все же на фоне множества подобных вопросов огромным шагом вперед является тот факт, что Европейский суд отказался от формальных претензий к процессу и сможет в дальнейшем сконцентрироваться на всех этих вопросах по отдельности в конкретных делах, что может способствовать их точечному разрешению и усовершенствованию процесса, а также подсказать дальнейшие шаги по его реформированию.

 

 

ПЕРСПЕКТИВЫ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА И ЕВРАЗИЙСКОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО СОЮЗА

 

В статье предпринимается попытка проанализировать возможности, пределы и перспективы "вмешательства" в регулирование евразийской интеграции Европейского суда по правам человека.

 

Ключевые слова: Евразийский экономический союз, международное правосудие, Европейский суд по правам человека.

 

The prospects of mutual relations between the European Court of Human Rights and the Eurasian Economic Union

Перспективы взаимоотношений Европейского суда по правам человека и Евразийского экономического союза

 

The paper attempts to analyze the possibilities, limits and prospects of "interference" in the regulation of the Eurasian integration of the European Court of Human Rights.

 

Key words: Eurasian Economic Union, international justice, the European Court of Human Rights.

 

Стремительный количественный и качественный рост институтов международного правосудия в конце XX - начале XXI века во многом обеспечивался за счет создания судов, главным предназначением которых является способствование формированию, единообразное применение и защита особого феномена - права региональных интеграционных объединений. Таких судов уже больше десятка. Каждый из них в той или иной степени претендует на роль эксклюзивного "хранителя коммунитарного права". Не является исключением и Суд ЕАЭС. Однако и иные институты международного правосудия также не остаются в стороне от интеграционных процессов. В статье предпринимается попытка проанализировать возможности, пределы и перспективы вмешательства в регулирование евразийской интеграции внешнего по отношению к ЕАЭС института международного правосудия - Европейского суда по правам человека.

Как показывает практика, почти все современные интеграционные объединения обзавелись органами и (или) механизмами, задачами которых являются поддержание, развитие и защита собственного правопорядка интеграционного объединения (интеграционного, коммунитарного права). Одно перечисление (не претендующее на исчерпывающую полноту) различных региональных интеграционных судебных и квазисудебных учреждений дает представление о размахе указанного явления: Европа - Суд Европейского союза (ЕС) и Суд Европейской ассоциации свободной торговли (ЕАСТ); Америка - Центральноамериканский суд, Суд Андского сообщества, Карибский суд, системы разрешения споров в рамках Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА) и Общего рынка стран Южной Америки (МЕРКОСУР); Африка - Суд Общего рынка Восточной и Южной Африки (КОМЕСА), Суд Восточно-африканского сообщества (ВАС), Суд экономического сообщества западно-африканских государств (ЭКОВАС), Трибунал Сообщества развития Юга Африки (САДК)...

Успешность интеграционных процессов во многом зависит от успешности, авторитета и активности соответствующего интеграционного суда. Не случайно, что наиболее известным и авторитетным региональным интеграционным судом на сегодняшний день признается Суд Европейского союза, который "своими решениями не только и не столько разрешал споры, но и формировал новую интеграционную правовую реальность, вносил существенный вклад в создание европейской идентичности и формировал основные векторы развития панъевропейского правосознания" <1>.

--------------------------------

<1> Интеграционное правосудие: сущность и перспективы: Монография / Отв. ред. С.Ю. Кашкин. М., 2014.

 

Действительно, функции суда интеграционного сообщества уже не сводятся только лишь к разрешению споров. Как справедливо отмечает Л.П. Ануфриева, "реальная роль судебного органа в интеграции более конструктивна и креативна: Суд способствует созданию "права сообщества", что цементирует основы интеграции" <2>.

--------------------------------

<2> Ануфриева Л.П. Суд Евразийского экономического сообщества // Институты международного правосудия / Под ред. В.Л. Толстых. М., 2014. С. 253.

 

Все сказанное выше о роли интеграционного суда в полной мере относится и к Суду Евразийского экономического союза (ЕАЭС), начавшего свою работу 1 января 2015 г. в соответствии с Договором о Евразийском экономическом союзе от 29 мая 2014 г. Согласно п. п. 1 и 2 Статута Суда ЕАЭС (приложение N 2 к Договору о ЕАЭС), Суд ЕАЭС является судебным органом ЕАЭС, цель деятельности которого - обеспечение в соответствии с положениями данного Статута единообразного применения государствами-членами и органами Союза Договора, международных договоров в рамках Союза, международных договоров Союза с третьей стороной и решений органов Союза, то есть коммунитарного "права Союза", как оно определено в ст. 6 Договора о ЕАЭС.

Насколько успешен будет Суд ЕАЭС в выполнении своей миссии "хранителя очага" права Союза, равно как и насколько успешным будет евразийский интеграционный проект в целом, покажет только время. Однако даже будучи существенно ограниченным в юридическом инструментарии как по сравнению со своим предшественником - Судом ЕврАзЭС, так и по сравнению с другими интеграционными судами (Суд ЕАЭС лишился полномочий выносить обязательные преюдициальные заключения по запросу национальных судов - основного инструмента, который успешно использует Суд ЕС в деле развития и защиты автономного правопорядка ЕС и в диалоге с национальными судами и органами ЕС; у него отсутствуют полномочия рассматривать споры по заявлению Комиссии о нарушении государством-членом права Союза; он не может непосредственно отменять или прекращать действие решений Комиссии, присуждать компенсации на нарушение прав Союза и пр. <3>), Суд ЕАЭС тем не менее наделен хорошим потенциалом для того, чтобы стать авторитетным судебным органом, эффективно обеспечивающим единство, актуальность и востребованность права Союза.

--------------------------------

<3> См. подробнее: Исполинов А.С. Договор о Евразийском союзе как инструмент поражения в правах Суда ЕврАзЭС (дата обращения: 10.09.2015).

 

Однако все вышесказанное об особой роли, о важности, об уникальности и даже эксклюзивности суда интеграционного объединения для коммунитарного права отнюдь не означает, что интеграционный суд является единственным игроком на поле международно-правового регулирования интеграции, что у него нет конкурентов. Такие конкуренты, пристально следящие за развитием интеграционных процессов на постсоветском пространстве и ждущие своего шанса также высказаться в контексте евразийской интеграции, имеются и у Суда ЕАЭС.

В случае со Всемирной торговой организацией споры, связанные с правом ЕАЭС, - уже реальность: в ОРС ВТО зарегистрированы два дела "ЕС против России", предметом рассмотрения в которых будут решения Евразийской экономической комиссии. В первом деле <4> будет проверяться соответствие статье VI ГАТТ и Соглашению по применению ст. VI ГАТТ (антидемпинговый кодекс) антидемпинговой пошлины в отношении легких коммерческих автомобилей, ввозимых на территорию ТС из Германии, Италии и Турции, введенной решением Коллегии Евразийской экономической комиссии от 14.05.2013 N 113. Второе дело <5> связано с установленными сразу четырьмя решениями Евразийской экономической комиссии <6> таможенными пошлинами, которые ЕС посчитал не соответствующими обязательствам России по ст. ст. II и VII ГАТТ, а также Соглашению по применению ст. VII ГАТТ (таможенная оценка).

--------------------------------

<4> Russian Federation - Anti-Dumping Duties on Light Commercial Vehicles from Germany and Italy (Complainant: European Union), DS479.

<5> Russia - Tariff Treatment of Certain Agricultural and Manufacturing Products, DS485.

<6> Решение Совета ЕЭК от 16.07.2012 N 54 "Об утверждении единой Товарной номенклатуры внешнеэкономической деятельности Евразийского экономического союза и Единого таможенного тарифа Евразийского экономического союза"; решение Коллегии ЕЭК от 29.01.2014 N 9 "Об установлении ставок ввозных таможенных пошлин Единого таможенного тарифа Таможенного союза в отношении отдельных видов бумаги и картона"; решение Коллегии ЕЭК от 26.05.2014 N 77 "О внесении изменений в единую Товарную номенклатуру внешнеэкономической деятельности Таможенного союза и Единый таможенный тариф Таможенного союза в отношении отдельных видов товаров в соответствии с обязательствами Российской Федерации в рамках ВТО и об одобрении проекта решения Совета Евразийской экономической комиссии"; решение Совета ЕЭК от 16.07.2014 N 52 "Об установлении ставок ввозных таможенных пошлин Единого таможенного тарифа Таможенного союза в отношении отдельных видов товаров в соответствии с обязательствами Российской Федерации в рамках ВТО".

 

В случае с ЕСПЧ возможность рассмотрения им споров, связанных с правом ЕАЭС, пока имеет отдаленные перспективы, однако она представляется неизбежной.

Очевидно, что обжаловать в ЕСПЧ решения и действия институтов ЕАЭС "в лоб", т.е. непосредственно, - бесперспективная затея, поскольку ЕАЭС не является стороной Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. (ЕКПЧ). Однако ЕСПЧ уже давно научился использовать косвенные инструменты влияния через проверку на соответствие стандартам ЕКПЧ действий и решений государств, входящих в Совет Европы, имплементирующих акты и решения международных организаций. Легко объяснимо, что такому косвенному и наиболее пристальному анализу в рамках ЕСПЧ подвергся правопорядок Европейского союза. Тщательный и профессиональный анализ подхода ЕСПЧ к этому вопросу проведен в работе А.С. Исполинова <7>.

--------------------------------

<7> Исполинов А.С. Практика ЕСПЧ в отношении Европейского союза: некоторые уроки для ЕврАзЭС // Журнал зарубежного законодательства и сравнительного правоведения. 2012. N 3. С. 108 - 118.

 

Кратко резюмируя выводы ключевых в этом отношении дел <8>, можно выделить следующие принципы. ЕКПЧ, с одной стороны, не запрещает государствам передавать суверенные права международной (в том числе наднациональной) организации, но при этом государство продолжает нести ответственность по ст. 1 ЕКПЧ за все действия и бездействие своих органов, в том числе совершенные во исполнение полномочий, переданных международной организации. Далее, считается, что действие государства, совершенное в соответствии с международными обязательствами в рамках международной организации, является обоснованным до тех пор, пока соответствующая организация предположительно защищает основные права человека в отношении как предоставляемых материально-правовых гарантий, так и механизмов контроля за их соблюдением таким способом, который может считаться по меньшей мере эквивалентным ("соизмеримым", но не обязательно "идентичным") тому, какой предусматривают стандарты ЕКПЧ. При этом ЕСПЧ отдельно оговаривает, что любой такой вывод об эквивалентности не может быть окончательным, и оставляет за собой исключительное право пересмотреть его в рамках каждого конкретного дела "в свете какого-либо соответствующего изменения в защите основных прав человека". Если же Суд приходит к выводу об эквивалентности защиты, презюмируется, что государство не нарушило требований Конвенции, если оно только лишь выполняло правовые обязательства, вытекающие из его членства в этой организации. Однако и эта презумпция может быть опровергнута в обстоятельствах конкретного дела, если "защита гарантированных Конвенцией прав была явно несоответствующей". В таких случаях, по мнению ЕСПЧ, "роль Конвенции в качестве "конституционного инструмента европейского общественного порядка" в области защиты прав человека будет выше интересов международного сотрудничества" <9>.

--------------------------------

<8> M. & Co. v. the Federal Republic of Germany, app. 13258/87, decision of 09.02.1990; Matthews v. the United Kingdom, app. 24833/94, judgment of 18.02.1999 (GC); Bosphorus Hava Yollari Turizm Ve Ticaret Anonim Sirketi (Bosphorus Airways) v. Ireland, app. 45036/98, judgment of 30.06.2005 (GC).

<9> Bosphorus Hava Yollari Turizm Ve Ticaret Anonim Sirketi (Bosphorus Airways) v. Ireland, app. 45036/98, judgment of 30.06.2005 (GC), paras. 152 - 156.

 

Доктрина эквивалентной защиты позволила ЕСПЧ избегать прямой конфронтации с Судом ЕС и не играть роль слона в посудной лавке применительно к правопорядку ЕС, в то же время сохраняя эффективные рычаги контроля за соблюдением последним требований "конституционного инструмента европейского общественного порядка", которые при необходимости могут быть задействованы, как, например, в отношении "дублинских дел" (предоставление убежища беженцам) и дел о европейском ордере на арест. В обоих случаях критику ЕСПЧ вызывает положенный в основу сотрудничества между государствами - членами ЕС принцип взаимного доверия, не требующий или даже запрещающий проверку одним государством - членом ЕС стандартов обращения с беженцами или заключенными в другом государстве - члене ЕС <10>.

--------------------------------

<10> Подробнее см.: Исполинов А.С. Практика ЕСПЧ в отношении Европейского союза... С. 112 - 113.

 

Не менее интересным в контексте евразийской интеграции выглядит подход ЕСПЧ к возможности осуществления своей юрисдикции в отношении действий или бездействия, совершенных государствами в связи с резолюциями Совета Безопасности (СБ) ООН, которые, будучи принятыми на основании главы VII Устава ООН, носят обязательный характер для всех членов ООН. Поначалу в делах "Бехрами и Бехрами против Франции" и "Сарамати против Франции, Норвегии и Германии" ЕСПЧ полностью отстранился от контроля на соответствие конвенционным стандартам бездействия Миссии ООН в Косово (неразминирование территории) и действий вооруженных сил стран - членов НАТО в Косово (КФОР) на основе мандата СБ ООН в соответствии с Резолюцией 1244 от 10 июня 1999 г. (задержание заявителя). Суд счел, что бездействие вспомогательного органа ООН (Миссии) и действия уполномоченных СБ вооруженных сил КФОР должны быть присвоены исключительно ООН, которая не является стороной Конвенции и на которую соответственно юрисдикция ЕСПЧ не распространяется <11>. Под шквалом критики и с учетом все большего количества дел, связанных с резолюциями СБ ООН, которые разделились на два направления - вопросы ответственности государств за действия их вооруженных сил в составе миротворческих сил ООН (в частности Великобритания в Ираке) и ответственности в связи с имплементацией адресных (точечных) санкций СБ ООН в отношении частных лиц (запрет на передвижение, заморозка активов и др.), ЕСПЧ постепенно полностью изменил свою позицию. В известном деле "Аль-Джедда против Великобритании" Большая палата ЕСПЧ пришла к выводу, что действия британцев, содержавших заявителя под стражей на основании Резолюции СБ ООН 1546(2004) от 08.06.2004, уполномочившей "многонациональные силы" в Ираке принимать "все необходимые меры для содействия поддержанию безопасности и стабильности в Ираке" (п. 10), не могут быть присвоены ООН по причине отсутствия как эффективного контроля, так и верховной власти СБ над действиями многонациональных сил <12>. Исходя из того что защита и уважение прав человека является одной из целей ООН, ЕСПЧ пришел к выводу, что резолюции СБ не должны толковаться как санкционирующие нарушение прав человека, если только СБ четким и ясным языком не потребовал от государств принятия мер, конфликтующих с их обязательствами по защите прав человека. Не усмотрев такого намерения СБ применительно к Резолюции 1546, ЕСПЧ изящно обошел необходимость отвечать на очень трудный вопрос о соотношении обязательств государств по выполнению резолюций СБ и обязательств по защите прав человека, предложив толковать их в гармонии друг с другом (п. 102). Таким образом, было положено начало пусть косвенному и ограниченному, но все-таки контролю ЕСПЧ над резолюциями Совета Безопасности <13>, а отвечать на обойденный в деле Аль-Джедда вопрос Суду пришлось уже очень скоро.

--------------------------------

<11> Agim Behrami and Bekir Behrami v. France, app. 71412/01, Ruzhdi Saramati, app. 78166/01, decision of 02.05.2007, paras. 141, 143.

"В связи с тем, что операции, проводимые на основании принятых в соответствии с главой VII Резолюций, имеют основополагающее значение для миссии ООН по обеспечению международного мира и безопасности, а ООН опирается в своей деятельности на поддержку членов Организации, Конвенция не может толковаться таким образом, что Европейский суд будет рассматривать действия и бездействие Договаривающихся Сторон, имевшие место в рамках исполнения резолюций Совета Безопасности ООН до или во время проведения таких операций. Подобное толкование привело бы к вмешательству в выполнение ООН ее ключевой миссии в данной области, в том числе, как отмечали некоторые стороны, в эффективное проведение операций ООН. Это было бы также равносильно определению условий исполнения Резолюции Совета Безопасности ООН, которые не были предусмотрены в тексте самой Резолюции" (para. 149).

<12> Al-Jedda v. the United Kingdom, app. 27021/08, judgment of 7 July 2011, para. 184.

Сейчас ЕСПЧ использует еще более простую для себя конструкцию "двойного контроля" (государством и международной организацией), где решающее значение имеет уже не возможность отдавать приказы и распоряжения, а возможность предотвратить нарушения, которую, по мнению Суда, государство по отношению к своим национальным контингентам практически никогда не утрачивает, даже когда передает их под командование международной организации или другого государства (Jaloud v. the Netherlands, app. 47708/08, judgment of 20.11.2014, paras. 151 - 152).

<13> Голубок С.А. Аль-Джедда (Al-Jedda) против Великобритании. Постановление Большой палаты ЕСПЧ от 07.07.2011 // Международное правосудие. 2012. N 1(2). С. 18.

 

Сначала в деле "Нада против Швейцарии" Суд столкнулся с тем, что действия Швейцарии, запретившей проезд через свою территорию фигуранту санкционного списка, прямо вытекали из соответствующей Резолюции СБ ООН 1267 (1999). Признав, что, в отличие от дела Аль-Джедда, формулировки этой Резолюции "четко и ясно" требовали от государств действий, связанных с вмешательством в права человека (п. 172), Суд одновременно указал, что Резолюция СБ не требует от государств какой-то определенной модели имплементации обязательств, налагая на них обязательство результата и оставляя пусть и ограниченную, но свободу в выборе средств достижения этого результата (п. п. 176, 180). Таким образом, в этом деле Суд также не стал противопоставлять обязательства по Уставу ООН и обязательства по ЕКПЧ, потребовав от государств выполнять первые таким образом, чтобы не нарушать вторые.

А вот в следующем деле <14> Суд не оставил себе пространства для маневра, признав, что обязательства Швейцарии заморозить и, по сути, конфисковать активы лиц из санкционного списка, согласно п. 23 Резолюции СБ 1483 (2003), не предусматривают какого-либо усмотрения при имплементации (п. 117). В итоге Суд применил к ООН разработанную в отношении ЕС доктрину "эквивалентной защиты" и пришел к выводу, что такая защита применительно к лицам, попавшим в санкционные списки, несмотря на некоторые подвижки (учреждение Контактной группы согласно Резолюции 1730 (2006) и введение института омбудсмена согласно Резолюции 1904 (2009)), в рамках ООН отсутствует, следовательно, Швейцария не может быть освобождена от своих обязательств по ЕКПЧ (п. п. 120 - 121).

--------------------------------

<14> Al-Dulimi and Montana Management Inc. v. Switzerland, app. 5809/08, judgment of 26.11.2013. Постановление обжаловано в Большую палату.

 

Рассматривая весьма вероятную возможность направления в ЕСПЧ жалоб, связанных с имплементацией Россией или Арменией (члены ЕКПЧ) обязательств, вытекающих из права ЕАЭС, остается мало сомнений в том, что в целях установления своей юрисдикции ЕСПЧ применит к этим ситуациям свой "прочно укоренившийся в практике Суда" <15> критерий "эквивалентной защиты". Излишнего оптимизма по поводу результата тестирования механизма разрешения споров по праву ЕАЭС на предмет его "эквивалентности" стандартам справедливого судебного разбирательства по ЕКПЧ быть не должно. Вряд ли этот механизм, по крайней мере в его сегодняшнем виде и состоянии, может претендовать на статус "эквивалентного", то есть презюмирующего обоснованность и соответствие Конвенции национальных мер, имплементируемых в рамках правопорядка ЕАЭС.

--------------------------------

<15> Al-Dulimi and Montana Management Inc. v. Switzerland, app. 5809/08, judgment of 26.11.2013, para. 115. Помимо ЕС и ООН указанная доктрина применялась Судом, например, в отношении НАТО, систему разрешения трудовых споров в рамках которой ЕСПЧ не признал "явно несовершенной" (см.: Gasparini v. Italy and Belgium, app. 10750/03, decision of 12.05.2009).

 

Во-первых, в рамках права ЕАЭС отсутствует как единый каталог основных прав человека, так и, по мнению автора, правозащитная риторика как таковая (хочется надеяться, только пока). Договор о ЕАЭС если и содержит, то весьма робкие и косвенные упоминания о правах человека: например, в ст. 3 Договора среди принципов функционирования Союза указано уважение основных принципов международного права, к которым, безусловно, принадлежит и принцип уважения основных прав человека; Статут Суда наделяет Суд правом и обязанностью применять "общепризнанные принципы и нормы международного права" (п. 50); ссылка на необходимость "безусловного соблюдения принципа уважения конституционных прав и свобод человека и гражданина" содержится в преамбуле Договора. Так что само по себе отсутствие предметного каталога прав человека на уровне права Союза не является непреодолимой преградой на пути выстраивания "эквивалентной защиты", о чем свидетельствует и европейский опыт. Суд ЕС, также не имея в первые десятилетия своего существования собственного документа, в котором бы содержались права человека, тем не менее сначала через установление того, что основные права человека составляют часть общих принципов права ЕС, а затем, начиная с 1974 г., когда все страны - члены ЕС стали и участниками ЕКПЧ, через применение указанной Конвенции как источника прав человека, имеющего "специальную значимость" для правопорядка ЕС, убедил ЕСПЧ в том, что защита фундаментальных прав на уровне ЕС "эквивалентна" защите в рамках ЕКПЧ <16>.

--------------------------------

<16> Bosphorus Hava Yollari Turizm Ve Ticaret Anonim Sirketi (Bosphorus Airways) v. Ireland, app. 45036/98, judgment of 30.06.2005 (GC), paras. 159 - 165. Подробнее см.: Исполинов А.С. Практика ЕСПЧ в отношении Европейского союза... С. 116 - 117.

 

В этой связи много будет зависеть от Суда ЕАЭС, насколько он сможет заявить о себе как об институте, готовом не только на словах, но и на деле отстаивать и защищать права человека в контексте евразийской интеграции. Его предшественник, Суд ЕврАзЭС, начало этому процессу уже положил. В своем первом деле Суд ЕврАзЭС, прямо в решении не упоминая ЕКПЧ, сослался на нарушение права на доступ к правосудию <17>. В другом деле Суд прямо в решении сослался на ст. 6 ЕКПЧ <18>, в третьем - на постановление ЕСПЧ <19>. Ссылки на постановления ЕСПЧ встречаются и в особых мнениях судей. Сама тенденция должна только приветствоваться, однако представляется важным, чтобы Суд не только ссылался на ЕКПЧ, но и объяснял, почему он это делает, учитывая, что далеко не все члены ЕАЭС являются участниками ЕКПЧ. Думается, что единственно возможным в этой ситуации объяснением будет ссылка на Конвенцию как на вспомогательный инструмент, раскрывающий содержание принципа уважения прав человека.

--------------------------------

<17> Решение Суда Евразийского экономического сообщества от 05.09.2012 "О признании не соответствующим международным договорам, действующим в рамках Таможенного союза и Единого экономического пространства, пункта 1 решения Комиссии Таможенного союза от 17.08.2010 N 335".

<18> Решение Суда Евразийского экономического сообщества от 24.06.2013 "Об отказе в удовлетворении заявления о признании не соответствующим международным договорам, заключенным в рамках Таможенного союза и Единого экономического пространства, решения Комиссии Таможенного союза от 9 декабря 2011 г. N 904 "О мерах по защите экономических интересов производителей стальных кованых валков для прокатных станов в Таможенном союзе".

<19> Решение Суда Евразийского экономического сообщества от 21.02.2013 "Об оставлении без изменения решения Суда Евразийского экономического сообщества от 15.11.2012, которым было признано не соответствующим международным договорам, заключенным в рамках Таможенного союза, решение Комиссии Таможенного союза от 18.10.2011 N 819 "О классификации в соответствии с единой Товарной номенклатурой внешнеэкономической деятельности Таможенного союза транспортных средств МТЛБ, МТПЛБ, ТГМ".

 

Однако, по мнению автора, есть и другие препятствия на пути выстраивания "эквивалентной" защиты, устранение которых от Суда уже никак не зависит, поскольку они установлены Договором о ЕАЭС. В частности, возможны претензии ЕСПЧ в связи с ограниченным кругом субъектов, которые могут иметь доступ в Суд ЕАЭС (только хозяйствующие субъекты, зарегистрированные в качестве юридического лица или индивидуального предпринимателя), а также по поводу отсутствия у Суда полномочий присуждать компенсации за нарушения прав и непосредственно отменять решения органов ЕАЭС. Немаловажным фактором является и отсутствие процедуры, сходной с преюдициальными запросами в рамках ЕС.

Утверждение, что экономическая интеграция - это одно, а права человека - совсем другое, не просто заблуждение, а крайне опасное (для перспектив интеграции) заблуждение. Если вопросы защиты прав человека останутся за скобками как основополагающих документов ЕАЭС, так и практики Суда Союза, эта ниша тут же будет заполнена национальными судами (в первую очередь конституционными) и ЕСПЧ. Однако опасно не это, а то, что таким образом серьезной угрозе подвергнется единство и автономность правопорядка ЕАЭС, а значит, и сама евразийская интеграция.

 

Библиография

 

1. Ануфриева Л.П. Суд Евразийского экономического сообщества // Институты международного правосудия / Под ред. В.Л. Толстых. М., 2014.

2. Голубок С.А. Аль-Джедда (Al-Jedda) против Великобритании. Постановление Большой палаты ЕСПЧ от 07.07.2011 // Международное правосудие. 2012. N 1(2).

3. Евразийская интеграция: роль Суда / Под ред. Т.Н. Нешатаевой. М.: Статут, 2015.

4. Интеграционное правосудие: сущность и перспективы: Монография / Отв. ред. С.Ю. Кашкин. М., 2014.

5. Исполинов А.С. Договор о Евразийском союзе как инструмент поражения в правах Суда ЕврАзЭС.

6. Исполинов А.С. Практика ЕСПЧ в отношении Европейского союза: некоторые уроки для ЕврАзЭС // Журнал зарубежного законодательства и сравнительного правоведения. 2012. N 3.

7. Нешатаева Т.Н. К вопросу о создании Евразийского союза: интеграция и наднационализм // Международное правосудие. 2014. N 2(10).

8. Толстых В.Л. Недавние решения суда ЕврАзЭС: попытка доктринального анализа // Евразийский юридический журнал. 2013. N 8.

 

References

 

1. Anufrieva L.P. Sud Evrazijskogo jekonomicheskogo soobshhestva // Instituty mezhdunarodnogo pravosudija / Pod red. V.L. Tolstyh. M., 2014.

2. Golubok S.A. Al'-Dzhedda (Al-Jedda) protiv Velikobritanii. Postanovlenie Bol'shoj palaty ESPCh ot 07.07.2011 // Mezhdunarodnoe pravosudie. 2012. N 1(2).

3. Evrazijskaja integracija: rol' Suda / Pod red. T.N. Neshataevoj. M.: Statut, 2015.

4. Integracionnoe pravosudie: sushhnost' i perspektivy: Monografija / Otv. red. S.Ju. Kashkin. M., 2014.

5. Ispolinov A.S. Dogovor o Evrazijskom Sojuze kak instrument porazhenija v pravah Suda EvrAzJeS.

6. Ispolinov A.S. Praktika ESPCh v otnoshenii Evropejskogo Sojuza: nekotorye uroki dlja EvrAzJeS // Zhurnal zarubezhnogo zakonodatel'stva i sravnitel'nogo pravovedenija. 2012. N 3.

7. Neshataeva T.N. K voprosu o sozdanii Evrazijskogo sojuza: integracija i nadnacionalizm // Mezhdunarodnoe pravosudie. 2014. N 2 (10).

8. Tolstyh V.L. Nedavnie reshenija suda EvrAzJeS: popytka doktrinal'nogo analiza // Evrazijskij juridicheskij zhurnal. 2013. N 8.

 

 

 

 

Название документа

Статья: Судебная практика Европейского суда по правам человека по делам о защите конвенционных прав в сфере уголовной юстиции

(Овчинников С.Н.)

("Уголовно-исполнительная система: право, экономика, управление", 2016, N 1)

Текст документа

 

СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ПО ДЕЛАМ О ЗАЩИТЕ КОНВЕНЦИОННЫХ ПРАВ В СФЕРЕ УГОЛОВНОЙ ЮСТИЦИИ

 

В статье рассматриваются вопросы влияния судебной практики Европейского суда по правам человека на развитие национальной правовой системы Российской Федерации. Особое внимание обращается на некоторые аспекты судебной практики ЕСПЧ по делам о защите прав лиц, являющихся участниками уголовного судопроизводства, а также осужденных, отбывающих уголовное наказание.

 

Ключевые слова: Конвенция о защите прав человека и основных свобод, Европейский суд по правам человека, уголовная юстиция, уголовно-исполнительная система.

 

Court Practice of the European Court of Human Rights in Cases on Protection of Conventional Rights in Criminal Justice

Судебная практика Европейского суда по правам человека по делам о защите конвенционных прав в сфере уголовной юстиции

 

The article examines the impact of jurisprudence of the European Court of Human Rights on the development of the national legal system of the Russian Federation. Particular attention is drawn to certain aspects of the jurisprudence of the ECHR for protecting the rights of persons who are involved in criminal proceedings, as well as convicts serving a criminal sentence.

 

Key words: Convention on the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms, the European Court of Human rights, criminal justice, the Penal system.

 

Последняя четверть века для российской государственности была наполнена драматическими процессами, повлекшими за собой изменение внутриполитических и внешнеполитических векторов развития. Произошедшие перемены коснулись всех без исключения сфер жизни российского общества и государства. Комплекс системных реформ был направлен на коренное преобразование структуры макроэкономической модели хозяйствования, формирование новых основ государственного строя в целом и системы органов государственной власти в частности, на корректировку конституционно-правовой доктрины и отраслевого законодательства, а также на многие другие основополагающие элементы государственного механизма.

Вступление России в Совет Европы и последующая ратификация Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция) стали логичным продолжением реализации конституционных положений о признании прав и свобод человека высшей ценностью. В соответствии со ст. 1 Федерального закона от 30 марта 1998 г. N 54-ФЗ "О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней" Российская Федерация признала ipso facto и без специального соглашения юрисдикцию Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ или Суд) обязательной по вопросам толкования и применения Конвенции и Протоколов к ней.

Присоединение к континентальной системе защиты прав и свобод человека послужило для Российской Федерации внешнеполитическим импульсом реформирования организационно-правовых основ уголовно-исполнительной системы (далее - УИС). Действующие европейские стандарты исполнения уголовных наказаний стали одним из ориентиров дальнейшего развития национального пенитенциарного законодательства и правоприменительной практики. Совершенствование системы исполнения уголовных наказаний в соответствии с рекомендациями Комитета министров Совета Европы о Единых европейских пенитенциарных правилах явилось поводом для подписания Указа Президента РФ от 8 октября 1997 г. N 1100 "О реформировании уголовно-исполнительной системы Министерства внутренних дел Российской Федерации", который определил начало поэтапного реформирования УИС с последующей передачей ее в ведение Министерства юстиции РФ.

Признание юрисдикции ЕСПЧ расширило возможности для защиты конвенционных прав и свобод. Правовой основой реализации права на обращение в международную судебную инстанцию стало положение, изложенное в ч. 3 ст. 46 Конституции РФ, согласно которому каждый имеет право обращаться в межгосударственные органы по защите прав и свобод человека, если исчерпаны все имеющиеся внутригосударственные средства правовой защиты.

Анализ статистических данных о результатах деятельности ЕСПЧ за последние несколько лет позволяет говорить об увеличении интереса к институтам международного правосудия со стороны российских граждан <1>. Возрастающая динамика наблюдалась несколько лет подряд до 2011 года: в 2007 году количество жалоб против России, переданных на рассмотрение Суда, составило 9493, в 2008 году - 10146, в 2009 году - 13666, в 2010 году - 14309. С 2011 года (за исключением 2013 года) наблюдается снижение количества жалоб против России, переданных на рассмотрение Суда: 2011 год - 12455, 2012 год - 10746, 2013 - 12328, 2014 - 8952 <2>.

--------------------------------

<1> Ovchinnikov S., Moritz von der Wense Die aktuelle Entwicklung der Untersuchungshaft in Russland unter besonderer Rechtsprechung ders EGMR // Forum Strafvollzug: Zeitschrift Strafvollzug und . 2015. N 1. S. 54.

<2>

 

Наряду с изучением общего массива судебной практики ЕСПЧ, отдельного внимания заслуживает анализ постановлений по делам о нарушениях конвенционных прав и свобод в период содержания под стражей, а также при исполнении наказания в виде лишения свободы.

За период с января 2002 г. по октябрь 2010 г. ЕСПЧ вынесено 83 постановления о нарушении ст. 3 Конвенции в связи с ненадлежащими условиями содержания в учреждениях ФСИН России. Из них 8 постановлений касались неудовлетворительных условий содержания в исправительных колониях и 75 постановлений касались неудовлетворительных условий содержания в следственных изоляторах <3>. Сложившиеся тенденции в судебной практике ЕСПЧ продолжают сохраняться и в настоящая время.

--------------------------------

<3> Королькова Т.О. Обзор постановлений Европейского суда по правам человека по жалобам граждан на нарушение их конвенционных прав в условиях содержания под стражей // Сборник материалов третьего Всероссийского совещания помощников начальников территориальных органов ФСИН России по соблюдению прав человека в уголовно-исполнительной системе. М., 2011. С. 10 - 11.

 

Первое Постановление по жалобе о нарушении права, гарантированного ст. 3 Конвенции в связи с содержанием под стражей в ненадлежащих условиях, было вынесено Европейским судом 15 июля 2002 г. по делу "Калашников против Российской Федерации". В данном Постановлении Суд признал, что условия содержания В.Е. Калашникова под стражей в учреждении ИЗ-47/1 г. Магадана не соответствовали требованиям ст. 3 Конвенции. В ст. 102 Постановления Суд указал на то, что "условия содержания заявителя под стражей, в частности чрезмерная переполненность камеры, антисанитарная обстановка в ней и вредные для здоровья и благополучия заявителя, последствия этой обстановки в сочетании с длительностью срока содержания заявителя в таковых условиях приравниваются к унижающему достоинство обращению". Кроме того, Суд установил в ст. 121 Постановления нарушение п. 3 ст. 5 Конвенции. Наряду с этим, в ст. 135 Постановления Суд указал на то, что продолжительность производства по делу не отвечала требованию о разумном сроке, тем самым это привело к нарушению права заявителя, установленного в п. 1 ст. 6 Конвенции.

При этом следует отметить, что на рассмотрение Суда нередко поступают жалобы заявителей, которые на стадии предварительного рассмотрения признаются неприемлемыми в силу нарушения порядка подачи или отсутствия явных признаков нарушения, установленных в Конвенции прав и свобод. Так, жалоба N 39586/09 "Дедиков против России" о нарушении ст. 3 Конвенции, выразившиеся, по мнению заявителя, в неудовлетворительных условиях содержания под стражей, решением комитета Первой секции ЕСПЧ от 24 марта 2015 г. была признана неприемлемой на основании п. 1 ст. 35 Конвенции <4>. По основаниям п. п. 1 и 4 ст. 35 Конвенции решением комитета Первой секции ЕСПЧ от 24 марта 2015 г. объявлена неприемлемой жалоба N 49038/12 "Гусев против России", в которой заявитель обжаловал нарушение ст. ст. 3 и 13 Конвенции, допущенных в отношении его в период отбывания наказания в виде лишения свободы в исправительном учреждении <5>.

--------------------------------

<4> Права человека: практика Европейского суда по правам человека. 2015. N 6(111). С. 7.

<5> Там же. С. 6.

 

Рассматривая судебную практику ЕСПЧ по делам о нарушениях конвенционных прав в сфере уголовной юстиции, следует отметить отдельную категорию постановлений, в которых Судом, кроме защиты индивидуальных прав заявителя, устанавливается наличие в правовой системе государства-ответчика "системных проблем", порождающих существенное количество "типичных или клоновых" жалоб <6>.

--------------------------------

<6> Овчинников С.Н. Российская правовая система в фокусе постановлений Европейского суда по правам человека // Российский судья. 2013. N 4. С. 10.

 

Одним из способов сокращения количества однотипных жалоб, находящихся на рассмотрении у Суда, было применение процедуры принятия "пилотных" постановлений.

Процедура вынесения "пилотных" постановлений была инициирована Резолюцией Rec (2004) 3 Комитета министров Совета Европы от 12 мая 2004 г., в которой ЕСПЧ предписывалось в своих постановлениях о нарушении Конвенции выявлять системную проблему и ее источник. Устранение системной проблемы должно стать эффективным средством устранения государством-ответчиком причин, порождающих большое количество типичных жалоб, подаваемых в ЕСПЧ.

Впервые ЕСПЧ использовал процедуру "пилотного" Постановления в решении от 22 июня 2004 г. по делу "Брониовский против Польши", в котором было усмотрено нарушение п. 1 Протокола 1 Конвенции, устанавливающее обязанность государства уважать право собственности физических и юридических лиц.

В 2009 году в отношении России Судом была использована аналогичная процедура. В Постановлении от 15 января 2009 г. по делу "Бурдов против России (N 2)" Суд установил наличие структурной проблемы, которая приводит к систематическим нарушениям конвенционных прав и увеличению однотипных жалоб. Проблема заключалась в систематическом неисполнении принятых национальными судами решений. В своем Постановлении ЕСПЧ обязал Россию в течение шести месяцев после вступления в силу Постановления ввести эффективное внутреннее средство правовой защиты.

Такой правовой механизм получил свое правовое оформление в Федеральном законе от 30 апреля 2010 г. N 68-ФЗ "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок". В ст. 1 данного Закона предусматривалась возможность участников судопроизводства обращаться в суд за компенсацией, если было нарушено их право на судопроизводство в разумный срок или право на исполнение судебного акта.

Значительный резонанс имело "пилотное" Постановление, принятое 10 января 2012 г. по делу "Ананьев и другие против России". Оно стало первым "пилотным" Постановлением, в котором суд установил нарушение требований ст. ст. 3 и 13 Конвенции при содержании лица в следственном изоляторе.

В Постановлении Суд констатировал нарушение конвенционных прав вследствие неудовлетворительных условий содержания в следственном изоляторе, которые выражались в том, что заявитель содержался совместно с другими лицами в "стесненных условиях (менее трех квадратных метров на человека)". Это обстоятельство усугублялось недостаточностью спальных мест, естественного освещения, свежего воздуха, а также иными недостатками в коммунально-бытовом обеспечении надлежащих условий содержания.

Принимая "пилотное" постановление Суд вправе, при соблюдении принципа субсидиарности, высказать мнение о возможных путях решения существующей проблемы. Так, в п. 201 Постановления "Ананьев и другие против России" Суд высказался о чрезмерности применения в России меры пресечения в виде заключения под стражу на досудебной стадии уголовного процесса, сокращение практики применения которого могло бы снизить численность лиц, содержащихся в следственных изоляторах. Проводя сравнительно-правовой анализ, нельзя согласиться в полной мере с этим выводом Суда. Согласно данным World Prison Brief <7>, в России доля лиц, содержащихся в местах предварительного заключения на 1 апреля 2014 г., составляла 17,1% по отношению к общему количеству содержащихся в местах принудительного содержания при среднем европейском показателе 24,3% (рис. 1).

--------------------------------

<7>

 

Рис. 1. Доля лиц, подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений, содержащихся в местах предварительного заключения в странах Европы

 

Принимая решение по делу "Ананьев и другие против России", Суд обязал государство-ответчика принять меры, направленные на решение "системных проблем" в национальной правовой системе, которые приводят к нарушениям конвенционных прав.

Рекомендации по совершенствованию национальной правовой системы, изложенные Судом в "пилотном" Постановлении "Ананьев и другие против России", послужили поводом для их широкого обсуждения представителями научного и профессионального сообщества. Совершенствование национальной правовой системы стало предметом дискуссии на правовом форуме, состоявшемся в декабре 2012 года в Москве в рамках VIII Всероссийского съезда судей. На нем Председатель Конституционного Суда РФ В.Д. Зорькин подчеркнул актуальность разработки теоретического и практического инструментария в целях совершенствования механизма реализации постановлений ЕСПЧ. Во-первых, по его мнению, необходимо "разграничение ситуаций, требующих от России принятия мер индивидуального или общего (системного) характера, направленных на разработку механизмов решения повторяющихся проблем, а не индивидуальную компенсацию их последствий. Второй блок проблем связан непосредственно с мерами индивидуального характера. Здесь необходимо разработать методологию разграничения случаев, требующих пересмотра решений, и ситуаций, когда следует использовать иные способы восстановления нарушенных прав" <8>.

--------------------------------

<8> Выступление Председателя Конституционного Суда Российской Федерации В.Д. Зорькина // Российская юстиция. 2013. N 2. С. 6.

 

В заключение следует отметить, что в рамках начатых обсуждений о совершенствовании механизма имплементации решений ЕСПЧ в национальную правовую систему особую актуальность имеет выработка правовых позиций о дискретности исполнения постановлений международных судебных инстанций. В рассматриваемом контексте самостоятельного анализа заслуживает принятое Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 г. N 21-П "По делу о проверке конституционности положений статьи 1 Федерального закона "О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней", пунктов 1 и 2 статьи 32 Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации", частей первой и четвертой статьи 11, пункта 4 части четвертой статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 13, пункта 4 части 3 статьи 311 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 15, пункта 4 части 1 статьи 350 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации и пункта 2 части четвертой статьи 413 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы".

 

Литература

 

1. Выступление Председателя Конституционного Суда Российской Федерации В.Д. Зорькина // Российская юстиция. 2013. N 2.

2. Европейский суд по правам человека. (дата обращения: 19.10.2015).

3. Королькова Т.О. Обзор постановлений Европейского суда по правам человека по жалобам граждан на нарушение их конвенционных прав в условиях содержания под стражей // Сборник материалов третьего Всероссийского совещания помощников начальников территориальных органов ФСИН России по соблюдению прав человека в уголовно-исполнительной системе. М., 2011.

4. Овчинников С.Н. Российская правовая система в фокусе постановлений Европейского суда по правам человека // Российский судья. 2013. N 4.

5. Права человека: практика Европейского суда по правам человека. 2015. N 6(111).

6. Institute for Criminal Policy Research (дата обращения: 19.10.2015).

7. Ovchinnikov S., Moritz von der Wense Die aktuelle Entwicklung der Untersuchungshaft in Russland unter besonderer der Rechtsprechung ders EGMR // Forum Strafvollzug: Zeitschrift Strafvollzug und . 2015. N 1.

 

 

ПРОВОКАЦИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ: ПОЗИЦИЯ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

Рассмотрена судебная практика Европейского суда по правам человека по делам, связанным с провокациями преступлений при проведении оперативно-розыскных мероприятий, оперативный эксперимент и проверочная закупка.

 

Ключевые слова: Европейский суд по правам человека, судебная практика, оперативно-розыскные мероприятия, оперативный эксперимент, проверочная закупка, провокация преступлений.

 

Provocation of Crimes: Stand of the European Court of Human Rights

Провокация преступлений: позиция Европейского суда по правам человека

 

Court practice of the European Court of Human Rights on cases associated with provocations of crimes during operational search activities, sting operations and test purchasing operations is reviewed.

 

Key words: European Court of Human Rights, court practice, operational search activities, sting operation, test purchasing operation, provocation of crimes.

 

Значительное количество рассматриваемых в судах уголовных дел в отношении лиц, обвиняемых в преступлениях коррупционного характера или в сбыте наркотических средств, возбуждается в результате оперативно-розыскных мероприятий - преимущественно оперативного эксперимента или проверочной закупки. И каждый раз, когда в качестве доказательств по уголовному делу используются результаты оперативно-розыскной деятельности, перед органами предварительного следствия и судами возникает вопрос о возможности использования этих результатов в качестве доказательств по уголовному делу, в том числе и на предмет отсутствия провокации преступления.

Провокация преступлений со стороны правоохранительных органов при осуществлении уголовного судопроизводства была и остается актуальной проблемой правовых государств.

Впервые провокация преступления как обстоятельство, устраняющее виновность лица, была признана в США. В этой стране выработана доктрина, согласно которой полицейская провокация делится на "правомерную" и "неправомерную". К последней относятся только ситуации, когда сотрудник правоохранительных органов (лицо, оказывающее им содействие) с целью возбуждения уголовного преследования активно побуждает объект к совершению преступления, которое тот не намеревался совершить. В этом случае действия агента рассматриваются как "вовлечение в ловушку" и объявляются противоправными <1>.

--------------------------------

<1> Додонов В.Н. Провокация преступления с позиции современного уголовного права // Вестник Академии. Научно-практический журнал Академии Генеральной прокуратуры Российской Федерации. 2008. N 3(5). С. 13 - 16.

 

Американская практика квалификации провокаций по критерию "допустимая" (правомерная) и "недопустимая" (неправомерная) была заимствована Германией. Допустимой провокацией преступления признается та провокация, которая ставит перед собой задачу разоблачения подозреваемого в совершении преступления, которое он бы совершил и без провокации. В этом случае цель провокации заключается в создании таких условий совершения преступления, в которых представляется возможным его документирование и добывание необходимых доказательств. Недопустимой признается та провокация, под воздействием которой лицо принимает решение о совершении преступления. Любопытен тот факт, что судебные органы этой страны расценивают допустимую провокацию как смягчающее обстоятельство, поскольку спровоцированное преступление совершается под контролем правоохранительных органов, следовательно, общественная опасность при совершении такого преступления сводится к минимуму.

Следует отметить, что российская судебная система еще с советских времен достаточно лояльно относилась к провокации преступлений как к способу документирования преступных деяний.

Переломным моментом стало вступление 28 февраля 1996 г. Российской Федерации в Совет Европы, а также ратификация 30 марта 1998 г. Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. С тех пор Россия подтвердила свою приверженность принципам гуманизма и демократии, а также готовность пересмотреть целый ряд законодательных актов, противоречащих положениям Конвенции. Последующий период ознаменовался появлением прецедентов Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ), признавшего использование методов провокации нарушением права на справедливое судебное разбирательство.

Знаменательным прецедентом стало рассмотрение ЕСПЧ в 2005 г. жалобы гражданина Г.А. Ваньяна, в ходе которого суд выявил нарушение части первой ст. 6 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Суд установил, что привлечение Ваньяна к уголовной ответственности и его последующее осуждение явилось следствием совершенной сотрудниками органов внутренних дел провокации преступления.

Согласно материалам уголовного дела в отношении Ваньяна было проведено оперативно-розыскное мероприятие "проверочная закупка" наркотических средств с вовлечением в мероприятие третьего лица - "тайного агента" <2>.

--------------------------------

<2> Термин "тайный агент" использован в Постановлении ЕСПЧ от 15 декабря 2005 г. по делу "Ваньян (Vanyan) против Российской Федерации" (жалоба N 53203/99).

 

В деле Ваньяна ЕСПЧ указал, что внедрение тайных агентов должно быть ограничено и обеспечено соответствующими гарантиями даже в случаях борьбы с незаконным оборотом наркотических веществ. Требования справедливого судебного разбирательства по уголовным делам, содержащиеся в ст. 6 Конвенции, ведут к тому, что публичные интересы в сфере борьбы с оборотом наркотических веществ не могут служить основанием для использования доказательств, полученных в результате провокации со стороны милиции <3>. Европейский суд по правам человека также считает, что если преступление было предположительно спровоцировано действиями тайных агентов и ничто не предполагает, что оно было бы совершено и без какого-либо вмешательства, то эти действия уже не могут являться деятельностью (обязанностью) тайного агента и представляют собой подстрекательство к совершению преступления. Подобное вмешательство и использование его результатов в уголовном процессе могут привести к тому, что будет непоправимо подорван принцип справедливости судебного разбирательства <4>.

--------------------------------

<3> Бюллетень Европейского суда по правам человека. Российское издание. 2006. N 7. С. 57, 102 - 116.

<4> Там же. С. 105.

 

Конечно, ЕСПЧ не исключает возможности использования полученной от негласных источников информации. Вопрос лишь в том, в каком именно качестве будет использована данная информация судом в процессе признания подсудимого виновным. По мнению ЕСПЧ, важно ответить на вопрос: "Было ли судебное разбирательство в целом, включая способ получения доказательств, справедливым?" (Постановление Европейского суда по делу "Аллан против Соединенного Королевства").

На решение ЕСПЧ по делу Ваньяна объективно отреагировал российский законодатель. Федеральным законом от 24 июля 2007 г. N 211-ФЗ в Федеральный закон "Об оперативно-розыскной деятельности" были внесены изменения, в соответствии с которыми органам (должностным лицам), осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, запрещается: подстрекать, склонять, побуждать в прямой или косвенной форме к совершению противоправных действий (провокация), фальсифицировать результаты оперативно-розыскной деятельности <5>.

--------------------------------

<5> Статья 5 Федерального закона от 12 августа 1995 г. N 144-ФЗ "Об оперативно-розыскной деятельности".

 

Стоит отметить, что в отличие от США и Германии, в российской судебной практике действия правоохранительных органов по провокации преступлений всегда расцениваются как неправомерные, то есть понятие "правомерная провокация" в российском законодательстве отсутствует.

Предъявляемые ЕСПЧ претензии к Российской Федерации касаются не только методов проведения некоторых оперативно-розыскных мероприятий, в первую очередь проверочной закупки и оперативного эксперимента, но и организационных форм их проведения. В частности, Европейский суд указывает на необходимость установления ясной процедуры не только по осуществлению следственных мероприятий, но и по обеспечению специального контроля с целью обеспечения добросовестности со стороны органов государственной власти и соблюдения законных целей со стороны правоохранительных органов (Постановление Европейского суда по делу "Люди против Швейцарии" (Ludi vs. Switzerland), Постановление Европейского суда по делу "Класс и другие против Германии" (Klass and Others vs. Germany).

В данном контексте представляется любопытным рассмотренное в Европейском суде дело "Худобин против Российской Федерации". Суд установил, что "проверочная закупка проводится на основании постановления, утвержденного руководителем органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность. Судебный контроль осуществляется, если в результате проведения проверочной закупки производится вмешательство в личную жизнь, корреспонденцию и нарушаются другие закрепленные Конституцией права. Обычным требованием является заполнение протокола, где отображаются результаты проверочной закупки. Впоследствии этот протокол можно использовать в качестве доказательства в уголовном судебном разбирательстве" <6>. Таким образом, суд указал, что в уголовном деле в отношении Худобина "проверочная закупка" фактически была санкционирована решением руководителя подразделения, проводившего данное оперативно-розыскное мероприятие, тем самым было лишено всякого независимого контроля, в том числе и судебного. А в самом решении (постановлении) о проведении проверочной закупки содержалось очень мало информации относительно причин и целей запланированного оперативно-розыскного мероприятия.

--------------------------------

<6> Постановление ЕСПЧ от 26 октября 2006 г. по делу "Худобин (Khudobin) против Российской Федерации" (жалоба N 59696/00) // Бюллетень Европейского суда по правам человека. Российское издание. 2007. N 11. С. 95.

 

В ответ представители Российской Федерации в ЕСПЧ привели свои доводы, в которых указывали, что проверочная закупка или оперативный эксперимент являются эффективным методом борьбы с преступностью, а полученные с помощью такого эксперимента доказательства допустимы с точки зрения российского законодательства и могут служить основанием для обвинения в совершении преступления. С точки зрения российской стороны, тот факт, что милицейская операция была документально зафиксирована установленным образом, делало эту операцию законным, и, следовательно, вытекающие из нее процедуры были справедливыми <7>.

--------------------------------

<7> Там же. С. 101.

 

Европейский суд не согласился с такой позицией. По его мнению, внутригосударственное законодательство не должно позволять использование доказательств, полученных в результате подстрекательства со стороны государственных агентов. Если же оно это позволяет, то тогда внутригосударственное законодательство не отвечает в этом отношении принципу "справедливого разбирательства", как он истолкован в деле Тейшейра де Кастро (против Португалии, Teixeira de Castro v. Portugal) и в последующих делах. Кроме того, закон должен быть сформулирован в достаточно ясных выражениях, чтобы давать адекватное представление об обстоятельствах и условиях, при которых публичные органы вправе прибегнуть к таким негласным операциям (Постановление Европейского суда по делу "Хан против Соединенного Королевства").

Вопрос об установлении факта провоцирования подозреваемого в совершении преступления лица со стороны органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, и о дальнейшем признании их результатов доказательством возникает на всех этапах уголовного судопроизводства. Необходимо признать, что в любой проверочной закупке или оперативном эксперименте присутствует элемент провокации, и оперативно-розыскная, судебная практика постепенно выработала определенные правила, разграничивающие допустимую провокацию от недопустимой. Несмотря на особую актуальность, вопрос провокации преступления слабо проработан в теоретическом плане и остается недостаточно регламентированным в российском законодательстве. Уголовный кодекс Российской Федерации (ст. 304) предусматривает ответственность за провокацию взятки либо коммерческого подкупа. Вместе с тем законодатель не отнес к преступлению деяния, связанные, например, с провокацией сбыта наркотических средств, общественная опасность от которого очевидно больше, чем от провокации взятки.

Ситуация усугубляется и отсутствием в российском законодательстве определения понятий оперативно-розыскных мероприятий, в том числе оперативного эксперимента и проверочной закупки, что создает почву для их неоднозначного толкования участниками уголовного судопроизводства и ставит под сомнение законность их проведения, а также возможность использования результатов этих мероприятий.

Принятие на внутригосударственном уровне комплекса правовых мер с учетом требований ратифицированных Российской Федерации международных нормативных правовых актов, уточняющих позицию государства в вопросе провокации преступлений, детальная регламентация оперативно-розыскных мероприятий по примеру Модельного закона СНГ от 16 ноября 2007 г. "Об оперативно-розыскной деятельности" непременно поспособствует соблюдению прав человека и гражданина со стороны правоохранительных органов и, как следствие, снижению количества обращений в ЕСПЧ против России.

 

Литература

 

1. Федеральный закон от 12 августа 1995 г. N 144-ФЗ "Об оперативно-розыскной деятельности".

2. Федеральный закон от 8 января 1998 г. N 3-ФЗ "О наркотических средствах и психотропных веществах".

3. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 9 июля 2013 г. N 24 "О судебной практике по делам о взяточничестве и об иных коррупционных преступлениях".

4. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 30 июня 2015 г. N 30 "О внесении изменений в Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 15 июня 2006 года N 14 "О судебной практике по делам о преступлениях, связанных с наркотическими средствами, психотропными, сильнодействующими и ядовитыми веществами".

5. Бюллетень Европейского суда по правам человека. Российское издание. 2006. N 7.

6. Бюллетень Европейского суда по правам человека. Российское издание. 2007. N 11.

7. Гриненко А. Проблемы отграничения взятки или коммерческого подкупа от их провокации при проведении оперативно-розыскных мероприятий // Уголовное право. Научно-практический журнал. 2013. N 5. С. 50 - 52.

8. Додонов В.Н. Провокация преступления с позиции современного уголовного права // Вестник Академии. Научно-практический журнал Академии Генеральной прокуратуры Российской Федерации. 2008. N 3(5).

 

 

ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ ПРАВОМ В РЕШЕНИЯХ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА И КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

В статье рассматриваются вопросы злоупотребления правом в решениях Европейского суда по правам человека и Конституционного Суда РФ.

 

Ключевые слова: Европейский суд по правам человека, Конституционный Суд РФ, право, злоупотребление правом, правомерное поведение, правонарушение.

 

Abuse of the right in the decisions of the European Court of Human Rights and the Constitutional Court of the Russian Federation

Злоупотребление правом в решениях Европейского суда по правам человека и Конституционного Суда Российской Федерации

 

The article is devoted to consideration of issues of abuse in the decisions of the European court of human rights and the constitutional court of the Russian Federation.

 

Key words: European court of human rights, the constitutional Court of the Russian Federation, law, abuse of right, lawful behavior, offense.

 

Уголовно-процессуальный закон, устанавливая порядок рассмотрения и разрешения уголовных дел, обеспечивает необходимые условия для вынесения законных и обоснованных приговоров, определений и постановлений. Вместе с тем нельзя утверждать, что ошибки в судебной практике полностью исключены и что принимаемые судами решения во всех случаях являются законными и обоснованными. Чтобы свести к минимуму возможность судебных ошибок, закон устанавливает систему гарантий их недопущения и исправления. Одним из таких инструментов является возможность обращения российских граждан в Европейский суд по правам человека (далее - ЕСПЧ). Прецедентным правом последнего разработана целая система дополнительных условий, несоответствие которым может на любой стадии повлечь решение о неприемлемости жалобы, в том числе и по причине злоупотребления правом на обращение в данный суд. Так, например, в 2012 г. ЕСПЧ объявил неприемлемыми и исключил из списка подлежащих рассмотрению дел более 86 тыс. жалоб и отказал в регистрации еще 18 700 жалобам, беспрецедентно сократив количество ожидающих рассмотрения жалоб против России на 11 тыс. и огласив всего 134 постановления по российским делам. По состоянию на 1 января 2013 г. 78% жалоб против России, все еще ожидающих рассмотрения, уже отнесено секретариатом ЕСПЧ к явно неприемлемым или вызывающим серьезные сомнения в приемлемости по критерию недопустимости злоупотребления правом на подачу жалобы в Европейский суд <1>.

--------------------------------

<1> Кобыльский К.А., Крижановская Г.Н., Марченко А.В. и др. Злоупотребление правом: моногр. / под общ. ред. Р.А. Шахбазова. СПб.; Белгород: ЭПИЦЕНТР, 2015. С. 88.

 

Такое возможно в двух случаях:

1. Заявитель, обратившись в ЕСПЧ, принимает на себя обязательство поддерживать свое обращение на протяжении всего рассмотрения дела. Если он (или его представитель) не отвечает в разумный срок на запросы секретариата, не предоставляет новую информацию о движении своего дела во внутренних процедурах либо предоставляет ложную информацию, то это означает, что он злоупотребляет своим правом на обращение в суд.

2. Заявитель должен быть корректным в своем обращении и не допускать оскорбительных высказываний в адрес государства в целом, а также в адрес отдельных должностных лиц, юридических лиц, граждан. Несоблюдение этого правила также является злоупотреблением правом на обращение и может привести к тому, что жалоба будет признана неприемлемой. Также признается злоупотреблением право подачи жалобы, если заявителем руководит желание добиться известности и если он действует в целях пропаганды.

Обращаясь в ЕСПЧ, гражданин цепляется за последнюю соломинку, позволяющую ему восстановить нарушенное субъективное право, а зачастую восстановить не только законность, но и справедливость. Так, указание стороны обвинения, что обвиняемый "может скрыться", не должно основываться только на предположениях. По делу "Худоеров против России" <2> Европейский суд признал подобные "обоснования" нарушающими нормы права <3>.

--------------------------------

<2> Дело "Худоеров против Российской Федерации" (жалоба N 6847/02) // Бюл. Европейского суда по правам человека. Рос. издание. 2006. N 7. С. 57 - 99.

<3> Конвенция о защите прав человека и основных свобод ETS N 005 (Рим, 4 ноября 1950 г.) (с изм. и доп. от 21 сент. 1970 г., 20 дек. 1971 г., 1 янв. 1990 г., 6 нояб. 1990 г., 11 мая 1994 г.). Конвенция ратифицирована Российской Федерацией Федеральным законом от 30 марта 1998 г. N 54-ФЗ // СЗ РФ от 8 янв. 2001. N 2. Ст. 163.

 

Со ссылкой на решения Европейского суда Конституционный Суд РФ определил, что, если обвинение ссылается, например, на то, что подозреваемый или обвиняемый может угрожать свидетелю или потерпевшему, это должно не предполагаться, а доказываться фактами оказания обвиняемым давления на указанных лиц <4>.

--------------------------------

<4> По делу о проверке конституционности ряда положений Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регламентирующих порядок и сроки применения в качестве меры пресечения заключения под стражу на стадиях уголовного судопроизводства, следующих за окончанием предварительного расследования и направлением уголовного дела в суд, в связи с жалобами ряда граждан: Постановление Конституционного Суда РФ от 22 марта 2005 г. N 4-П // РГ от 1 апр. 2005. N 66.

 

Право заключенного под стражу лица на конфиденциальный характер отношений со своим адвокатом (защитником) как неотъемлемая часть права на получение квалифицированной юридической помощи не является абсолютным, однако его ограничения, сопряженные с отступлениями от адвокатской тайны, как следует из правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации, выраженных в его решениях, в том числе в Постановлении от 14 мая 2003 г. N 8-П и Определении от 8 ноября 2005 г. N 439-О, допустимы лишь при условии их адекватности и соразмерности и могут быть оправданы лишь необходимостью обеспечения указанных в ст. 55 (ч. 3) Конституции Российской Федерации целей защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства. В силу таких фундаментальных принципов, как верховенство права и юридическое равенство, вмешательство государства в конфиденциальный характер отношений, которые складываются в процессе получения подозреваемыми и обвиняемыми профессиональной юридической помощи адвоката (защитника), не должно быть произвольным и нарушать равновесие между требованиями интересов общества и необходимыми условиями защиты основных прав личности, что предполагает разумную соразмерность между используемыми средствами и преследуемой целью, с тем чтобы обеспечивался баланс конституционно защищаемых ценностей. При соблюдении указанных условий и учитывая, что заключение под стражу в качестве меры пресечения применяется в целях недопущения преступной деятельности подозреваемого или обвиняемого, его угроз свидетелю, иным участникам уголовного судопроизводства, уничтожения доказательств либо воспрепятствования иным путем производству по уголовному делу, ограничения конфиденциальности отношений такого лица и его адвоката (для достижения этих целей и при наличии соответствующих достаточных оснований) могут рассматриваться в качестве допустимых и выражаться, в частности, в контроле за их перепиской со стороны администрации места содержания под стражей, лиц или органов, в производстве которых находится уголовное дело.

Аналогичной позиции придерживается ЕСПЧ при толковании применительно к цензуре корреспонденции подозреваемого или обвиняемого, адресованной адвокату, положений ст. 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, не допускающей ограничение со стороны публичных властей права на уважение личной и семейной жизни граждан, их жилища и корреспонденции, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц.

Так, в Постановлении от 25 марта 1992 г. по делу "Кэмпбелл (Campbell) против Соединенного Королевства" отмечается, что такого рода корреспонденция, по общему правилу, защищена "адвокатской привилегией", ее вскрытие допустимо, только если у тюремной администрации есть разумные основания подозревать, что в ней содержится недозволенное вложение, но даже при наличии таких оснований письмо может быть вскрыто только в присутствии самого заключенного, являющегося его автором, но не должно быть прочитано, поскольку сохранение конфиденциальности в отношениях между адвокатом и его клиентом имеет приоритет перед абстрактной возможностью злоупотребления этой конфиденциальностью. Чтение таких писем допустимо в исключительных случаях, только если у администрации есть обоснованное подозрение в том, что адвокат злоупотребляет своей привилегией на адвокатскую тайну и что такая переписка ставит под угрозу безопасность в тюрьме или по каким-то иным причинам имеет криминальный характер. В Постановлении от 5 июля 2001 г. по делу "Эрдем (Erdem) против Германии" ЕСПЧ еще раз подтвердил, что конфиденциальность переписки между заключенным и его защитником является основным правом личности и напрямую затрагивает ее право на защиту и что отступления от этого принципа могут допускаться лишь в исключительных случаях и должны сопровождаться адекватными и достаточными гарантиями против злоупотреблений.

Опираясь на приведенные правовые позиции, ЕСПЧ в Постановлении от 9 октября 2008 г. по делу "Моисеев против России" указал, что переписка лица, находящегося под стражей, со своим адвокатом, независимо от ее цели, всегда является привилегированной; чтение писем заключенного, направляемых адвокату или получаемых от него, допустимо в исключительных случаях, когда у властей есть разумные основания предполагать злоупотребление этой привилегией в том смысле, что содержание письма угрожает безопасности пенитенциарного учреждения, безопасности других лиц или носит какой-либо иной преступный характер; практика же ознакомления администрации следственного изолятора со всеми документами, которыми обменивались заявитель и его защита, без обоснования предшествующими злоупотреблениями этой привилегией является избыточным и произвольным посягательством на права защиты <5>.

--------------------------------

<5> По делу о проверке конституционности положений статей 20 и 21 Федерального закона "О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений" в связи с жалобами граждан Д.Р. Барановского, Ю.Н. Волохонского и И.В. Плотникова: Постановление Конституционного Суда РФ от 29.11.2010 N 20-П // СЗ РФ от 13 дек. 2010. N 50. Ст. 6808.

 

Заслуживает внимание следующий пример из практики Конституционного Суда РФ <6>. Гражданин Тищенко 22 апреля 2009 г. обратился в Кузьминскую межрайонную прокуратуру Москвы с заявлением о возбуждении уголовного дела в отношении судебного пристава-исполнителя отдела судебных приставов по Юго-Восточному административному округу Управления Федеральной службы судебных приставов по Москве. По мнению заявителя, судебный пристав-исполнитель совершил должностной подлог, а именно внес сведения об отсутствии у должника имущества в акт о невозможности взыскания долга по исполнительному листу, по которому Тищенко был взыскателем. Заявление было передано в соответствующий отдел Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации, а 25 мая 2009 г. - направлено в Управление Федеральной службы судебных приставов по Москве для проведения служебной проверки.

--------------------------------

<6> По жалобе гражданина Тищенко Константина Михайловича на нарушение его конституционных прав положением части 1 статьи 1 Федерального закона "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок": Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 28 июня 2012 г. N 1258-О // Документ официально опубликован не был (система инф.-правового обеспечения // ГАРАНТ по сост. на янв. 2013 г.).

 

12 декабря 2009 г. Тищенко вновь обратился в органы прокуратуры с требованием принять меры прокурорского реагирования по его первоначальному обращению. 27 февраля 2010 г. ему было сообщено, что по его обращению направлен запрос в следственные органы, однако ответ на него не получен.

Постановлением судьи Кузьминского районного суда Москвы от 13 мая 2010 г. в порядке, предусмотренном ст. 125 УПК РФ, была удовлетворена жалоба Тищенко о признании незаконным и необоснованным бездействия руководителя следственного органа, выразившегося в непринятии предусмотренного ст. 145 УПК РФ решения в сроки, установленные ст. 144 данного Кодекса.

В связи с тем, что уголовно-процессуальное решение по его заявлению о преступлении так и не было вынесено, Тищенко обратился в суд с заявлением о присуждении компенсации за нарушение права на уголовное судопроизводство в разумный срок. Данное заявление Определением судьи Московского городского суда от 23 ноября 2010 г. было ему возвращено на том основании, что Тищенко еще не приобрел статус потерпевшего, т.е. лица, наделенного правом обращаться с подобными заявлениями. Это Определение оставлено без изменения Определением Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ от 1 февраля 2011 г., в котором со ссылкой на оспариваемую норму указано, что нарушение сроков возбуждения уголовного дела не включено законодателем в перечень оснований для возникновения права на компенсацию за нарушение разумных сроков уголовного судопроизводства. Аналогичные выводы были сделаны и судом надзорной инстанции.

По мнению заявителя, оспариваемые им законоположения не соответствуют ст. 52 Конституции РФ в той части, в какой они по смыслу, придаваемому им правоприменительной практикой, ограничивают право пострадавшего от преступления на присуждение компенсации за нарушение права на уголовное судопроизводство в разумный срок в случае, если по его заявлению уголовное дело не было возбуждено и он не приобрел формальный статус потерпевшего.

Обеспечение права каждого на справедливое судебное разбирательство его дела в разумный срок является неотъемлемой составляющей гарантированного Конституцией РФ (ст. 46, ч. 1 и 2) права на судебную защиту, которое по смыслу ст. 1 (ч. 1), 2, 4 (ч. 2), 15, 17 - 19 и 118 (ч. 1) Конституции РФ относится к основным неотчуждаемым правам и свободам человека, выступает гарантией всех других прав и свобод и предполагает эффективное восстановление в правах посредством правосудия, отвечающего требованиям справедливости и обеспечивающего охрану прав и свобод человека и гражданина от произвола властей. Как указал Конституционный Суд РФ, требование разумного срока судебного разбирательства отражает важнейший общественный запрос на эффективное и рациональное правосудие, одним из основных показателей которого является своевременность разрешения дел <7>.

--------------------------------

<7> По делу о проверке конституционности положения пункта 5 части первой статьи 244.6 ГПК РФ в связи с жалобой гражданина С.Ю. Какуева: Постановление Конституционного Суда РФ от 19 июля 2011 г. N 17-П // СЗ РФ от 25 июля 2011 г. N 30. Ст. 4699.

 

В соответствии со ст. 52 Конституции РФ права потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью охраняются законом, государство обеспечивает потерпевшим доступ к правосудию и компенсацию причиненного ущерба. С приведенными конституционными нормами корреспондируют положения Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотреблений властью N 40/34 (принята Генеральной Ассамблеей ООН 29 ноября 1985 г.), предусматривающие, что лица, которым был причинен вред в результате действия, нарушающего национальные уголовные законы ("жертвы"), имеют право на доступ к механизмам правосудия и скорейшую компенсацию за нанесенный им ущерб в соответствии с национальным законодательством; при этом судебные и административные процедуры в большей степени должны отвечать их потребностям (п. п. 1, 4, 6 и 8).

Реализация указанных прав потерпевшего осуществляется, в частности, посредством использования механизмов уголовно-процессуального регулирования, предполагающих обязанность органов предварительного расследования при выявлении признаков преступления возбуждать уголовные дела, осуществлять от имени государства уголовное преследование по делам публичного и частно-публичного обвинения, обеспечивая тем самым неотвратимость ответственности виновных лиц и защиту прав лиц, пострадавших от преступлений. Невыполнение или ненадлежащее выполнение данной обязанности, выражающееся в том числе в длительном затягивании решения вопроса о наличии оснований для возбуждения уголовного дела, в неоднократных прерывании и возобновлении проверки по заявлению о преступлении, приводит к нарушению разумного срока рассмотрения дела и ограничению доступа потерпевших к правосудию <8>.

--------------------------------

<8> Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданки Запорожец Л.М. на нарушение ее конституционных прав частью шестой статьи 148 УПК РФ: Определение Конституционного Суда РФ от 17 окт. 2006 г. N 425-О // Документ официально опубликован не был // ГАРАНТ по сост. на янв. 2013 г.

 

При этом лицо, обратившееся с требованием возбудить уголовное дело, не может быть лишено права на судебную защиту и на доступ к правосудию без неоправданной задержки по тому основанию, что оно не имеет формального уголовно-процессуального статуса потерпевшего, поскольку обеспечение гарантируемых Конституцией РФ прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве обусловлено не формальным признанием лица тем или иным участником производства по уголовному делу, в частности потерпевшим, а наличием определенных сущностных признаков, характеризующих фактическое положение этого лица как нуждающегося в обеспечении соответствующих прав <9>.

--------------------------------

<9> По делу о проверке конституционности положений части первой статьи 47 и части второй статьи 51 УПК РСФСР в связи с жалобой гражданина В.И. Маслова: Постановление Конституционного Суда РФ от 27 июня 2000 г. N 11-П // РГ от 4 июля 2000 г., N 128; а также Определения Конституционного Суда РФ от 22 янв. 2004 г. N 119-О, от 18 янв. 2005 г. N 131-О, от 24 нояб. 2005 г. N 431-О и от 17 нояб. 2011 г. N 1555-О-О.

 

По смыслу ст. 46 Конституции РФ и ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод нарушение права на судебную защиту, исходя из его природы, возможно лишь со стороны государства как субъекта, призванного гарантировать и обеспечивать его реализацию посредством установления конкретных процедур, включая установление системы мер, позволяющих в своей совокупности организовать и обеспечить доступ к правосудию и судебную защиту. Эта система мер определяется положениями законодательства Российской Федерации, а также международными обязательствами Российской Федерации, в том числе следующими из Конвенции о защите прав человека и основных свобод, ее ст. 13 о праве каждого на эффективное средство правовой защиты, с которым корреспондирует обязанность государства обеспечить соответствующие правовые инструменты, гарантирующие эффективную защиту в случае нарушения признанных в Конвенции прав и свобод. При этом по смыслу данной статьи установление соответствующих механизмов в национальном законодательстве должно предусматривать такой же уровень правовой защиты, как и при обращении в межгосударственные органы по защите прав человека, в частности в Европейский суд по правам человека <10>.

--------------------------------

<10> По жалобе гражданки В. на нарушение ее конституционных прав статьей 151 Гражданского кодекса Российской Федерации: Определение Конституционного Суда РФ от 3 июля 2008 г. N 734-О-П // СЗ РФ от 2 февр. 2009. N 5. Ст. 678.

 

Аналогичной позиции придерживается и ЕСПЧ, указывая на обязанность государства, в силу требований ст. 13 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, гарантирующей эффективные средства правовой защиты в государственном органе в связи с предполагаемым нарушением требований п. 1 ст. 6 данной Конвенции о рассмотрении дела в разумный срок, предоставить внутригосударственные средства правовой защиты, позволяющие рассмотреть по существу "обоснованную жалобу" на нарушение Конвенции и предоставить соответствующую компенсацию <11>.

--------------------------------

<11> По делу "Казюлин против России": Постановление от 25 февр. 2010 г. N 31849/05 // Бюл. Европейского суда по правам человека. Рос. издание. 2010. N 2. С. 117 - 129.

 

В целях улучшения внутренних средств правовой защиты Комитет министров Совета Европы в п. 13 приложения к Рекомендации от 12 мая 2004 г. "О повышении эффективности внутренних средств правовой защиты" рекомендовал государству-ответчику обеспечить потенциальным заявителям эффективные средства правовой защиты, позволяющие им обратиться в компетентный национальный орган власти. Быстрые и эффективные средства правовой защиты должны позволить им получить возмещение на государственном уровне в соответствии с принципом субсидиарности конвенционной системы.

Европейский суд по правам человека считает, что ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод не предоставляет потерпевшему от преступления права на "личную месть" или на actio popularis - право осуществлять публичное уголовное преследование преступника, включающее возбуждение уголовного разбирательства, преследование третьих лиц и назначение наказания за преступление <12>. При этом данный Суд оценивает соблюдение прав потерпевшего от преступления с точки зрения, в частности, проведения эффективного расследования преступления соответствующими государственными органами: как указано в ряде его актов, обязательство расследовать - это не обязательство получить результат, а обязательство принять меры; не каждое расследование непременно должно быть успешным или привести к результатам, подтверждающим изложенные заявителем факты, однако оно должно в принципе вести к выяснению обстоятельств дела и, если жалоба оказалась обоснованной, к установлению и наказанию виновных; таким образом, исследование заслуживающих внимания сведений должно быть тщательным; это означает, что власти должны в каждом случае предпринимать серьезную попытку установить, что произошло, не используя поспешные или необоснованные выводы с целью прекращения расследования; они должны принимать все разумные и доступные им меры для обеспечения доказательств относительно инцидента <13>.

--------------------------------

<12> См. подробнее: Постановления ЕСПЧ от 12 февр. 2004 г. по делу "Перес (Perez) против Франции", от 12 дек. 2006 года по делу "Байрами (Bajrami) против Албании" и от 7 янв. 2010 г. по делу "Ранцев против Республики Кипр и России" // Документ официально опубликован не был // ГАРАНТ по сост. на янв. 2013.

<13> См. подробнее: Постановление ЕСПЧ от 24 июля 2008 г. по делу "Владимир Романов против России"; решение ЕСПЧ от 11 окт. 2011 г. по жалобе N 11680/03 "Алоян и Надрян против России" // Документ официально опубликован не был // ГАРАНТ по сост. на янв. 2013.

 

В целях реализации следующей из Конституции РФ (ст. 46, ч. 1 и 3) и Конвенции о защите прав человека и основных свобод обязанности Российской Федерации по обеспечению права каждого на справедливое судебное разбирательство его дела в разумный срок и исходя из необходимости создать надлежащие условия для осуществления права каждого на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц, а также прав потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью на охрану их прав законом, на доступ к правосудию и компенсацию причиненного ущерба (ст. 52 и 53 Конституции РФ), Федеральный закон "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" предусмотрел вспомогательный к общегражданскому порядку возмещения вреда, причиненного незаконными действиями (бездействием) государственных органов, механизм защиты прав на судебную защиту и на справедливое судебное разбирательство в виде присуждения компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок в качестве внутригосударственного средства правовой защиты от предположительно имевшего место нарушения требований Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Конституции РФ <14>.

--------------------------------

<14> См. ранее: Постановление Конституционного Суда РФ от 19 июля 2011 года N 17-П...

 

При этом вспомогательная юридическая природа механизма компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок не освобождает государство от обязанности обеспечить такую компенсацию, если нарушено право на судопроизводство при рассмотрении требований потерпевшего, связанных с защитой его гражданских (в том числе имущественных) прав, которые должны были быть обеспечены в уголовном судопроизводстве, имеющем своим назначением защиту прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений, в том числе путем заявления ими требований о компенсации причиненного вреда (п. 1 ч. 1 ст. 6 и ч. 1 ст. 42 УПК РФ).

В соответствии с Федеральным законом "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" потерпевшие при нарушении их права на судопроизводство в разумный срок могут обратиться в суд с заявлением о присуждении компенсации за такое нарушение в порядке, установленном данным Федеральным законом и процессуальным законодательством Российской Федерации (ч. 1 ст. 1); присуждение компенсации не зависит от наличия либо отсутствия вины суда, органов уголовного преследования (ч. 3 ст. 1) и не препятствует возмещению вреда в соответствии со ст. 1069, 1070 ГК РФ (ч. 4 ст. 1).

Как следует из представленных материалов, требования заявителя о возбуждении уголовного дела в отношении судебного пристава-исполнителя были фактически направлены на понуждение его к обеспечению исполнения ранее вынесенного судебного решения по взысканию с должника по исполнительному листу, по которому он был взыскателем, и не касались защиты имущественных прав потерпевшего в уголовном процессе (возмещения по гражданскому иску причиненного преступлением вреда), что не позволяет рассматривать оспариваемое положение ч. 1 ст. 1 Федерального закона "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" как нарушающее конституционные права заявителя в его конкретном деле.

В качестве промежуточного вывода, по нашему мнению, следует указать, что, несмотря на отсутствие понятия "злоупотребление правом" в уголовном законодательстве, данная категория активно используется в судебных решениях. В частности, Конституционным Судом РФ высказана правовая позиция, согласно которой "статья 258 УПК РФ направлена на обеспечение надлежащего осуществления правосудия по уголовным делам и пресечение нарушений установленного в судебном заседании порядка со стороны участников уголовного судопроизводства, включая подсудимого и его защитника, а также иных присутствующих в зале судебного заседания лиц. Данная статья не лишает подсудимого права на защиту своих прав и свобод всеми способами, не запрещенными законом, в том числе с помощью приглашенного им защитника, не являющегося адвокатом, исключая лишь возможность злоупотребления последним предоставленными ему правами" <15>.

--------------------------------

<15> Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Телепина Андрея Валентиновича на нарушение его конституционных прав частью второй статьи 258 УПК РФ: Определение Конституционного Суда РФ от 21 февр. 2008 г. N 131-О-О // Документ официально опубликован не был // ГАРАНТ по сост. на янв. 2013.

 

Вышесказанное наглядно демонстрирует потребность практики в правовом закреплении явления злоупотребления правом. Особо остро этот вопрос проявляется в контексте беспрецедентного роста коррупции и провозглашенной государством борьбы с ней, одним из направлений которой является совершенствование механизма антикоррупционной экспертизы нормативных правовых актов. Полагаем, что именно высшие судебные инстанции, обобщая судебную практику и реализуя свое право законодательной инициативы, должны предпринимать необходимые меры, направленные на исключение в уголовно-процессуальном законодательстве норм, позволяющих участникам процесса злоупотреблять своими правами.

 

Список литературы

 

1. Дело "Худоеров против Российской Федерации" (жалоба N 6847/02) // Бюл. Европейского суда по правам человека. Рос. изд. 2006. N 7. С. 57 - 99.

2. Конвенция о защите прав человека и основных свобод ETS N 005 (Рим, 4 нояб. 1950 г.) (с изм. и доп. от 21 сент. 1970 г., 20 дек. 1971 г., 1 янв. 1990 г., 6 нояб. 1990 г., 11 мая 1994 г.). Конвенция ратифицирована Российской Федерацией Федеральным законом от 30 марта 1998 г. N 54-ФЗ // СЗ РФ. 8 янв. 2001. N 2. Ст. 163.

3. По делу о проверке конституционности ряда положений Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регламентирующих порядок и сроки применения в качестве меры пресечения заключения под стражу на стадиях уголовного судопроизводства, следующих за окончанием предварительного расследования и направлением уголовного дела в суд, в связи с жалобами ряда граждан: Постановление Конституционного Суда РФ от 22 марта 2005 г. N 4-П // РГ. 1 апр. 2005. N 66.

4. По делу о проверке конституционности положений статей 20 и 21 Федерального закона "О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений" в связи с жалобами граждан Д.Р. Барановского, Ю.Н. Волохонского и И.В. Плотникова: Постановление Конституционного Суда РФ от 29.11.2010 N 20-П // СЗ РФ. 13 дек. 2010. N 50. Ст. 6808.

5. По жалобе гражданина Тищенко Константина Михайловича на нарушение его конституционных прав положением части 1 статьи 1 Федерального закона "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок": Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 28 июня 2012 г. N 1258-О (документ официально опубликован не был) // ГАРАНТ: система информ.-правового обеспечения по сост. на ноябрь 2015 г.

6. По делу о проверке конституционности положения пункта 5 части первой статьи 244.6 ГПК РФ в связи с жалобой гражданина С.Ю. Какуева: Постановление Конституционного Суда РФ от 19 июля 2011 г. N 17-П // СЗ РФ. 25 июля 2011. N 30. Ст. 4699.

7. Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданки Запорожец Л.М. на нарушение ее конституционных прав частью шестой статьи 148 УПК РФ: Определение Конституционного Суда РФ от 17 окт. 2006 г. N 425-О (документ официально опубликован не был) // ГАРАНТ: система информ.-правового обеспечения по сост. на ноябрь 2015 г.

8. По делу о проверке конституционности положений части первой статьи 47 и части второй статьи 51 УПК РСФСР в связи с жалобой гражданина В.И. Маслова: Постановление Конституционного Суда РФ от 27 июня 2000 года N 11-П // РГ. 4 июля 2000 г. N 128; а также Определения Конституционного Суда РФ от 22 янв. 2004 г. N 119-О, от 18 янв. 2005 г. N 131-О, от 24 нояб. 2005 г. N 431-О и от 17 нояб. 2011 г. N 1555-О-О.

9. По жалобе гражданки В. на нарушение ее конституционных прав статьей 151 Гражданского кодекса Российской Федерации: Определение Конституционного Суда РФ от 3 июля 2008 г. N 734-О-П // СЗ РФ. 2 февр. 2009. N 5. Ст. 678.

10. "Казюлин против России": Постановление от 25 февр. 2010 г. N 31849/05 по делу // Бюл. Европейского суда по правам человека. Рос. изд. 2010. N 2. С. 117 - 129.

11. Постановления ЕСПЧ от 12 февр. 2004 г. по делу "Перес (Perez) против Франции"; от 12 дек. 2006 г. по делу "Байрами (Bajrami) против Албании" и от 7 янв. 2010 г. по делу "Ранцев против Республики Кипр и России" (документ официально опубликован не был) // ГАРАНТ: система информ.-правового обеспечения по сост. на ноябрь 2015 г.

12. Постановление ЕСПЧ от 24 июля 2008 г. по делу "Владимир Романов против России"; решение ЕСПЧ от 11 окт. 2011 г. по жалобе N 11680/03 "Алоян и Надрян против России" (документ официально опубликован не был) // ГАРАНТ: система информ.-правового обеспечения по сост. на ноябрь 2015 г.

13. Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Телепина Андрея Валентиновича на нарушение его конституционных прав частью второй статьи 258 УПК РФ: Определение Конституционного Суда РФ от 21 февр. 2008 г. N 131-О-О (документ официально опубликован не был) // ГАРАНТ: система информ.-правового обеспечения по сост. на ноябрь 2015 г.

14. Кобыльский К.А., Крижановская Г.Н., Марченко А.В. и др. Злоупотребление правом: моногр. / под общ. ред. Р.А. Шахбазова. СПб.; Белгород: ЭПИЦЕНТР, 2015. 120 с.

 

 

В ПРИНЦИПЕ НЕЛЬЗЯ, НО МОЖНО!.. КОНСТИТУЦИОННЫЙ СУД РОССИИ И ДЕЛО ОБ ОБЯЗАТЕЛЬНОСТИ РЕШЕНИЙ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

В статье рассматривается Постановление Конституционного Суда РФ о пределах обязательной силы постановлений Европейского суда по правам человека. Постановление касается широко обсуждаемой и в других странах и другими конституционными судами проблемы верховенства конституции по отношению к международным договорам, но только частично заслуживает положительной оценки. Суд стремится конкретизировать структуру межсудебного диалога посредством ограничения "монолога" ЕСПЧ; это желание в принципе не лишено смысла и имеет свое оправдание. Однако, формулируя масштабы собственного контроля, Конституционный Суд использует не всегда убедительные аргументы (например, по вопросу суверенитета), забывает об особенностях Конституции России и собственной судебной практики прошедших лет (ч. 1 ст. 17) и не объясняет значение статьи 46 Венской конвенции о праве международных договоров в вопросе ограничения обязательной силы решений ЕСПЧ. Кроме того, Суд нередко опирается на достаточно размытые термины, тем самым создавая негативную и в свете сложной политической ситуации недопустимую неопределенность по вопросу исполнения решений ЕСПЧ.

 

Ключевые слова: обязательность международных договоров, суверенитет, воздействие прав Европейской конвенции на основные права российской Конституции, статья 46 Венской конвенции; контроль конституционности постановлений Европейского суда по правам человека, разрешение коллизий между решениями Конституционного Суда РФ и Европейского суда по правам человека.

 

In Principle, no... but yes, it is Possible! The Russian Constitutional Court and the Binding Power of Decisions of the European Court of Human Rights

В принципе нельзя, но можно!.. Конституционный Суд России и дело об обязательности решений Европейского суда по правам человека

 

The commentary concerns the decision of the Russian Constitutional Court on the limits of the mandatory effect of decisions of the ECHR. The problem is a problem well known also to other courts - supremacy of the constitution in relation to international treaties - but has only partially been resolved well. The Constitutional Court tries to concretize the inter-judicial dialogue by limiting the "monologue" of the ECHR, an approach which has some sense and justification. However, while asserting the scope of its constitutional control, the Constitutional Court makes unconvincing arguments regarding sovereignty, ignores essential features of the Russian Constitution and its own past practice regarding Part 1, Art. 17, of the Constitution, and doesn't explain the significance of Art. 46 of the Vienna Convention in determining limitations on the mandatory effect of ECHR decisions. Furthermore, the Court sometimes relies on worn-out terminology, thus creating a negative uncertainty about the implementation of ECHR decisions, which is impermissible in the current political situation.

 

Key words: binding force of ECHR decisions, sovereignty, influence of human rights under the ECHR on basic rights in the Russian constitution, Art. 46 Vienna Convention on International Treaties; control of the constitutionality of decisions of the ECHR, relationship between the Russian Constitutional Court and the ECHR.

 

1. Введение

 

Конституционный Суд РФ летом 2015 года принял важное Постановление <1> по вопросу о том, насколько обязательны для России решения Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ) в тех случаях, когда при исполнении таких решений могут быть нарушены положения конституции страны. Решение Конституционного Суда РФ в средствах массовой информации на Западе, в том числе среди некоторых западных специалистов по российскому праву, получило крайне негативную оценку и было воспринято чуть ли не как первый шаг на пути выхода России из Совета Европы посредством систематического невыполнения государством (в особенности российскими судами) решений ЕСПЧ <2>. Несмотря на разделяемую и авторами данной статьи общую озабоченность, мы хотели бы в данной статье предложить трезвый взгляд на решение российского Конституционного Суда и на высказанные им аргументы в обоснование своего решения.

--------------------------------

<1> Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 года N 21-П "По делу о проверке конституционности положений статьи 1 Федерального закона "О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней", пунктов 1 и 2 статьи 32 Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации", частей первой и четвертой статьи 11, пункта 4 части четвертой статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 13, пункта 4 части 3 статьи 311 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 15, пункта 4 части 1 статьи 350 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации и пункта второго части четвертой статьи 413 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы" // Собрание законодательства Российской Федерации. 2015. N 30. Ст. 4658.

<2> См., например: Hans J. Moskau will Urteile umgehen. (дата обращения 28.09.2015).

 

Дело имеет политическую и юридическую стороны. С политической точки зрения, руководство страны и представители судейского сообщества не раз высказывали определенное недовольство членством в Совете Европы и судебной практикой ЕСПЧ по жалобам российских граждан. Дело К. Маркина и дело акционеров ЮКОСа <3> являются двумя самыми яркими, но не единственными примерами этого недовольства <4>. Юридически проблема обязательности решений ЕСПЧ в случае их возможного противоречия конституции конкретного государства-ответчика представляет собой достаточно распространенный и хорошо изученный во многих странах феномен. Как правило, международные договоры в законодательной иерархии государств находятся ниже конституции, что может приводить к конфликту между обязательствами, вытекающими из Европейской конвенции по правам человека (далее - ЕКПЧ) как из международного договора, и конституцией государства, являющегося членом Совета Европы.

--------------------------------

<3> См.: The European Court of Human Rights. Application N 14902/04, OAO Neftyanaya Kompaniya Yukos v. Russia, Judgment of 20 September 2011 (дата обращения: 13.10.2015); Application N 30078/06, Konstantin Markin v. Russia, Judgment of 22 March 2012 (дата обращения: 13.10.2015); Applications nos. 11157/04, 15162/05, Anchugov and Gladkov v. Russia, Judgment of 4 July 2013 (дата обращения: 13.10.2015), где также мнения Конституционного Суда и ЕСПЧ разошлись.

<4> См.: Корня А. Неисполнительная Россия // Ведомости. 2015. N 3925. С. 3.

 

В этом контексте некоторые положения Конституции России, которые мы рассмотрим ниже, имеют решающее значение. Место международного права в иерархии законов Российской Федерации регулируется статьей 15 (ч. 4) Конституции: международное право - в виде международных договоров, а также общепризнанных принципов и норм международного права - является составной частью российского права. Однако место в иерархии законов определено только для международных договоров: они занимают место выше федеральных законов, но ниже Конституции. Об общепризнанных принципах и нормах международного права в системе данной иерархии статья 15 (ч. 4) умалчивает. Участие Российской Федерации в межгосударственных объединениях и передача им части полномочий регулируется статьей 79; пределами такого участия и передачи полномочий являются ограничения прав и свобод человека и гражданина и противоречие основам конституционного строя (то есть положениям главы I Конституции РФ). Указанные положения Конституционный Суд интенсивно обсуждает в рассматриваемом Постановлении; но есть и два других положения, которые Суд в своем анализе, увы, не затрагивает, упоминая первое один раз и совсем забывая о втором (допускаем, менее важном). Так, статья 17 (ч. 1) устанавливает, что основные права признаются и гарантируются "согласно общепризнанным принципам и нормам международного права" (и в соответствии с Конституцией РФ). Статья 55 (ч. 1) довольно загадочно запрещает толковать основные права и свободы "как отрицание или умаление других общепризнанных прав и свобод человека и гражданина".

Далее мы обсудим некоторые особенно интересные аспекты Постановления Конституционного Суда. Первый аспект касается процедурных вопросов.

 

2. Процедурные вопросы

 

Постановление Конституционного Суда было принято в процедуре абстрактного нормоконтроля. Поводом к рассмотрению дела явился запрос группы депутатов Государственной Думы, которые оспаривали конституционность статьи 1 Федерального закона "О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней", пунктов 1 и 2 статьи 32 Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации", частей первой и четвертой статьи 11, пункта 4 части четвертой статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 13, пункта 4 части 3 статьи 311 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 15, пункта 4 части 1 статьи 350 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации и пункта второго части четвертой статьи 413 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Иными словами, депутаты оспаривали конституционность ратификационного закона и конституционность общего законодательства в виде Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации", а также специальных законов, конкретизирующих правовые последствия участия в Конвенции и решений ЕСПЧ как созданного на основе Конвенции органа.

С точки зрения процедурного права, то есть статьи 125 (ч. 2, п. "г") Конституции РФ и конкретизирующих ее статей 88 - 91 Федерального конституционного закона "О Конституционном Суде Российской Федерации" проверка ратификационного закона по крайней мере удивляет. Международные договоры - как это и подчеркивает сам Конституционный Суд <5> - подлежат конституционному контролю только до их вступления в силу посредством принятия ратификационного закона. Но, очевидно, Конституционному Суду захотелось рассмотреть конституционность давно вступившей в силу ЕКПЧ. В поисках выхода из этого затруднения Конституционный Суд констатирует нормативное единство ратификационного закона, Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации" и конкретизирующих последствия решений ЕСПЧ положений специальных законов и объявляет нормоконтроль целиком допустимым.

--------------------------------

<5> См.: Постановление Конституционного Суда от 14 июля 2015 года N 21-П. Пункт 1.2 мотивировочной части.

 

Подобный результат представляется нам неубедительным. Если нормоконтроль ратификационного закона является допустимым, то теоретически должна существовать возможность признания его неконституционным по существу, но именно такое содержание постановления Конституционного Суда исключено по определению. Ведь Конституционный Суд просто не смог бы принять постановление, объявляющее ратификационный закон (а по существу, ЕКПЧ) неконституционным. После принятия ратификационного закона противоречие договора Конституции с точки зрения международного права обязывает законодателя либо привести Конституцию в согласие с договором, либо прекратить или приостановить действие договора. Именно с целью исключения такого противоречия путем предварительного контроля договора была создана статья 125 (ч. 2, п. "г") Конституции РФ; с позиций конституционного права последовательный и опосредованный контроль международных договоров после их вступления в силу в рамках национальной правовой системы недопустим. Кроме того, не говоря уже о процедурных аспектах, связанных с положением части первой статьи 17 Конституции РФ, признание наличия противоречий между российской Конституцией и ЕКПЧ едва ли является возможным, что будет более подробно рассмотрено ниже.

 

3. ЕКПЧ и часть первая статьи 17 Конституции РФ

 

В соответствии со статьей 79 Конституции России пределом участия на основе международных договоров Российской Федерации в межгосударственных объединениях и передачи им государственных полномочий являются возможность ограничения прав и свобод человека и гражданина и противоречие Конституции РФ. Сначала рассмотрим вопрос ограничения прав человека. С одной стороны, внимательный анализ показывает, что смысл данного регулирования является довольно туманным. Ведь законодатель Российской Федерации вправе ограничивать права и свободы человека, если он при этом соблюдает статью 55 (ч. ч. 2 и 3). Если при ограничении прав и свобод законодатель соблюдает перечень разрешаемых целей ограничений, принцип соразмерности и если он не переступает порог умаления или отмены прав и свобод, предусмотренный частью 2 статьи 55, то, конечно, он может ограничить права и свободы и даже должен это делать для защиты общего блага и прав и свобод других лиц. Но, если это так, законодатель может ограничить права и свободы в том числе путем ратификации международного договора, если опять-таки имеются для этого конституционные предпосылки (указанные положения статьи 55). Итак, статью 79 нужно понимать в единстве со статьей 55 Конституции РФ, то есть возможность ограничения права и его мера распространяется также и на международные договоры.

Это простое сравнение осложняется частью первой статьи 17, осложняется самим содержанием статьи и еще больше практикой Конституционного Суда, выработанной к этой статье. Любопытно, между прочим, что в рассматриваемом Постановлении Конституционный Суд РФ почти полностью пренебрегает статьей 17: часть первая данной статьи упоминается всего один раз! Между тем данное положение устанавливает, что основные права признаются и гарантируются согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и в соответствии с российской Конституцией. Статья 17 исходит из того, что между основными конституционными правами и нормами и принципами международного права не может и не должно быть противоречий. Она должна истолковываться гармонизирующим образом, то есть так, чтобы обеспечивать идентичный уровень защиты основных прав и свобод. На первый взгляд проблем с толкованием статьи 17 не должно возникать. ЕКПЧ является международно-правовым договором, а не общепризнанным принципом или общепризнанной нормой международного права, так что вроде бы Конвенция не обязывает к гармонизирующему толкованию. Но это неправильно, если принять во внимание судебную практику самого Конституционного Суда РФ, а также практику других конституционных судов и преобладающее мнение в правовой науке и, в конце концов, здравый юридический смысл (если такой существует).

Конституционный Суд РФ, по существу, уже давно согласился, что ЕКПЧ и Всеобщая декларация прав человека переросли в общепризнанные принципы и нормы международного права. Соответственно, положения статьи 17 (ч. 1) должны применяться и к ЕКПЧ <6>. Такое же мнение поддерживают и другие конституционные суды, а также многие правоведы (при этом, конечно, имея в виду не статью 17, а правовую классификацию ЕКПЧ с точки зрения догматики международного права) <7>. В конце концов такой интерпретации требует здравый юридический смысл. Ведь общепризнанные принципы и нормы международного права очень редко защищают только основные права и свободы <8>. Иными словами, если буквально и узко толковать часть первую статьи 17, то отсылка к общепризнанным принципам и нормам международного права оказывается пустой.

--------------------------------

<6> См., например, основополагающее постановление, из которого такая переинтерпретация становится ясной: Постановление Конституционного Суда РФ от 5 февраля 2007 года N 2-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2007. N 7. Ст. 932. Пункты 2.1 и 2.2. См. также: Das in der Rechtsprechung des Russischen Verfassungsgerichts. Berlin: Berliner Wissenschafts-Verlag GmbH, 2005. S. 322.

<7> См.: Pfeffer R. Das von und Landesrecht. : Mohr Siebeck, 2009. S. 197 - 198, со ссылками на все мнения и их представителей по этой теме.

<8> К правам человека, которые считаются общепризнанными принципами и нормами международного права, относятся, например, запрет рабства, право на жизнь и право на безопасность, но в принципе даже такое качество этих прав является предметом спора, см.: Pfeffer R. Op. cit. S. 197, fn. 203.

 

Таким образом, часть первая статьи 17 Конституции РФ, которая интегрирует ЕКПЧ в российскую Конституцию, "замораживает" первый предел или ограничение передачи государственных полномочий на основании статьи 79 Конституции РФ. Это, однако, еще не решает проблему обязательности решений ЕСПЧ, которую мы рассмотрим чуть ниже.

 

4. Суверенитет

 

Вторая линия аргументации Конституционного Суда также основывается на положениях статьи 79 Конституции, но в этом случае на пределе "основ конституционного строя". Более конкретно Суд ссылается на суверенитет Российского государства, защищенный основами конституционного строя, который является неразделимым, означает всю полноту государственной власти и который не может быть ограничен даже в связи с членством в Совете Европы <9>. Любопытно, что в другой части Постановления это звучит несколько по-другому, как будто бы некоторые элементы государственной власти были переданы Совету Европы, а конкретнее ЕСПЧ, поскольку он является органом правосудия внутри Совета Европы и осуществляет контроль за соблюдением Европейской конвенции его членами. Складывается впечатление, что части суверенитета были переданы при условии соблюдения ЕСПЧ принципа субсидиарности по отношению к национальным судам <10>.

--------------------------------

<9> См.: Постановление от 14 июля 2015 года N 21-П. С. 12 (здесь и далее номера страниц приводятся по тексту Постановления, размещенному на сайте Конституционного Суда РФ, со ссылкой на Постановление Конституционного Суда РФ от 7 июня 2000 года N 10-П // Вестник Конституционного Суда Российской Федерации. 2000. N 5.

<10> См.: Постановление от 14 июля 2015 года N 21-П. С. 31; Конституционной Суд формулирует: "...не предполагающей передачи ей такого элемента государственного суверенитета".

 

С нашей точки зрения, концепция суверенитета как совокупности государственных полномочий или запрета передачи элементов суверенитета межгосударственным объединениям является своеобразным "тупым мечом". Если суверенитет - это совокупность государственных полномочий и если государство конституционным образом передает некоторые из этих полномочий либо межгосударственным объединениям, либо - в случае федеративного государства - своим субъектам, то очевидно, что суверенитет как раз является делимым. До передачи полномочий их существовало больше, чем после передачи. Настаивать на том, что, несмотря на уход некоторых элементов суверенитета, он остается по-прежнему полным, с нашей точки зрения, противоречит здравому смыслу (не только юридическому). Именно из этого допущения (делимости суверенитета) исходит и статья 79, открывающая возможность передачи государственных полномочий (элементов суверенитета) межгосударственным объединениям. Значение статьи 79 состоит в следующем: при передаче государственных полномочий, то есть элементов суверенитета, не должны быть переданы те (иные) элементы, которые защищены основами конституционного строя, например обеспечивающие действие принципа правового государства <11>. Другими словами, и вторая линия аргументации Конституционного Суда имеет слабые места.

--------------------------------

<11> Актуальным примером здесь является передача международным договором всех конфликтов в сфере действия договора в третейские суды, как это планировалось (и, может быть, еще планируется) в проекте трансатлантического соглашения о свободной торговле между ЕС и США.

 

Слабости, конечно, не должны уводить из поля зрения угрозы политического злоупотребления. Дело ЮКОСа находится в Конституционном Суде <12>. Если Суд придет к выводу о необязательности постановления ЕСПЧ, то очень интересно будет увидеть, как он это обоснует. Платить 1,8 млрд. евро - это, безусловно, больно, но никак не умаляет суверенитет Российской Федерации.

--------------------------------

<12> Еще раз укажем на статью: Корня А. Указ. соч.

 

5. Соотношение Конституционного Суда РФ, российских судов и ЕСПЧ

 

Источником рассматриваемых Постановлением проблем является не Конвенция, а практика вынесения и формулирования решений ЕСПЧ <13>. Принципиально мы разделяем позицию Конституционного Суда, согласно которой ЕСПЧ имеет субсидиарную функцию по отношению к национальным судам. Наши замечания касаются некоторых шероховатостей в аргументации и некоторых неясностей, которые создают возможность для злоупотреблений в виде массового неисполнения постановлений ЕСПЧ <14>. Следует рассмотреть первую шероховатость, которая касается роли Конституционного Суда как сторожа национальной Конституции.

--------------------------------

<13> Это иногда становится совсем очевидным. См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 года. Пункт 4 мотивировочной части.

<14> См.: Пункт 5.2 мотивировочной части Постановления Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 года, где, как кажется, Конституционный Суд дает несудебным государственным органам возможность не исполнять постановления ЕСПЧ в силу противоречия Конституции РФ.

 

Речь идет о новой части 2 статьи 101 Федерального конституционного закона "О Конституционном Суде Российской Федерации" <15>. При чтении Постановления <16> возникает впечатление, что оно подрывает часть 4 статьи 125 Конституции РФ, поскольку, исходя из текста решения, суд должен остановить производство по делу и обратиться в Конституционный Суд не потому, что он считает закон неконституционным, а потому что у него возникают какие-то туманные сомнения неизвестно по поводу чего. Такая позиция не соответствует ни российской Конституции, ни ЕКПЧ. Запрос в Конституционный Суд возможен и нужен только в таком случае, если суд считает закон неконституционным; во всех других случаях он должен исполнить постановление ЕСПЧ <17>.

--------------------------------

<15> Статья 101, часть 2: "Суд при пересмотре в случаях, установленных процессуальным законодательством, дела в связи с принятием межгосударственным органом по защите прав и свобод человека решения, в котором констатируется нарушение в Российской Федерации прав и свобод человека при применении закона либо отдельных его положений, придя к выводу, что вопрос о возможности применения соответствующего закона может быть решен только после подтверждения его соответствия Конституции Российской Федерации, обращается с запросом в Конституционный Суд Российской Федерации о проверке конституционности этого закона".

<16> Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 года. Пункт 5.1 мотивировочной части.

<17> Запрос нужен, между прочим, только с точки зрения российской Конституции; с точки зрения ЕКПЧ и ЕСПЧ, постановление должно быть исполнено. Тем более в случае неконституционности соответствующего закона, который, по существу, является недействующим.

 

Чем интересна эта шероховатость аргументации? Из приведенной позиции можно сделать вывод, что Конституционный Суд хочет присвоить себе функцию сторожа моста, через который европейские правовые идеи и принципы могут проникнуть в российскую правовую систему. Дело в том, что национальное конституционной право не предусматривает такой функции как таковой. Не стоит забывать, что Конституционный Суд и ЕСПЧ работают, так сказать, на одной и той же стройке: здание называется "защита основных прав".

 

6. Методика толкования международных договоров

 

Целью рассматриваемого Постановления является на самом деле разделение сфер ведения в области защиты основных прав и свобод между Конституционным Судом и ЕСПЧ. При этом на первом этапе судьи пытаются дать ответ на вопрос, почему решения ЕСПЧ не являются обязательными к исполнению государствами - участниками Конвенции. Одна из линий аргументации строится на детальном разборе основных норм международного права. Особое внимание при этом уделяется Венской конвенции о праве международных договоров 1969 года (далее - Венская конвенция). Этот международный договор закрепляет основополагающие международно-правовые нормы, относящиеся к заключению, вступлению в силу, применению, расторжению, толкованию и соблюдению межгосударственных договоров.

Отправной точкой аргументации является статья 26 Венской конвенции, в которой закреплен фундаментальный принцип международного права pacta sunt servanda (каждый действующий договор обязателен для его участников и должен ими добросовестно выполняться). Кроме того, Суд ссылается на общее правило толкования договоров, предусматривающее, что договор должен толковаться добросовестно в соответствии с обычным значением, которое следует придавать терминам договора в их контексте, а также в свете объекта и целей договора (п. 1 ст. 31).

В дальнейшем Конституционный Суд аргументирует на основе пункта 1 статьи 46 Венской конвенции, согласно которому государство, как правило, не вправе блокировать действие в отношении него отдельных положений международного договора, ссылаясь на его внутреннее право. Единственным и достаточно маловероятным исключением является случай, когда спорной оказывается норма внутреннего права, имеющая особо важное значение.

По мнению Конституционного Суда, в Российской Федерации к числу таких норм в первую очередь относятся положения глав 1 и 2 Конституции РФ, для которых статьей 135 предусмотрен особенный порядок изменения посредством принятия новой Конституции РФ <18>. С этим можно легко согласиться, однако необходимо высказать два "caveat", то есть возражения или, скорее, уточняющих замечания, в связи с данной аргументацией. С одной стороны, сложно представить случай, при котором международный договор явным образом нарушал бы положения глав 1 и 2 российской Конституции, например, обязывая Российскую Федерацию к ограничению свободы вероисповедания. С другой стороны, аргументация на основе статьи 46 Венской конвенции не может быть убедительной в случае, если речь идет о конкретных решениях наднационального суда <19>. Только сам факт согласия с безоговорочным признанием обязательной силы решений таких судов может заставить задуматься о применении статьи 46 Венской конвенции!

--------------------------------

<18> Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 года. Пункт 3 мотивировочной части.

<19> Наши сомнения подтверждаются тем, что Федеральный конституционный суд ФРГ в своем решении по делу Гергюлю ни разу не ссылается на статью 46 Венской конвенции. См.: Beschluss des Zweiten Senats vom 14. Oktober 2004. 2 BvR 1481/04 // Entscheidungen des Bundesverfassungsgerichts (BVerfGE). 2004. Bd. 111. S. 307.

 

Оставляя эти сомнения в стороне, Конституционный Суд ссылается на то, что "в контексте приведенных положений Венской конвенции о праве международных договоров это означает, что решение уполномоченного межгосударственного органа, в том числе постановление Европейского суда по правам человека, не может быть исполнено Российской Федерацией в части возлагаемых на нее мер индивидуального и общего характера, если толкование нормы международного договора, на котором основано это решение, нарушает соответствующие положения Конституции Российской Федерации" <20>.

--------------------------------

<20> Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 года. Пункт 3 мотивировочной части.

 

На первый взгляд, аргументация Суда достаточно стройная. Ссылаясь на общепризнанные нормы и принципы международного права, Конституционный Суд как бы успокаивает читателя; складывается впечатление, что Постановление в определенной мере копирует классические трактаты по международному праву. Однако внезапно в этой традиционной аргументации появляется один аспект, который требует более внимательного рассмотрения. Конституционный Суд указывает на право государств отказаться от исполнения взятых на себя обязательств, если подобный акт нарушает положения национальной конституции. При этом фраза построена так, что не до конца понятно, какой орган устанавливает факт нарушения конституции и освобождает национальные органы государственной власти от международных обязательств: органы исполнительной или судебной власти, суды общей или конституционной юрисдикции. Ответ (не совсем неожиданный) на этот вопрос читатель получает дальше, хотя и в завуалированной форме. По мнению Конституционного Суда, подобные коллизии должны разрешаться национальными конституционным судами, так как именно "национальные судебные органы при принятии решения исходят из того, какое толкование, с учетом баланса конституционно защищаемых ценностей и международно-правового регулирования статуса личности, лучше защищает права человека и гражданина в правовой системе данного государства, имея в виду не только непосредственно обратившихся за защитой, но и всех тех, чьи права и свободы могут быть затронуты" <21>. Таким образом, национальные суды получают право достаточно свободно определять пределы действия международного договора и "освобождать" свое государство в тех случаях, когда конкретная интерпретация норм международного права противоречит национальному подходу к регулированию общественных отношений. В результате любое решение, направленное на оптимизацию национальной правовой системы извне, всегда будет висеть на волоске, так как оно может быть признано противоречащим тем или иным представлениям национальных конституционных судов.

--------------------------------

<21> Там же. Пункт 4 мотивировочной части.

 

Определенные вопросы присутствуют и по поводу масштабов контроля, и в части установления обстоятельств, на основании которых государства - участники международного договора вправе отказаться от исполнения обязательств и тем самым нарушить принцип обязательности международных договоров. По мнению Конституционного Суда, государство-участник вправе отступить от норм международного договора, если его отдельное положение или толкование подобного положения уполномоченными органами нарушает положения национальной конституции и подобное нарушение является "объективно очевидным для любого субъекта международного права, действующего в этом вопросе добросовестно и в соответствии с обычной практикой (пункт 2 статьи 46 Венской конвенции о праве международных договоров)" <22>. Классическими примерами нарушения норм национальной конституции можно считать отсутствие согласия законодательного органа при заключении международного соглашения.

--------------------------------

<22> Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 года. Пункт 3 мотивировочной части.

 

Выводя за скобки сам по себе достаточно дискуссионный вопрос критериев установления очевидности <23>, остается неясным, в каком случае определенное толкование положений международного договора со стороны уполномоченного органа объективно нарушает положения национальной конституции. Крайне сложно представить случаи в области защиты основных прав и свобод, когда определенное конкретное толкование объективным образом вступало бы в конфликт с нормами национального права. Причина здесь кроется в природе основных прав и свобод. Дело в том, что национальные органы конституционного судопроизводства, а также транснациональные суды часто рассматривают конфликтные ситуации, когда то или иное основное право вступает в противоречие с правами различных индивидуумов или их групп. Задача конституционного правосудия в этой области заключается именно в поиске адекватного баланса между правами участников процесса. Поиск правильного соотношения - дело крайне тонкое; результат же в свою очередь может быть крайне неоднозначным и зачастую может вызывать споры в научных и профессиональных кругах, не говоря уже о спорах между судами различных уровней (национальными и международными). Не стоит забывать и о том, что даже внутри судебных органов поиск правильного соотношения зачастую вызывает жаркие споры, которые нередко выливаются в объемные особые мнения, становящиеся достоянием публичной дискуссии.

--------------------------------

<23> Хорошим примером здесь могут служить положения абзаца 2 статьи 59 Основного закона ФРГ, которые ввиду своего четкого нормирования конкретизируют критерий объективного нарушения. См. об этом: Blix H. Treaty-Making Power. London: Stevens & Sons; New York: Praeger, 1960.

 

Иными словами, толкование абстрактных норм права (особенно в области защиты основных прав) представляет собой крайне сложный и труднопрогнозируемый процесс, результат которого редко соответствует критерию "очевидности" или "объективности" нарушения. Но, следуя подходу российского Конституционного Суда, многие, если не любые, разногласия могут быть истолкованы как "очевидное нарушение" норм права другого уровня. В итоге кажущаяся на первый взгляд понятной аргументация Конституционного Суда при ближайшем рассмотрении вызывает массу вопросов и создает определенный юридический вакуум в отношении определения случаев, когда же государство - участник ЕКПЧ вправе уклониться от исполнения решений ЕСПЧ.

 

7. Между строк решения

 

К прочим шероховатостям Постановления стоит отнести бросающуюся в глаза широкую свободу Конституционного Суда при определении масштаба собственного вмешательства. Как правило, Суд в своей практике опирается на определенные основные термины конституционного права; во многих решениях достаточно четко проведена граница между понятием конституционной нормы и конституционного принципа.

В Постановлении же от 14 июля 2015 года Конституционный Суд оперирует тремя различными категориями конституционного права, которые заслуживают более детального рассмотрения, так как именно они конкретизируют понятие государственного суверенитета. Решения ЕСПЧ, которые затрагивают защищенные этими категориями ценности, не подлежат исполнению на территории Российской Федерации.

В Постановлении используются такие понятия, как "Конституция Российской Федерации", "положения Конституции Российской Федерации", а также "конституционные ценности". Все они обозначают границы исполнения решений ЕСПЧ. В этой связи невольно напрашивается вопрос о синонимичности этих понятий. Следует принять во внимание важность их четкого терминологического разграничения, так как именно оно является залогом сбалансированного разделения полномочий между ЕСПЧ и Конституционным Судом, в то время как следствием смешения терминов может быть судебный произвол и злоупотребление контрольными функциями со стороны национального судебного органа или же излишняя сдержанность со стороны ЕСПЧ.

Отличительной особенностью этих категорий является уровень абстракции. По нашему мнению, конституционные нормы в своей сумме образуют писаную Конституцию РФ, то есть тот документ, который обладает высшей юридической силой на территории Российской Федерации. Бесспорно, нормы конституционного законодательства по своей природе несут в себе некую неопределенность, что заставляет правоприменителя в лице Конституционного Суда их толковать. Отправной точкой подобного толкования с методологической точки зрения всегда является конкретная формулировка конституционного предписания; любое противоречащее букве конкретного положения толкование является антиконституционным и не может быть признано правильным. Как правило, предметом толкования являются определенные явления общественной жизни, в отношении которых Основной Закон не содержит конкретных предписаний.

Если же обратиться к феномену конституционных ценностей с позиций конституционно-правовой теории, то нам представляется верным тезис об их принципиально иной природе по сравнению с писаными конституционными нормами.

По мнению О.А. Снежко, "под конституционными ценностями следует понимать основополагающие, предельно обобщенные принципы (цели, установки), лежащие в основе российской государственности... Конституционные ценности - это основополагающие ориентиры (установки) государственно-правового развития страны. Они занимают центральное место во всей системе ценностей государства и общества" <24>. Уже на основе этого определения становится очевидной основная характеристика конституционных ценностей - их обобщенность. Конкретное правоположение, гарантирующее определенные права или накладывающее определенные обязательства, не может по определению считаться конституционной ценностью. Иными словами, конституционные нормы имплементируют конституционные ценности.

--------------------------------

<24> Снежко О. Правовая природа конституционных ценностей современной России // Сравнительное конституционное обозрение. 2005. N 2 (51). С. 13 - 19, 13.

 

По меткому замечанию М. Преснякова <25>, правовые нормы являются "сплавом" ценностей, что при переносе на конституционную плоскость означает, что конституционные нормы получены в результате смешивания конституционных ценностей.

--------------------------------

<25> См.: Пресняков М. Конституционная аксиология: к вопросу о сущности конституционных ценностей. (дата обращения 29.09.2015).

 

Теоретический анализ показывает, что здесь мы имеем дело с двумя разными феноменами. Соответственно, возникает вопрос: чего пытается добиться Конституционный Суд, смешивая эти понятия?

Определенная свобода толкования категорий, а также синонимичность использования отдельных терминов вызывают подозрение, что Суд абсолютно осмысленно оставляет за собой право определять, в каком случае решения ЕСПЧ нарушают нормы или основополагающие принципы конституции, а в каких нет. Суд в определенной степени следует примеру Федерального конституционного суда ФРГ по делу Гергюлю <26>, в котором был сформулирован промежуточный подход в отношении решений ЕСПЧ. С одной стороны, была подчеркнута важность ЕКПЧ, с другой - во главу угла были поставлены требования национальной конституции. Тем самым Федеральный конституционный суд оставил за собой последнее слово в вопросе обязательности решений ЕСПЧ и их имплементации в национальное право <27>.

--------------------------------

<26> BVerfGE 111, 307.

<27> См. сравнительно-правовой анализ в статье: Вайпан Г., Маслов А. От догматики к прагматике: Постановление Конституционного Суда Российской Федерации по делу Маркина в контексте современных подходов к соотношению международного и национального права // Сравнительное конституционное обозрение. 2014. N 2 (99). С. 127 - 137.

 

8. Диалог с ЕСПЧ

 

Отдельного внимания заслуживает та часть Постановления, в которой обсуждается европейская система защиты основных прав и свобод (п. 6 мотивировочной части). В ней Конституционный Суд выступает за формирование сбалансированной практики ЕСПЧ, а также подчеркивает необходимость "конструктивного взаимодействия и взаимоуважительного диалога" между Европейским судом и национальными конституционными судами. В этом же абзаце проскальзывает термин "самоизоляция" ЕСПЧ, вызванная неуважением к национальным конституционным традициям, а также чрезмерно агрессивной политикой продвижения собственной европейской доктрины защиты основных прав на основе Конвенции.

Ввиду такого обширного и нетипичного для Конституционного Суда РФ "лирического" отступления невольно напрашивается вопрос о необходимости такого obiter dictum. Ни для кого не секрет и нами уже было упомянуто, что взаимоотношения между ЕСПЧ и Конституционным Судом РФ нельзя назвать простыми; последние несколько лет они были омрачены разногласиями по ряду дел. Отдельное место здесь занимает нашумевшее дело "Константин Маркин против Российской Федерации" <28>, которое обсуждалось не только в научной литературе, но и было предметом публичной дискуссии. Рассматриваемое нами Постановление в этом отношении подчеркивает убежденность Конституционного Суда РФ в правильности собственной позиции по вопросу гендерной дискриминации. Не стоит также упускать из виду, что в последнее время в публичной дискуссии не раз появлялись призывы к изменению статьи 15 Конституции РФ, а также требования к выходу из ЕКПЧ. Масла в огонь подлил и развернувшийся в последние годы острый конфликт с Советом Европы <29>.

--------------------------------

<28> European Court of Human Rights. Applications N 30078/06, Konstantin Markin v. Russia, Judgment of 22 March 2012.

<29> См.: Филимонов А. ЕСПЧ: нужен ли он России и зачем // Гарант.ру. 2014. 24 сентября. (выступление В.В. Путина в 2014 году); Зорькин допускает выход России из-под юрисдикции ЕСПЧ // Право.ru. 2010. 22 ноября. (дата обращения 28.09.2015).

 

Принимая во внимание политическую ситуацию, сформулированную Конституционным Судом позицию можно рассмотреть, исходя из двух перспектив. С одной стороны, Суд в очередной раз подчеркнул не только верховенство Конституции РФ над ЕКПЧ, но и свое верховенство при толковании основных прав и свобод для граждан Российской Федерации. Несмотря на то что россияне достаточно часто (мягко говоря) обращаются с жалобами в ЕСПЧ, Конституционный Суд дает четко понять, что последнее слово в случае коллизий остается за ним. С другой стороны, Суд отвергает концепцию суверенной самоизоляции или выхода из Конвенции, выступая за активное участие в образовании сбалансированной единой европейской практики в области защиты прав и свобод.

Какой оценки заслуживает новая концепция выстраивания отношений с ЕСПЧ, выраженная в рассматриваемом Постановлении?

Проблема диалога между судами не раз рассматривалась в научной литературе. Убедительным для целей данной статьи представляется подход американского исследователя Анн-Мари Слотер. В своих работах по этому вопросу она внимательно изучила разные модели коммуникаций между судами различных уровней и юрисдикций <30>.

--------------------------------

<30> См.: Slaughter A. Typology of Transjudicial Communication // University of Richmond Law Review. Vol. 29. 1994. N 1. P. 99 - 137.

 

По ее мнению, интеграция национальных судебных органов в межсудебный диалог позитивно сказывается на национальной правоприменительной практике, обогащая ее новыми методологическими подходами в сфере толкования правовых норм. Примером тому может служить имплементация принципа пропорциональности в практике большинства восточноевропейских судов вслед за решениями ЕСПЧ <31>.

--------------------------------

<31> Ibid. P. 112.

 

В своих работах Слотер верно указывает на отдельные характерные свойства диалога между национальными конституционными судами и ЕСПЧ. К таким свойствам относится некоторая иерархизация диалога в пользу Европейского суда. Как правило, национальные суды реагируют на формулируемые ЕСПЧ правовые позиции; они лишены возможности влиять на повестку такого диалога. Подобное положение дел в свою очередь негативно сказывается на их готовности к участию в диалоге <32>. Одновременно транснациональные суды требуют безоговорочного подчинения своим решениям со стороны участников диалога, что, несомненно, усложняет и без того непростую ситуацию <33>.

--------------------------------

<32> Ibid. P. 113.

<33> Slaughter A. Op. cit. P. 114.

 

С учетом этих обстоятельств структура диалога нуждается в определенных поправках, которые приведут к более интенсивному межсудейскому взаимодействию. К таким поправкам следует отнести следующие меры:

- "взаимооптимизацию" аргументации между ЕСПЧ и конституционными судами.

Диалог как таковой может функционировать только при условии, если его участники слушают и слышат других участников и готовы принимать во внимание их аргументы. В противном случае мы имеем дело с параллельными монологами, которые ни в коем случае не в состоянии оптимизировать применение конституционных норм. Средством такой взаимной оптимизации высказываемых аргументов следует в первую очередь считать уважение особенностей правовой специфики других участников диалога. Как метко заметила Анн-Мари Слотер, построенный на убеждении авторитет зачастую эффективнее принуждения <34>.

--------------------------------

<34> Ibid. P. 122.

 

Соответственно, конституционные суды должны адекватно учитывать роль ЕСПЧ как транснационального суда в области защиты прав и свобод человека и не ограничиваться формальной структурой международного договора. ЕСПЧ, в свою очередь, следует обратить внимание на то, что он (пока) не является суперконституционным судом и, соответственно, постараться ограничить попытки вертикального (сверху вниз) воздействия на национальные конституционные суды, сосредоточившись на стремлении убеждать национальные конституционные суды в государствах - участниках Конвенции;

- формальную процедуру признания решений других участников.

Помимо материально-правовых аспектов, стоит обратить внимание на процедурные аспекты межсудебного диалога. С одной стороны, процедура изучения и в случае необходимости исполнения решений другого суда нуждается в прозрачном регулировании. Обе стороны должны обладать максимальным количеством информации, а также сопоставимой методикой изучения судебных решений, на основании которых будет присутствовать ясность по вопросу о необходимости исполнения решений других участников межсудебного диалога.

 

9. Итоги

 

Рассматриваемое Постановление Конституционного Суда РФ только частично заслуживает положительной оценки. Суд стремится конкретизировать структуру межсудебного диалога посредством ограничения "монолога" ЕСПЧ; это желание в принципе не лишено смысла и имеет свое оправдание. Однако, определяя масштабы собственного контроля, Конституционный Суд, с одной стороны, использует не всегда убедительные аргументы (например, по вопросу суверенитета), забывает об особенностях Конституции России и собственной судебной практике прошедших лет (по ч. 1 ст. 17) и не объясняет значение статьи 46 Венской конвенции в вопросе ограничения обязательной силы решений ЕСПЧ. С другой стороны, Суд нередко опирается на достаточно размытые термины, тем самым создавая негативную и в свете сложной политической ситуации недопустимую неопределенность по вопросу исполнения решений ЕСПЧ.

 

 

РЕШЕНИЯ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА В ПРАВОВОЙ СИСТЕМЕ РОССИИ

 

Статья посвящена проблеме соотношения решений наднациональных судебных органов с решениями национальных российских судебных органов. Автор анализирует практику ряда европейских органов конституционного контроля, рассматривавших сходный вопрос, применительно к собственной национальной правовой системе. Излагаются правовые позиции, выработанные Конституционным Судом Российской Федерации в Постановлении от 14 июля 2015 г. N 21-П, в том числе в части применения механизма преодоления неконституционности истолкований положений Европейской конвенции решениями ЕСПЧ в части предлагаемых ими мер по устранению нарушений ЕКПЧ.

 

Ключевые слова: Конституционный Суд Российской Федерации, Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод, Европейский суд по правам человека.

 

The decisions of the European Court of Human Rights in the legal system of Russia

Решения Европейского суда по правам человека в правовой системе России

 

The article deals with the relation of supranational judicial decisions with the decisions of the Russian judiciary. The author analyzes the practices of a number of European constitutional control bodies which considered a similar notion in relation to their national legal systems. The article discoveres the legal position, worked out by the Constitutional Court in its Judgment of July 14, 2015 N 21-P, including the use of the mechanism to overcome unconstitutional interpretations of the European Convention provisions in the decisions of the ECHR with regard to their proposed measures to eliminate violations of the ECHR.

 

Key words: Constitutional Court of the Russian Federation, European Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms, the European Court of Human Rights.

 

Общее напряжение, которое возникло в последнее время в международных отношениях вокруг России в связи с применением к ней разного рода организационных, политических и экономических санкций, к сожалению, было недавно дополнено и рядом негативных для нее юрисдикционных решений наднациональных судебных и квазисудебных органов. Естественным последствием такого рода решений стало оживление в нашей стране интереса самых различных персон, органов и организаций к проблеме соотношения данных решений с решениями национальных российских судебных органов, что, в частности, нашло свое отражение в поданном в июне 2015 г. в Конституционный Суд Российской Федерации запросе 93 депутатов Государственной Думы относительно соответствия Конституции Российской Федерации положений ст. 1 Федерального закона "О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней", а также ряда положений процессуальных кодексов Российской Федерации, предусматривающих возможность пересмотра конкретных дел заявителей ввиду новых обстоятельств, в качестве каковых эти процессуальные нормы называют окончательные постановления Европейского суда по правам человека <1>.

--------------------------------

<1> Далее - ЕСПЧ.

 

В связи с этим следует заметить, что тот негативный фон, который сложился в международных отношениях применительно к Российской Федерации, вовсе не представляет собой обязательное условие для самой постановки данного вопроса, поскольку он в принципе не является чисто российским и не порожден, несмотря на то что может быть кому-то и хотелось бы такое предположить, исключительно желанием России достойно ответить на принятые в отношении ее негативные меры.

В действительности же попытки постановки и решения данного вопроса неоднократно предпринимались в других странах уже неоднократно, причем в тот момент, когда они находились во вполне благоприятной для них международно-правовой среде. На этот счет можно привести ряд конкретных примеров, и первым среди них следует назвать вынесенное 14 октября 2004 г. решение Федерального конституционного суда Германии по делу Гергюлю (2 BvR 1481/04 (BVerfGE 111, 307)) <2>.

--------------------------------

<2> URL: htth://www.bundesverfassungsgericht.de/SharedDocs/Entscheidungen/DE/204/10/rs20041014_2bvr148104.html.

 

Не повторяя фабулу этого дела, не имеющую в данном контексте самостоятельного значения, воспроизведем лишь содержащуюся в нем принципиальную правовую позицию Федерального конституционного суда Германии, согласно которой "основной закон имеет целью интеграцию Германии в правовое сообщество мирных свободных государств, но он не предусматривает отказа от суверенитета, закрепленного, прежде всего, в германской Конституции. Следовательно, не противоречит цели приверженности международному праву, если законодатель, в порядке исключения, не соблюдает право международных договоров при условии, что это является единственно возможным способом избежать нарушения основополагающих конституционных принципов".

Весьма интересна в рассматриваемом нами аспекте также и правоприменительная практика Великобритании, для правовой системы которой решения ЕСПЧ в принципе не являются безусловно обязательными, поскольку они должны лишь учитываться или приниматься во внимание при разрешении дел "домашними" судами <3>. И именно на этой принципиальной основе было разрешено Верховным Судом Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии дело по жалобам Честера и МакГеоха, Постановление по которому вступило в противоречие с ранее рассмотренным ЕСПЧ делом Херста. Жалоба по этому делу была подана в органы британского правосудия в 2001 г. Тогда Джон Херст, отбывавший срок за убийство, обратился в Верховный суд в надежде добиться права голосовать на выборах. Его иск был отклонен, и Херст пожаловался в ЕСПЧ, который в 2005 г. постановил, что отсутствие избирательного права у заключенных противоречит Конвенции. Кроме того, Страсбургский суд еще и обязал парламент страны адаптировать британское законодательство к выводам своего решения, что вызвало крайне противоречивую реакцию в Британии. Однако Верховный суд Соединенного Королевства, вынесший 16 октября 2013 г. постановление по аналогичным жалобам Честера и МакГеоха ([2013] URSC 63) <4>, отказал им в предоставлении избирательных прав и тем самым не принял во внимание требования, вытекавшие для Великобритании из Постановления ЕСПЧ по делу Херста.

--------------------------------

<3> The Human Rights Act 1998 (ch. 42).

<4>

 

Не менее характерные примеры отказа от автоматического исполнения решений ЕСПЧ, равно как и других международных органов, являющихся частью тех или иных контрольных механизмов исполнения международных договоров, предоставляет и практика Конституционного суда Италии, который неоднократно заявлял (см. Постановления 2012 г. N 264, 2011 г. N 236, 113 и 1, 2010 г. N 93, 2009 г. N 311 и 239, 2008 г. N 39, 2007 г. N 349 и 348) о том, что национальный суд, рассматривающий законы, не может изменить свое собственное толкование какого-либо положения Европейской конвенции по защите прав человека и основных свобод <5> на толкование, примененное при рассмотрении конкретного дела Страсбургским судом, и тем самым выйти за рамки своей компетенции в нарушение определенного обязательства, принятого Итальянским государством путем подписания Конвенции без заявления оговорок, он, тем не менее, обязан оценить, как и в какой мере применение Конвенции Европейским судом может быть интегрировано в итальянский конституционный порядок. Норма ЕКПЧ в тот момент, когда она включается в содержание части первой ст. 117 Конституции как встраиваемая норма, становится предметом уравновешивания интересов путем обычных процедур, которые Конституционный Суд обязан выполнять во всех разбирательствах. При этом в отличие от ЕСПЧ Конституционный Суд осуществляет системную, а не частную оценку ценностей, связанных с нормой, ставшей предметом неоднократного рассмотрения, и вследствие этого обязан обеспечивать баланс интересов лишь в рамках этой оценки, что в данном деле и является основанием для вынесения решения.

--------------------------------

<5> Далее - ЕКПЧ.

 

В случае же, когда намечается противоречие между внутренней нормой и нормой Европейской конвенции по правам человека, национальный общий суд должен предварительно рассмотреть применимость толкования первой в соответствии с конвенционной нормой, пользуясь всеми обычными средствами юридической герменевтики. Если это рассмотрение дает негативный результат и противоречие не может быть разрешено путем толкования, то, будучи не в состоянии ни отказаться от применения внутренней нормы, ни примерить ее ввиду ее противоречия Европейской конвенции, в том толковании, какое ей дано Страсбургским судом, а значит - и противоречия Конституции, общий суд должен объявить о явной несовместимости нормы и обратиться в Конституционный Суд с вопросом о ее конституционности <6>.

--------------------------------

<6>

 

Сходное решение Конституционный суд Италии принял и 22 октября 2014 г. в отношении решений Международного суда ООН по запросу трибунала Флоренции относительно конституционности Закона о ратификации Конвенции ООН "О юрисдикционных иммунитетах государств" <7>. В этом решении Конституционный Суд признал ст. 3 данного ратификационного Закона неконституционной и среди мотивов такого решения, в частности, указал на то, что согласно Конституции Республики Конституционный суд является единственным судом, полномочным осуществлять контроль конституционности любой законодательной нормы, в том числе на предмет ее соответствия фундаментальным правам человека, в том числе и любого национального закона, проистекающего из нормы международного права, независимо от природы этой нормы: обычной или договорной; фундаментальные принципы итальянского конституционного порядка и неотчуждаемые права человека составляют "ограничение для имплементации обычных норм международного права в том случае, если такие нормы приводят к нарушению указанных выше принципов" <8>.

--------------------------------

<7> На данный момент Конвенция не вступила в силу.

<8> См. мотивацию Суда на русском языке: КС Италии и три американских студента против Международного суда ООН.

 

Наконец, можно привести и еще один такого рода пример из правоприменительной практики Конституционного суда Австрийской Республики, который, признавая значимость как самих положений названной Конвенции, так и их истолкования Европейским судом по правам человека, тем не менее отметил невозможность применения конвенционных положений в истолковании, противоречащем нормам национального конституционного права (Постановление от 14 октября 1987 г. по делу N B267/86) <9>.

--------------------------------

<9>

 

Если попытаться сформулировать некий общий вывод, вытекающий из оценки содержания всех этих позиций высших судебных органов различных стран, то в качестве такового можно воспользоваться весьма удачным, на мой взгляд, высказыванием В.Д. Зорькина - Председателя Конституционного Суда Российской Федерации, который совершенно верно заметил, "что России, равно как и другим странам, надо опираться в своих дальнейших действиях именно на германский прецедент. И потому, что он конструктивен, поскольку опирается на конституционный принцип государственного суверенитета и принцип верховенства Конституции в системе нормативных правовых актов государства, и потому, что никто никогда не посмеет назвать решение германского Конституционного суда - одного из самых авторитетных и гибких конституционных судов в мире - оголтелым, экстремистским, архаичным, реакционным и так далее" <10>.

--------------------------------

<10> Зорькин В.Д. Предел уступчивости // Российская газета. 2010. 29 октября. С. 11.

 

В связи с этим нужно сказать, что Конституционный Суд Российской Федерации в своих решениях, касающихся данной проблематики, занимает если и не идентичную, то во многом сходную позицию как с Федеральным конституционным судом Германии, так и с другими высшими судами упомянутых европейских стран. При этом в качестве первичной основы для формулирования своих правовых позиций он берет идею об обязательности исполнения решений ЕСПЧ, фиксирующих нарушение Европейской конвенции в конкретном деле заявителя. В силу этого, как отметил Конституционный Суд РФ в своем Постановлении от 26 февраля 2010 г. N 4-П <11>, наличие в правовой системе государства процедур пересмотра вступивших в законную силу судебных постановлений, в связи с вынесением которых были констатированы нарушения Конвенции о защите прав человека и основных свобод, выступает в качестве обязательной меры, осуществление которой в целях реализации предписаний данной Конвенции вытекает из ее ст. 46 во взаимосвязи со ст. ст. 19, 46 и 118 Конституции Российской Федерации, а следовательно, требует законодательного закрепления механизма исполнения окончательных постановлений Европейского суда по правам человека. В свою очередь, наличие в правовой системе страны такого рода механизма позволяет обеспечить адекватное восстановление прав, нарушение которых выявлено Европейским судом по правам человека. Соответственно, именно на федерального законодателя возлагается обязанность гарантировать возможность пересмотра вступивших в законную силу судебных постановлений в случаях установления Европейским судом по правам человека нарушения положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод при рассмотрении судом общей юрисдикции конкретного дела, в связи с принятием решения по которому заявитель обращался в Европейский суд по правам человека.

--------------------------------

<11> По делу о проверке конституционности части второй статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобами А.А. Дорошка, А.Е. Кота и Е.Ю. Федоровой // Конституционный Суд Российской Федерации. Постановления. Определения. 2010 / Сост. и отв. ред. О.С. Хохрякова. М., 2011. С. 68 - 83.

 

Опираясь на данную правовую позицию, Конституционный Суд Российской Федерации в своем следующем Постановлении по этой проблеме, вызванной проверкой конституционности п. 4 ч. 4 ст. 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации во взаимосвязи с ч. ч. 1 и 4 ст. 11, признал их не противоречащими Конституции Российской Федерации, поскольку по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования эти законоположения не препятствуют суду общей юрисдикции начать по заявлению гражданина, жалоба которого в Конституционный Суд Российской Федерации на нарушение его конституционных прав и свобод ранее была признана не отвечающей критерию допустимости, производство по пересмотру по новым обстоятельствам вступившего в законную силу судебного постановления в связи с установлением Европейским судом по правам человека нарушения положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод в отношении данного гражданина при рассмотрении судом общей юрисдикции соответствующего гражданского дела (Постановление от 6 декабря 2013 г. N 27-П <12>). Вместе с тем в этом новом Постановлении Конституционный Суд пошел и несколько дальше, сформулировав еще одну правовую позицию, согласно которой в том случае, когда суд общей юрисдикции придет к выводу о невозможности исполнения постановления Европейского суда по правам человека без признания не соответствующими Конституции Российской Федерации законоположений, относительно которых ранее Конституционный Суд Российской Федерации уже констатировал отсутствие нарушения ими конституционных прав заявителя в конкретном деле, он правомочен приостановить производство и обратиться в Конституционный Суд Российской Федерации с запросом о проверке конституционности этих законоположений.

--------------------------------

<12> По делу о проверке конституционности положений статьи 11 и пунктов 3 и 4 части четвертой статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом президиума Ленинградского окружного военного суда // Конституционный Суд Российской Федерации. Постановления. Определения. 2010 / Сост. и отв. ред. О.С. Хохрякова. М., 2013. С. 493 - 502.

 

Необходимость обращения суда общей юрисдикции в этой ситуации в Конституционный Суд РФ с соответствующим запросом объясняется тем, что вынесение им решения по результатам рассмотрения заявления о пересмотре вступившего в законную силу судебного постановления в порядке п. 4 ч. 4 ст. 392 ГПК РФ без такого предварительного обращения в Конституционный Суд Российской Федерации означало бы допустимость возникновения в практике судов общей юрисдикции возможности различной оценки конституционности одних и тех же законоположений и тем самым порождало бы не только нарушение требований Конституции Российской Федерации, в том числе ее ст. ст. 3, 4, 15 и 76, но и ставило бы под сомнение верховенство самой Конституции Российской Федерации, обладающей в правовой системе Российской Федерации высшей юридической силой по отношению к любым правовым актам, действующим на территории Российской Федерации.

Таким образом, выявление в ходе разрешения конкретных дел в судах общей юрисдикции вступающих в противоречие с российской Конституцией конкретных положений, содержащихся в решениях ЕСПЧ, и блокирование возможности их исполнения на территории России является в предложенном Конституционным Судом РФ правовом механизме совокупным результатом его взаимодействия с судами общей юрисдикции, правомочными поставить перед ним вопрос о конституционности предписанного Европейским судом способа преодоления возникшего, по мнению этого суда, нарушения Россией Европейской конвенции и возникшей отсюда обязанности Конституционного Суда РФ осуществить оценку конституционности предложенного способа реализации соответствующего решения ЕСПЧ.

Совершенно очевидно, что приведенные правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации были сформулированы им в рамках конкретного нормоконтроля и потому касались только порядка пересмотра по вновь открывшимся или новым обстоятельствам судебных постановлений, вступивших в законную силу, в рамках гражданского судопроизводства, однако вследствие их универсальности они, конечно, подлежат распространению и на все другие виды судопроизводства, причем осуществляемого не только судами общей юрисдикции, но и арбитражными судами.

В порядке реализации указанного Постановления федеральный законодатель дополнил ст. 101 Федерального конституционного закона "О Конституционном Суде Российской Федерации" частью второй, в соответствии с которой суд при пересмотре в случаях, установленных процессуальным законодательством, дела в связи с принятием межгосударственным органом по защите прав и свобод человека решения, в котором констатируется нарушение в Российской Федерации прав и свобод человека при применении закона либо отдельных его положений, придя к выводу, что вопрос о возможности применения соответствующего закона может быть решен только после подтверждения его соответствия Конституции Российской Федерации, обращается с запросом в Конституционный Суд Российской Федерации о проверке конституционности этого закона <13>.

--------------------------------

<13> Введена Федеральным конституционным законом от 4 июня 2014 г. N 9-ФКЗ // СЗ РФ. 2014. N 23. Ст. 2922.

 

Дальнейшее дополнение и развитие приведенные выше правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации нашли в его Постановлении от 14 июля 2015 г. N 21-П <14>, в котором Суд признал не противоречащими Конституции Российской Федерации взаимосвязанные положения различных законов, по которым у 93 депутатов Государственной Думы возникли сомнения относительно их конституционности, в связи с чем они и обратились с запросом в данный Суд. Такой вывод Конституционный Суд РФ обосновал, во-первых, тем, что данные положения по их конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования обеспечивают нормативную правовую основу функционирования Конвенции о защите прав человека и основных свобод как многостороннего международного договора Российской Федерации в качестве составной части ее правовой системы и исполнения принимаемых на ее основе постановлений Европейского суда по правам человека, действующего в качестве субсидиарного межгосударственного судебного органа по конкретным делам в случаях, если исчерпаны все имеющиеся внутригосударственные средства судебной защиты, и, во-вторых, тем, что они предполагают возможность обращения в Конституционный Суд РФ для решения вопроса об исполнимости противоречащего Конституции РФ постановления ЕСПЧ не только судов, рассматривающих конкретные дела, но и государственных органов, на которые возложена обязанность принимать меры, направленные на обеспечение выполнения международных договоров Российской Федерации, вне связи с каким-либо судебным делом.

--------------------------------

<14> По делу о проверке конституционности положений статьи 1 Федерального закона "О ратификации Конвенции и защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней", пунктов 1 и 2 статьи 32 Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации", частей первой и четвертой статьи 11, пункта 4 части четвертой статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 13, пункта 4 части 3 статьи 311 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 15, пункта 4 части 1 статьи 350 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации и пункта 2 части четвертой статьи 413 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом депутатов Государственной Думы. URL: www.ksrf.ru.

 

Действующим законодательством обязанность по исполнению международных договоров, участником которых является Российская Федерация, возложена, как известно, на Президента и Правительство Российской Федерации (п. 1 ст. 32 Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации" <15>), поэтому именно они и правомочны в настоящее время обращаться в Конституционный Суд РФ с соответствующим запросом в случае, когда придут к выводу о невозможности исполнить вынесенное по жалобе против России постановление ЕСПЧ вследствие того, что оно в части необходимости принятия Российской Федерацией конкретных мер индивидуального или общего характера основано на таком истолковании Конвенции о защите прав человека и основных свобод, которое расходится с положениями Конституции РФ. Поскольку же на сегодняшний день нет какой-либо специальной процедуры для такого рода обращения и его разрешения в Конституционном Суде РФ, именно Президент или Правительство РФ вправе воспользоваться в этой ситуации своим уже имеющимся у них в соответствии с ч. 5 ст. 125 Конституции РФ правомочием запросить Конституционный Суд дать толкование норм Конституции.

--------------------------------

<15> СЗ РФ. 1995. N 29. Ст. 2757.

 

В свою очередь, если Конституционный Суд Российской Федерации в ходе рассмотрения такого запроса также придет к выводу о том, что постановление Европейского суда по правам человека основано на таком истолковании Конвенции о защите прав человека и основных свобод, которое противоречит Конституции Российской Федерации, и потому не может быть исполнено, оно должно быть признано Конституционным Судом РФ не подлежащим исполнению в рамках российской правовой системы.

Данный механизм преодоления неконституционности истолкований положений Европейской конвенции решениями ЕСПЧ в части предлагаемых ими мер по устранению нарушений ЕКПЧ может быть как постоянно действующим, так и временным, потому что федеральный законодатель вправе на основе учета правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации, выраженных в данном постановлении, создать либо не создавать какой-нибудь специальный правовой механизм разрешения вопроса о возможности или невозможности с точки зрения принципа высшей юридической силы Конституции Российской Федерации исполнения вынесенных по жалобам против Российской Федерации окончательных постановлений Европейского суда по правам человека в части реализации предписываемых ими конкретных мер индивидуального или общего характера. Однако при принятии на этот счет положительного решения создание данного специализированного правового механизма разрешения такого рода в любом случае не должно противоречить юридической природе Конституционного Суда Российской Федерации и его предназначению как высшему судебному органу конституционного контроля.

Возможности Конституционного Суда РФ по разрешению вопросов о конституционности предлагаемых ЕСПЧ конкретных мер индивидуального или общего характера по преодолению возникшего, по его мнению, нарушения положений Европейской конвенции, как по запросам судов, так и по запросам Президента или Правительства РФ, проистекают, как уже отмечалось, из признания обладания Конституцией Российской Федерации высшей юридической силой на всей территории нашей страны. Эта высшая юридическая сила Конституции РФ реализуется, естественно, в пределах правовой системы России, в которую включаются в качестве ее составных частей, помимо законов и различных иных нормативных правовых актов Российской Федерации и ее субъектов, общепризнанные принципы и нормы международного права, а также ратифицированные международные договоры Российской Федерации, к числу которых, конечно, относятся и Конвенция по защите прав человека и основных свобод и интерпретирующие ее положения решения ЕСПЧ. Но коль скоро высшая юридическая сила Конституции РФ распространяется на российскую правовую систему в целом, то она должна распространяться и на каждую из ее составных частей, в том числе представленных оказавшимися в ней в качестве таковых всех международных договоров Российской Федерации, не исключая, несомненно, и Конвенцию по защите прав и свобод человека и основанные на ней решения Европейского суда по правам человека.

Этот тезис, на мой взгляд, вполне логично вытекающий из анализа ст. 15 Конституции РФ, тем не менее находит своих оппонентов, которые говорят о том, что международные договоры Российской Федерации имеют в российской правовой системе приоритетный характер, поскольку в ч. 4 ст. 15 Конституции РФ сказано, что если каким-либо международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора.

Отсюда, по их мнению, следует и другой вывод, согласно которому указанные правила международного договора имеют приоритет и над Конституцией РФ, что означает невозможность неисполнения Россией положений как самих международных договоров, так и основанных на них решений контролирующих соблюдение этих договоров межгосударственных органов, включая международные судебные органы, ввиду признания данных решений неконституционными, в том числе Конституционным Судом РФ. В практическом плане данное умозаключение в первую очередь касается, естественно, положений Конвенции по защите прав человека и основных свобод и основанных на них постановлений Европейского суда по правам человека.

Нетрудно заметить, что такой ход рассуждений находится в противоречии с изложенными выше позициями Конституционного Суда РФ, которые сами по себе представляются достаточно аргументированными, не говоря уже о том, что они обязательны к применению. Однако, кроме этого, он, на мой взгляд, к тому же не находит надлежащей опоры и в самой Конституции Российской Федерации. Во-первых, как представляется, потому, что в силу простого логического толкования ст. 15 Конституции РФ можно вполне определенно уяснить соподчиненность ее первой и всех последующих частей. Часть 1 ст. 15 Конституции РФ в силу своего начального местоположения в данной статье должна иметь, и действительно имеет, определенно общий характер по отношению ко всем последующим ее частям, поэтому и провозглашаемая ею высшая юридическая сила Конституции РФ также приобретает в рамках российской правовой системы характер принципа общего значения, не знающего каких-либо исключений, что, кстати сказать, подтверждается и самим текстом Конституции РФ, не содержащим на этот счет никаких ясно выраженных оговорок.

На мой взгляд, это должно означать только одно: творцы Конституции РФ придали части первой ее статьи 15, безусловно, императивное значение, в силу которого провозглашаемый ею принцип высшей юридической силы Конституции РФ действует применительно к любым частям правовой системы России, упоминаемым во всех других статьях Конституции РФ, а равно и в других частях самой ст. 15, включая, конечно, и ее ч. 4. Отсюда следует, что все международные договоры Российской Федерации, являющиеся в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции РФ составной частью ее правовой системы, могут действовать в этой системе также только при условии их подчинения высшей юридической силе Конституции РФ.

Однако, поскольку в силу опять-таки той же ч. 4 ст. 15 Конституции РФ международные договоры Российской Федерации имеют приоритет перед ее законами, эти договоры, равно как и интерпретирующие их положения решения компетентных межгосударственных органов, должны располагаться в российской правовой системе с точки зрения объема их юридической силы под Конституцией РФ и занимать тем самым промежуточное положение между данной Конституцией и федеральными законами РФ, поскольку именно перед ними они и имеют приоритет согласно ч. 4 ст. 15 Конституции РФ. Это обстоятельство, к слову сказать, в более выгодном свете с позиции действия норм международных договоров отличает нашу правовую систему, например, от германской, в которой такого рода источники правового регулирования, как это следует из правовой позиции Федерального конституционного суда Германии, сформулированной по уже упоминавшемуся делу Гергюлю, не имеют приоритета перед законами, а только приравниваются к ним, получая в германской правовой системе статус федерального закона. В нашей же правовой системе этим источникам правового регулирования придан все же приоритет перед федеральными законами, включая, надо полагать, и федеральные конституционные законы. Однако такой приоритет им не был придан никаким конституционным правоположением в отношении самой Конституции РФ, которая в формально юридическом смысле не относится ни к федеральным конституционным законам, ни тем более к ординарным законам.

Такое утверждение основывается в первую очередь на том, что в самом тексте Конституции РФ она формально не именуется каким-либо словосочетанием, в которое бы входило слово "закон", кстати, в отличие от прежних времен, в которые она именовалась в нашей стране Основным Законом. Но даже если бы она и была названа таковой в настоящее время, то в иерархии нормативных правовых актов, входящих в российскую правовую систему, она все равно реально оказалась бы на вершине правовой системы России, т.е. в позиции, предназначенной исключительно только для нее. Соответственно, и в этом случае абсолютно все остальные части либо элементы этой правовой системы опять-таки располагались бы в ней с точки зрения объема их юридической силы только на нижестоящих по отношению к Конституции уровнях, как это и имеет место сейчас в нашей правовой системе.

Таким образом, на сегодняшний день нет никаких конституционно-правовых оснований для вывода о том, что в российской правовой системе Конституция РФ обладает меньшей юридической силой в сравнении с международными договорами и основанными на них решениями органов межгосударственного правосудия.

Однако применительно к приведенной схеме рассуждений и следующих из нее выводов у наших оппонентов имеется еще один аргумент, основанный на положениях Венской конвенции о праве международных договоров между государствами и международными организациями или между международными организациями <16>. Этот аргумент опирается на содержание ч. 1 ст. 46 данной Конвенции, согласно которой государство не вправе ссылаться на то обстоятельство, что его согласие на обязательность для него договора было выражено в нарушение того или иного положения его внутреннего права, касающегося компетенции заключать договоры, как на основание недействительности его согласия. Но при этом они нередко забывают о концовке этого пункта, где сказано, что приведенное правило не действует тогда, когда данное нарушение было явным и касалось нормы его (государства) внутреннего права особо важного значения.

--------------------------------

<16> Заключена в г. Вене 21 марта 1986 г. См.: Международное публичное право. Сборник документов. 1996. Т. 1. С. 87 - 113.

 

Вряд ли кто-либо усомнится в том, что в Конституции РФ, как, впрочем, и в конституциях других государств, содержатся именно такого рода нормы особо важного значения, по этой причине ни сами международные договоры, ни интерпретирующие их решения компетентных межгосударственных органов не могут и не должны посягать на нормы конституции какого бы то ни было суверенного государства, включая, разумеется, и Россию.

В добавление к этому нужно вспомнить еще и о существовании части третьей в статье 46 Венской конвенции, в которой сказано, что нарушение является явным, если оно будет объективно очевидным для любого государства или любой международной организации, ведущего/ведущей себя в этом вопросе в соответствии с обычной практикой государств и, в надлежащих случаях, международных организаций и добросовестно. Плюс к тому в п. 1 ст. 31 Венской конвенции закреплено общее правило о необходимости добросовестного толкования договора в соответствии с обычным значением, которое следует придавать терминам договора в их контексте, а также в свете объекта и цели договора.

Основываясь на этих международно-правовых положениях, Конституционный Суд Российской Федерации сделал в пункте 3 мотивировочной части своего Постановления от 14 июля 2015 г. N 21-П логично проистекающий из них вывод о том, что из п. 1 ст. 46 Венской конвенции вытекает правомочие государства блокировать действие в отношении его отдельных положений международного договора, ссылаясь на то обстоятельство, что согласие на обязательность для него данного договора было выражено им в нарушение того или иного положения его внутреннего права, касающегося компетенции заключать договоры, поскольку данное нарушение было явным и касалось нормы права особо важного значения, к каковым относятся положения Конституции РФ, нарушение которых является, несомненно, явным в силу своей очевидности для любого субъекта международного права, действующего в этом вопросе добросовестно и в соответствии с обычной практикой.

Кроме того, Конституционный Суд РФ сказал в этом пункте и о том, что международный договор является для его участников обязательным только в том значении, которое может быть уяснено с помощью приведенного выше правила толкования. С этой точки зрения если Европейский суд по правам человека, толкуя в процессе рассмотрения дела какое-либо положение Конвенции о защите прав человека и основных свобод, придает используемому в нем понятию другое, нежели его обычное, значение либо осуществляет толкование вопреки объекту и целям Конвенции, то государство, в отношении которого вынесено постановление по данному делу, вправе отказаться от его исполнения, как выходящего за пределы обязательств, добровольно принятых на себя этим государством при ратификации Конвенции. Соответственно, постановление Европейского суда по правам человека не может считаться обязательным для исполнения, если в результате толкования конкретного положения Конвенции о защите прав человека и основных свобод, на котором основано данное постановление, осуществленного в нарушение общего правила толкования договоров, смысл этого положения разойдется с императивными нормами общего международного права (jus cogens), к числу которых, безусловно, относятся принцип суверенного равенства и уважения прав, присущих суверенитету, а также принцип невмешательства во внутренние дела государств.

Таким образом, решения Европейского суда по правам человека могут и должны включаться в российскую правовую систему, но действуют в ней только при соблюдении условия их подчиненности высшей юридической силе Конституции РФ, что исключает всякую возможность исполнения на территории нашей страны тех решений такого рода, которые содержат положения, противоречащие Конституции РФ и игнорирующие тем самым ее высшую юридическую силу как общеобязательный конституционный принцип.

 

 

КВАЛИФИКАЦИЯ УСЛОВИЙ СОДЕРЖАНИЯ ЛИЦ, ЛИШЕННЫХ СВОБОДЫ, НА ОСНОВЕ ПРАКТИКИ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

На основе решений Европейского суда по правам человека даются признаки бесчеловечного обращения и наказания, а также возможное правовое закрепление справедливой и адекватной компенсации.

 

Ключевые слова: заключенные, места лишения свободы, пенитенциарная система, унижающие достоинство условия, бесчеловечное обращение, пытка.

 

Qualifying conditions of detention of persons deprived of their liberty on the basis of the European Court of Human Rights

Квалификация условий содержания лиц, лишенных свободы, на основе практики Европейского суда по правам человека

 

Based on the decisions of the European Court of Human Rights some features of inhuman treatment or punishment, as well as possible legal consolidation of fair and adequate compensation are outlined.

 

Keywords: prisoners, prison, penitentiary system, degrading conditions, inhumane treatment, torture.

 

Президент Российской Федерации В.В. Путин считает проблему приведения условий содержания в СИЗО в соответствие с международными рекомендациями одной из наиболее острых: Федеральной службе исполнения наказаний предстоит сосредоточиться на модернизации инфраструктуры учреждений уголовно-исполнительной системы, чтобы при надежной и эффективной системе охраны условия содержания в них соответствовали современным цивилизованным стандартам <1>. Условия содержания лиц, лишенных свободы, являются индикатором цивилизованности пенитенциарной системы любой страны и объектом пристального внимания государственных органов, гражданского общества, а также международных организаций <2>.

--------------------------------

<1> Из выступления В.В. Путина на встрече в Кремле 7 июня 2013 г.

<2> Пертли Л.Ф. Понятие и назначение условий содержания лиц, лишенных свободы: историко-правовой аспект // Человек: преступление и наказание. 2012. N 1. С. 27 - 29.

 

Европейский суд по правам человека установил, что право не подвергаться бесчеловечному или унижающему достоинство обращению является фундаментальным в системе защиты прав человека. В соответствии со ст. 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод <3>, ст. 5 Всеобщей декларации прав человека и ст. 7 Международного пакта о гражданских и политических правах никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию. Каждый заключенный под стражу имеет право на судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда, обусловленное предоставлением гарантий явки в суд (п. 3 ст. 5 Конвенции).

--------------------------------

<3> Конвенция от 4 ноября 1950 г. о защите прав человека и основных свобод // Европейский Суд по правам человека: справочно-информационный центр.

 

Организация Объединенных Наций, Европейский комитет по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания (ЕКПП) <4> создали ряд минимальных стандартов условий содержания лиц, лишенных свободы. Они включают соответствующее пространство (помещение) и недопустимость переполнения; соответствующую программу активного отдыха; свободный доступ в надлежащие туалеты; контакт с внешним миром; разумное использование одиночного заключения (только если одиночное заключение не имеет пагубных последствий); доступ к свежему воздуху и естественному свету <5>.

--------------------------------

<4>

<5> Например: Всеобщая декларация прав человека; Конвенция против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания (КПП); Факультативный протокол к Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания (ФП-КПП); Международный пакт о гражданских и политических правах; Минимальные стандартные правила обращения с заключенными; Основные принципы обращения с заключенными; Принципы эффективного расследования и документирования пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания; Принципы медицинской этики, относящиеся к роли работников здравоохранения, в особенности врачей, в защите заключенных или задержанных лиц от пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания.

 

Статья 1 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания закрепляет понятие "пытка" для целей Конвенции: пытка - это любое действие, которым причиняется сильная боль или страдание, физическое или нравственное, которое умышленно причиняется лицу с целью получить от него или от третьего лица сведения или признания, наказать его за действие, которое оно или третье лицо совершили или подозреваются в совершении, а также запугать или принудить его или третье лицо, или по любой причине, основанной на дискриминации любого характера, когда такая боль или страдание причиняются государственным должностным лицом, по его подстрекательству, с его ведома или молчаливого согласия или иным лицом, выступающим в официальном качестве.

Статья 2 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания устанавливает, что каждое государство предпринимает эффективные законодательные, административные, судебные и другие меры для предупреждения актов пыток на любой территории под его юрисдикцией. Никакие исключительные обстоятельства, будь то состояние войны или угроза войны, внутренняя политическая нестабильность или любое другое чрезвычайное положение, не могут служить оправданием пыток. Приказ вышестоящего начальника или государственной власти не может служить оправданием пыток.

Статья 10 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания обязывает каждое государство обеспечить, чтобы учебные материалы и информация относительно запрещения пыток в полной мере включались в программы подготовки персонала правоохранительных органов, гражданского или военного, медицинского персонала, государственных должностных лиц и других лиц, которые могут быть вовлечены в содержание под стражей и допросы или обращение с любым из лиц, подвергнутых любой форме ареста, задержания или тюремного заключения. Каждое государство включает это запрещение в правила или инструкции, касающиеся обязанностей и функций любых таких лиц.

В преамбуле к Факультативному протоколу к Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания <6> Всемирная конференция по правам человека вновь подтвердила, что пытки и другие жестокие, бесчеловечные или унижающие достоинство виды обращения и наказания запрещены и представляют собой серьезные нарушения прав человека.

--------------------------------

<6> Принят 18 декабря 2002 г. на 57-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН резолюцией A/RES/57/199; вступил в силу 22 июня 2006 г.

 

Минимальные стандартные правила обращения с заключенными 1955 г. не раскрывают понятие "унижающие достоинство условия содержания под стражей", а дают рекомендации относительно надлежащих условий содержания заключенных (жилые помещения, личная гигиена, одежда и постельные принадлежности, питание, физические упражнения и спорт, медицинские услуги) <7>.

--------------------------------

<7> Давыдова Н.В. Гигиеническая оценка состояния здоровья и условий содержания несовершеннолетних осужденных женского пола в воспитательных колониях Федеральной службы исполнения наказаний: автореф. дис. ... канд. мед. наук. М., 2009. С. 15.

 

Совет по пенологическому сотрудничеству (PC-CP) Европейского комитета по проблемам преступности (ЕКПП) на 3-м Пленарном заседании (Страсбург, 6 - 8 марта 2013 г.) <8> обратил внимание на положительную практику использования спорта в тюрьмах; подчеркнул, что спорт является очень важным компонентом процесса ресоциализации и подготовки к освобождению заключенных и важным фактором улучшения здоровья, предотвращения негативных последствий тюремного заключения и уменьшения насилия в тюрьмах.

--------------------------------

<8> URL: www.coe.int/тюрьмы.

 

Анализ международных рекомендаций и правил позволяет констатировать, что, кроме определения термина "пытка", они не содержат перечня условий или критериев, которые позволили бы квалифицировать условия содержания под стражей как унижающие достоинство <9>.

--------------------------------

<9> Пертли Л.Ф., Фумм А.М., Железная Ю.Ю., Борисова Т.В. Порядок и условия отбывания лишения свободы: сравнительно-правовой анализ европейского законодательства: учеб. пособие. М., 2012. С. 13.

 

Европейский суд по правам человека под пыткой или унижающими достоинство условиями содержания квалифицирует совокупность условий содержания в каждом конкретном случае обращения с жалобой, учитывая достижение минимальной степени (или уровня) жестокости, необходимой для констатации бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания.

Минимальный уровень жестокости - понятие относительное, его установление зависит от многих факторов: продолжительности времени плохого обращения, последствий (физических, психологических и моральных), состояния здоровья заключенного, его пола и возраста.

По мнению О.И. Ильинской, в статье 3 Европейской конвенции 1950 г. ("никто не должен подвергаться пыткам или бесчеловечным или унижающим его достоинство обращению или наказанию") можно выделить и разграничить <10> как минимум три понятия: "пытка" (определение которого мы дали выше в соответствии со ст. 1 Конвенции); "бесчеловечное обращение и наказание"; "обращение и наказание, унижающее человеческое достоинство".

--------------------------------

<10> Ильинская О.И. Запрет пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания: стандарты Европейского Суда по правам человека // Уголовно-исполнительная система: право, экономика, управление. 2013. N 2. С. 21 - 25.

 

Признаками бесчеловечного обращения и наказания являются: преднамеренность (умышленный характер деяния); систематичность (применение подобных мер на протяжении некоторого времени (часов, дней); результатом их применения будет фактический вред здоровью или как минимум длительное физическое и психологическое страдание. При этом угроза применения пыток может также квалифицироваться в качестве бесчеловечного обращения. Основное различие между пыткой и бесчеловечным обращением - в степени страданий, причиняемых жертвам.

Признаками обращения, унижающего человеческое достоинство, вследствие применения соответствующих мер являются: внушение потерпевшим чувства страха, неполноценности, стремление сломить физическое и моральное сопротивление, оскорбить и обесчестить жертву.

Практика Европейского суда по правам человека приводит примеры квалификации условий содержания, унижающих достоинство <11>:

- находясь в камере смертников, заявитель не имел контактов с другими заключенными; не получал новостей извне, поскольку ему было запрещено вести переписку; у него не было права общаться с адвокатом; члены его семьи не могли регулярно посещать его; его камера не отапливалась; в качестве наказания его лишали еды; душ он мог принимать крайне редко; такие условия вкупе с отсутствием медицинской помощи подорвали его здоровье, таким образом, имело место нарушение статьи 3 Европейской конвенции по правам человека (запрещение пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения) - Суд посчитал, что в совокупности подобные условия должны быть квалифицированы как пытка;

- отбывая наказание по приговору за терроризм, на протяжении восьми лет осужденный находился в одиночном заключении; его содержали отдельно от остальных заключенных, но у него был доступ к телевидению и газетам; родственникам и адвокатам было разрешено его посещать - Суд посчитал, что нарушения статьи 3 не было: учитывая личность заявителя и ту опасность, которую он представлял, Суд решил, что минимальная степень жестокости, необходимая для констатации бесчеловечного или унижающего достоинства обращения, достигнута не была; однако нахождение в одиночной камере, даже если речь идет всего лишь об относительной изоляции, не должно быть бессрочным, государство должно систематически пересматривать вопрос об одиночном заключении, решение о продлении одиночного заключения должно быть мотивировано, при этом физическое и душевное состояние заключенного подлежит регулярному наблюдению;

- во время отбывания наказания заявители (коллективное обращение) на протяжении нескольких месяцев находились в камерах, в которых на каждого заключенного приходилось по 2,7 кв. м площади, а средняя температура в них достигала в августе + 28°С; часть своего времени заявители вынуждены были проводить в камере - Суд установил нарушение статьи 3, посчитав, что ограничения и трудности, которым подверглись заявители, превысили неизбежный уровень неудобств, присущих лишению свободы, таким образом, в деле имело место унижающее достоинство обращение;

- заявитель провел два года и десять месяцев под стражей в предварительном заключении; в следственном изоляторе приобрел различные кожные заболевания, состояние его здоровья значительно ухудшилось; срок его содержания под стражей продлевался пять раз; ходатайства об освобождении отклонялись, несмотря на то, что максимальный срок содержания под стражей, предусмотренный законом, истек; в период своего содержания под стражей несколько раз объявлял голодовку и подвергался принудительному кормлению - Суд установил нарушение статьи 3: такая мера, как принудительное кормление, не может считаться унижающей достоинство, если она необходима для спасения человеческой жизни, однако государство-ответчик не доказало, что принудительное кормление в конкретном случае было вызвано медицинской необходимостью, и Суд пришел к выводу о том, что эта мера была произвольной, процессуальные гарантии в отношении сознательного отказа заявителя от пищи соблюдены не были; более того, использование при кормлении наручников и расширителя для рта, а также введение резиновой трубки в пищевод были равносильны пытке;

- заявитель подозревался в торговле наркотиками, во время ареста он предположительно проглотил несколько пакетиков, начиненных наркотическим веществом; чтобы их извлечь, заявителя заставили в больнице принять препарат, вызывающий рвоту; обнаруженные таким образом наркотики были впоследствии использованы обвинением в качестве доказательства по уголовному делу в отношении заявителя - Суд установил нарушение статьи 3: признавая, что борьба с торговлей наркотиками является общественно значимым вопросом, Суд отметил, что заявитель не был крупным наркодельцом и что следственные органы могли дождаться, пока наркотики покинут организм заявителя естественным путем, именно так поступают органы многих государств, расследующие преступления, связанные с наркоторговлей; принудительное применение рвотного препарата представляло опасность для здоровья заявителя; в двух случаях применение этого метода в Германии привело к летальному исходу; кроме того, в случае с заявителем принудительное применение данного метода с помощью введения трубки было, по всей вероятности, болезненным и мучительным;

- заявитель обвинялся в растрате и присвоении денежных средств, в предварительном заключении он провел почти пять лет и был оправдан; жаловался на условия содержания в следственном изоляторе: его камера была переполнена, на 17 кв. м располагались 24 человека; будучи окруженным курящими людьми, он сам вынужден был стать пассивным курильщиком; он не мог нормально спать, потому что свет и телевизор в камере никогда не выключались; камера была наводнена тараканами и муравьями; заявитель приобрел различные кожные заболевания и грибковые инфекции, вследствие чего лишился ногтей на руках и ногах - признав, что ничто не указывало на наличие у властей намерения унизить заявителя, Суд тем не менее постановил, что условия содержания под стражей в этом деле должны быть квалифицированы как унижающее достоинство обращение, нарушающее ст. 3 Конвенции. Среди аргументов в поддержку такого вывода фигурировали сильная переполненность камеры и антисанитарная обстановка, их пагубное влияние на здоровье и благополучие заявителя, а также длительность его нахождения в таких условиях. По поводу переполненности камер Суд подчеркнул, что ЕКПП установил размер в 7 кв. м на заключенного в качестве приблизительного желательного стандарта;

- заявитель, страдающий остеопорозом, провел во время предварительного заключения девять месяцев в камере площадью 10 кв. м, в которой содержались кроме него еще три человека; доступ дневного света в камеру был ограничен; камера плохо обогревалась и плохо проветривалась; электричество и подача воды периодически отключались; заявителю не выдали постельное белье и тюремную одежду; обеденный стол располагался близко к туалету; затраты на питание одного заключенного составляли 28 евроцентов в день; согласно докладу ЕКПП, сделанному по результатам посещения этого исправительного учреждения, пища для заключенных была "отвратительной и практически несъедобной" - Суд пришел к выводу о том, что в совокупности условия содержания заявителя под стражей и то время, в течение которого ему пришлось эти условия терпеть, свидетельствуют о нарушении ст. 3 Конвенции;

- заявитель содержался в тюрьме в течение трех лет; он страдал хроническим гепатитом и повышенным артериальным давлением; на протяжении девяти месяцев он содержался в камере на 35 спальных мест, в которой находилось от 110 до 120 сокамерников; во время заключения заявитель содержался в одной камере с курильщиками - Суд постановил, что условия содержания заявителя под стражей не соответствовали ст. 3 Конвенции. Государство должно сделать так, чтобы ограничения и трудности, которым подвергаются заключенные, не превышали по своему объему тот уровень неудобств, который неизбежно присущ любому лишению свободы; здоровье заключенных не должно ставиться под угрозу;

- заявитель жаловался на то, что в тюрьме он содержался в ненадлежащих условиях, поскольку он не был изолирован от табачного дыма <12> и не получал своевременной медицинской помощи - Суд установил нарушение ст. 3 Конвенции;

- заявитель отбывает наказание в виде лишения свободы за убийство; он жаловался на условия содержания и на частые переводы из одной камеры в другую или из одного тюремного корпуса в другой, вызванные соображениями безопасности; он также жаловался на дисциплинарное взыскание, в результате которого он был помещен в камеру без естественного освещения с антисанитарными условиями - Суд установил нарушение ст. 3 Конвенции в отношении плохих условий содержания в штрафной камере, куда заявитель был помещен (грязная, полуразрушенная, затопленная, плохо освещаемая камера, в которой невозможно читать и писать). Суд не установил нарушения статьи 3 в отношении ротационных перемещений заявителя между камерами;

- три заявителя жаловались на то, что они содержались под стражей в следственных изоляторах до рассмотрения своих уголовных дел в бесчеловечных и унижающих достоинство условиях - Суд установил нарушение ст. 3 Конвенции: ненадлежащие материальные условия содержания под стражей: переполнение изолятора, туалеты в камерах не отгорожены, "реснички" на камерных окнах, редкие помывки в душе.

--------------------------------

<11> Информационно-тематический листок "Условия содержания в местах лишения свободы и обращение с заключенными, октябрь 2011 г." // URL: www.echr.coe.int/Documents.

<12> Пертли Л.Ф. Организационно-правовое регулирование ограничения негативного влияния табачного дыма на некурящих граждан, содержащихся в местах лишения свободы России и некоторых иностранных государств // Ведомости уголовно-исполнительной системы. 2014. N 6. С. 32 - 36.

 

Невозможность реализовать право заключенных на охрану здоровья и отсутствие квалифицированной медицинской помощи также квалифицируется Европейским судом по правам человека как нарушение ст. 3 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Например <13>:

- заявитель провел в предварительном заключении почти четыре года; за это время он дважды пытался совершить самоубийство; он также страдал хронической депрессией; он жаловался на отсутствие в исправительном учреждении надлежащего психиатрического лечения - Суд решил, что попытки заявителя совершить самоубийство не могут быть связаны с какой-либо очевидной халатностью со стороны администрации исправительного учреждения; было установлено, что заявитель осматривался врачами-специалистами и регулярно получал психиатрическую помощь. Суд не нашел нарушения ст. 3 Конвенции, но подчеркнул, что в соответствии с этой нормой государства обязаны сделать все, чтобы находящиеся под стражей лица не испытывали лишений, превышающих по своему объему тот уровень неудобств, который неизбежно сопутствует любому лишению свободы; власти должны надлежащим образом следить за здоровьем и благополучием заключенных, оказывая им всю требующуюся медицинскую помощь;

- осужденный к пожизненному лишению свободы за убийство и незаконное хранение взрывчатых веществ после приговора на протяжении нескольких лет проходил лечение от хронической параноидальной шизофрении в различных психиатрических учреждениях; заявитель был помещен в обычную тюрьму, в одну камеру со здоровыми заключенными; с ним обращались как с обыкновенным заключенным; отец и адвокат заявителя пожаловались властям, что администрация тюремной больницы не оказывала ему надлежащей медицинской помощи, в результате чего состояние здоровья последнего ухудшилось; их жалоба была отклонена - Суд установил нарушение ст. 3 Конвенции, указав, в частности, что в силу своего психологического состояния заявитель был более уязвим, чем обычный заключенный, и что содержание его под стражей могло обострить его чувства страха и беспокойства. Власти страны, признав тот факт, что в тюрьме с заявителем обращались так же, как и с остальными заключенными, то есть без учета состояния его здоровья, тем самым продемонстрировали несоблюдение рекомендаций Совета Европы по обращению с заключенными, имеющими психические заболевания;

- обвиняемый в истязании своей бывшей сожительницы и их общей дочери совершил самоубийство, находясь в предварительном заключении; за несколько недель до этого он уже пытался покончить с собой; ему был поставлен диагноз "острый приступ помешательства"; было установлено, что в прошлом он имел психиатрические проблемы, ему прописали антипсихотическое лечение; препараты ему выдавались два раза в неделю; принимать их он мог без постороннего наблюдения; через несколько дней после попытки самоубийства обвиняемый совершил нападение на надзирателя и дисциплинарная комиссия назначила ему наказание в виде 45 суток штрафного изолятора - Суд нашел нарушение ст. 2 Конвенции (право на жизнь): несмотря на попытку самоубийства и диагноз, свидетельствовавший о наличии у заявителя психических расстройств, вопрос о его переводе в психиатрическое учреждение никогда не поднимался. Кроме того, по мнению экспертов, неудовлетворительная организация процесса лечения заявителя могла способствовать тому, что он совершил самоубийство, находясь в состоянии помешательства. Суд пришел к выводу, что отсутствие ежедневного наблюдения за тем, как заявитель принимает препараты, отчасти послужило причиной смерти последнего. Суд единогласно постановил, что имело место нарушение ст. 3 Конвенции. Суд был поражен тем фактом, что на заявителя было наложено максимально строгое дисциплинарное наказание, которое предусматривало запрет на все посещения и на любые контакты с другими заключенными. Психическое состояние заявителя учтено не было. Суд подчеркнул, что заключенные, страдающие серьезными психическими расстройствами и склонные к самоубийству, подлежат особому обращению, соответствующему их состоянию.

--------------------------------

<13> Информационно-тематический листок "Право заключенных на охрану здоровья, октябрь 2011 г.".

 

Анализ практики Европейского суда по правам человека позволил выделить следующие признаки бесчеловечного обращения и наказания: преднамеренность (умышленный характер деяния); систематичность (применение подобных мер на протяжении некоторого времени (часов, дней); результатом их применения будет фактический вред здоровью или как минимум длительное физическое и психологическое страдание. При этом угроза применения пыток может также квалифицироваться в качестве бесчеловечного обращения. Основное различие между пыткой и бесчеловечным обращением - в степени страданий, причиняемых жертвам.

Признаками обращения, унижающего человеческое достоинство вследствие применения соответствующих мер, являются: внушение потерпевшим чувства страха, неполноценности, стремление сломить физическое и моральное сопротивление, оскорбить и обесчестить жертву.

Статья 14 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания устанавливает, что каждое государство-участник обеспечивает в своей правовой системе, чтобы жертва пыток получала возмещение и имела подкрепляемое правовой санкцией право на справедливую и адекватную компенсацию.

В соответствии с принципом 35 Свода принципов защиты всех лиц, подвергаемых задержанию или заключению <14>, ущерб, причиненный заключенному в результате действий или упущений официального государственного органа, подлежит возмещению согласно нормам об ответственности, предусмотренным национальным законодательством.

--------------------------------

<14> Принят резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН 43/173 от 9 декабря 1988 г.

 

При разработке национальных рекомендаций по назначению компенсаций за унижающие достоинство виды обращения и наказания можно руководствоваться Практической инструкцией "Требование справедливой компенсации" Европейского суда по правам человека. В компенсации за унижающие достоинство виды обращения и наказания следует предусмотреть возмещение: материального ущерба (компенсацию за действительно понесенный ущерб и упущенную выгоду или утрату, которые можно ожидать в будущем); морального ущерба (физические или психические страдания); и расходов и издержек (расходы на адвоката, судебные пошлины, расходы на проезд и проживание, в особенности те, которые необходимы для участия в заседании суда). Возможно нормативное закрепление определенной формы компенсации за временное размещение в ненадлежащих условиях в виде денежной выплаты, продления времени пребывания на открытом воздухе, расширения доступа к отдыху и активности вне камеры или сочетание вышеперечисленных форм компенсации. При определенных условиях формой компенсации может быть смягчение наказания, сокращение срока наказания.

 

Библиография

 

1. Давыдова Н.В. Гигиеническая оценка состояния здоровья и условий содержания несовершеннолетних осужденных женского пола в воспитательных колониях Федеральной службы исполнения наказаний: автореф. дис. ... канд. мед. наук. М., 2009. 25 с.

2. Ильинская О.И. Запрет пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания: стандарты Европейского суда по правам человека // Уголовно-исполнительная система: право, экономика, управление. 2013. N 2. С. 21 - 25.

3. Пертли Л.Ф. Понятие и назначение условий содержания лиц, лишенных свободы: историко-правовой аспект // Человек: преступление и наказание. 2012. N 1. С. 27 - 29.

4. Пертли Л.Ф. Организационно-правовое регулирование ограничения негативного влияния табачного дыма на некурящих граждан, содержащихся в местах лишения свободы России и некоторых иностранных государствах // Ведомости уголовно-исполнительной системы. 2014. N 6. С. 32 - 36.

5. Пертли Л.Ф., Фумм А.-М., Железная Ю.Ю., Борисова Т.В. Порядок и условия отбывания лишения свободы: сравнительно-правовой анализ европейского законодательства: учеб. пособие. М., 2012. 100 с.

 

References (transliteration)

 

1. Davydova N.V. Gigienicheskaja ocenka sostojanija zdorov'ja i uslovij soderzhanija nesovershennoletnih osuzhdennyh zhenskogo pola v vospitatel'nyh kolonijah Federal'noj sluzhby ispolnenija nakazanij: avtoref. dis. ... kand. med. nauk. M., 2009. 25 s.

2. Il'inskaja O.I. Zapret pytok i beschelovechnogo ili unizhajushhego dostoinstvo obrashhenija ili nakazanija: standarty Evropejskogo suda po pravam cheloveka // Ugolovno-ispolnitel'naja sistema: pravo, jekonomika, upravlenie. 2013. N 2. S. 21 - 25.

3. Pertli L.F. Ponjatie i naznachenie uslovij soderzhanija lic, lishennyh svobody: istoriko-pravovoj aspekt // Chelovek: prestuplenie i nakazanie. 2012. N 1. S. 27 - 29.

4. Pertli L.F. Organizacionno-pravovoe regulirovanie ogranichenija negativnogo vlijanija tabachnogo dyma na nekurjashhih grazhdan, soderzhashhihsja v mestah lishenija svobody Rossii i nekotoryh inostrannyh gosudarstvah // Vedomosti ugolovno-ispolnitel'noj sistemy. 2014. N 6. S. 32 - 36.

5. Pertli L.F., Fumm A.M., Zheleznaja Ju.Ju., Borisova T.V. Porjadok i uslovija otbyvanija lishenija svobody: sravnitel'no-pravovoj analiz evropejskogo zakonodatel'stva: ucheb. posobie. M., 2012. 100 s.

 

 

ПРАВО НА ЖИЗНЬ И "АВТОНОМИЯ ЛИЧНОСТИ": ПОСТАНОВЛЕНИЕ БОЛЬШОЙ ПАЛАТЫ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ПО ДЕЛУ "ЛАМБЕР И ДРУГИЕ ПРОТИВ ФРАНЦИИ"

 

Критически анализируется недавнее Постановление Европейского суда по правам человека по известному делу Ламбера, в котором поднята проблема прекращения лечения парализованного больного ввиду "необоснованного упорства в лечении". В данном деле столкнулись два права: право человека на охрану его жизни государством и волеизъявление больного, якобы высказанное им в других обстоятельствах, о нежелательности продления агонии. Проблема усугублялась неясностью национального закона.

 

Ключевые слова: Европейский суд по правам человека, право на жизнь, активная и пассивная эвтаназия, биоэтика.

 

Right to life and the "autonomy of the individual": Case Commentary on the Judgment (Grand Chamber) of the ECHR issued on 5 June 2015

Право на жизнь и "автономия личности": Постановление Большой Палаты Европейского суда по правам человека по делу "Ламбер и другие против Франции"

 

The recent Judgment of the European Court of Human Rights on the well-known case of Lambert, which raised the problem of ceasing treatment of paralyzed patient due to "unreasonable obstinacy" is critically analyzed. In this case, the collision of two rights: the right to protection of the patient's life by the state and the will of the patient, allegedly expressed in other circumstances, about the undesirability of prolonging the agony. The problem was compounded by the uncer tainty of the national law.

 

Key words: European Court of Human Rights, right to life, active and passive euthanasia, bioethics.

 

Дело "Ламбер и другие против Франции" - одно из самых резонансных дел последних лет, рассмотренных Европейским судом по правам человека (далее - Суд). Оно вновь возбудило дискуссии, развернувшиеся вокруг Постановления по делу Претти (Pretty v. United Kingdom, 29 April 2002), в котором речь шла о праве выбора исполнителя воли заявительницы (в том конкретном деле - супруга) уйти из жизни перед лицом стремительной деградации ее болезни, уже не поддающейся лечению. Тогда палата Суда единогласно пришла к заключению, что законодательный запрет на оказание содействия в самоубийстве не нарушает статьи 2 (право на жизнь) Конвенции по правам человека (далее - Конвенции); к тому же в Европе нет консенсуса по вопросу об эвтаназии. Постановление по делу Ламбера опиралось и на другие прецеденты, в которых Суд однозначно высказался за обоснованность права на усмотрение государств, запрещающих так называемую активную эвтаназию (введение медицинских препаратов либо другие действия, ведущие к быстрой и безболезненной смерти), не находя в этих запретах нарушения статей 2 и 8 (право на уважение частной и семейной жизни). И "вдруг" - зеленый свет действиям, деликатно именуемым "abstention " (therapeutic abstention), предусмотренным в национальном законодательстве, по прекращению поддерживающей терапии больного, находящегося несколько лет в бессознательном состоянии и якобы, со слов супруги, высказавшего еще до роковой аварии нежелание оказаться в положении беспомощного больного, обреченного на "необоснованное упорство в лечении" ("obstination "), и по иронии судьбы Венсан Ламбер был медиком и, естественно, наблюдал подобные ситуации.

Обстоятельства дела и правовые позиции Европейского суда адекватно изложены в публикуемом пресс-релизе Суда от 5 июня 2015 года (обычно пресс-релиз составляется юристом, ведущим дело, при участии судьи-докладчика либо национального судьи). По этой причине сосредоточим внимание на моментах, оказавшихся "за кадром" этого документа, а именно: некоторых, мягко говоря, недоговоренностях и противоречиях в правовых позициях Суда, выраженных большинством судей (12) Большой Палаты, и на довольно резком особом мнении меньшинства судей (5).

Итак, уже решая процессуальный вопрос о статусе заявителей (родители Венсана Ламбера, его сводный брат и сестра), Суд решил не предоставлять им locus standi представителей господина Ламбера, выступающих от его имени, а наделил их правосубъектностью выступать от собственного имени, но в качестве близких родственников. Пять судей меньшинства резко возразили: в недавнем румынском деле (Centre de resources juridiques au nom de Valentin Campeanu c. Roumanie, 17 Juillet 2014), в котором речь шла о скончавшемся в психиатрической больнице пациенте-цыгане, Суд разрешил правозащитной организации выступить post mortem от имени заявителя. Суд объяснил свою позицию в румынском деле "исключительными обстоятельствами", заключив, что критерий "исключительности" неприменим в этом деле, ибо "Венсан Ламбер не скончался" (!) (см. § 101 Постановления), к тому же не установлено "совпадения интересов" между заявителями (выступающими, напомним, за продолжение поддерживающей терапии) и Венсаном, якобы высказавшим свою волю не оказаться в таком положении длительной беспомощности (§ 104). Судьи-диссиденты усмотрели в этом решении отступление от позиции Суда, всегда выступавшего в защиту уязвимых категорий заявителей, позволяя их представителям, родственникам выступать от их имени. В данном деле получается, что заявители обжалуют статью 2 о праве на жизнь от собственного имени, как будто их собственная жизнь в опасности!

Пытаясь понять позицию Суда, вспоминаю, что во многих делах Суда против Турции (курдские деревни) и России ("чеченские дела") Суд давал статус locus standi родственникам исчезнувших или погибших людей. Он также позволял родителям выступать от имени несовершеннолетних детей, включенных в число заявителей. Учитывая более чем ограниченные интеллектуальные и физические возможности главного фигуранта дела, Суд мог бы избежать того, что он неоднократно обозначал как "излишний формализм" (excessive formalism). Но и адвокаты заявителей допустили оплошность, не включив Венсана в число заявителей наряду с родственниками.

Отказано в праве выступать от имени мужа и Рашель Ламбер, и его брату и сестре. Они заявлены в деле в качестве "третьей стороны".

Большое сомнение у судей меньшинства вызвала квалификация Судом части жалобы по статье 8: Суд сделал акцент не на "физической целостности" (я бы сказал - на "соматических", то есть телесных, правах) Венсана Ламбера, в чем, собственно, был смысл демарша его кровных родственников, а на "личной автономии" (autonomie personelle), то есть праве выбора своей судьбы, как будто у находящегося несколько лет в коме есть реально такое право. В конечном счете, высказав несколько суждений об автономии личности, Суд счел статью 8 "поглощенной" статьей 2 (§ 184), а статью 3 (запрет пыток) с самого начала счел неприемлемой, так как заявители не являются жертвами нарушений этой статьи (§ 112), забыв при этом, что в турецких, российских и других делах он сам неоднократно квалифицировал моральные страдания родственников пострадавших как нарушения статьи 3, особенно в случаях, когда это нарушение носило "длящийся характер" (continuing violation).

Анализ собственно потенциального нарушения статьи 2, в случае разрешения на прекращение поддерживающей терапии, был сведен Судом к анализу так называемых позитивных обязательств государства, то есть его обязанности охранять всеми доступными средствами право на жизнь лиц, находящихся под его юрисдикцией. Негативные же обязательства государства, то есть его обязанность воздерживаться от действий, могущих поставить под угрозу жизнь человека (а в данном случае речь шла именно о возможном отключении аппаратуры жизнеобеспечения), оказались за бортом, ибо ни в законодательстве Франции, ни в действиях врачей государственной клиники, ни в позиции властей нет, по мнению Суда, намерений лишить В. Ламбера жизни. При этом Суд оговаривается, что в данном деле "речь идет не об эвтаназии, а о прекращении лечения, которое искусственно поддерживает жизнь" (§ 141) - позиция, против которой решительно высказалось меньшинство, заявив, что "речь идет именно об эвтаназии, которая не хочет назвать своего имени". Более того, судьи меньшинства упрекают Суд в том, что он свел понятие жизни к сугубо ее биологическим аспектам.

Такое "упрощение" вызывает тем большее сожаление, что главная "интрига" дела как раз и состоит в том, что в нем столкнулись два права: право человека на охрану его жизни государством в силу его позитивных и негативных обязательств и автономия воли, приписываемая находящемуся в беспомощном состоянии пациенту клиники, якобы пожелавшему когда-то избежать такого состояния.

Позиция Суда изложена в пресс-релизе: оказывается, по такому абсолютному праву, как право на жизнь, не подлежащему никаким ограничениям и отступлениям (статья 15 § 2 Конвенции), у государств есть "свобода усмотрения" в том, что касается принятия решений о прекращении лечения. Реплика, весьма жесткая, судей-диссидентов: "Конечно же, в конце концов, речь идет о косвенно благих намерениях, как раз и составляющих элемент понятия "умысел" в уголовном праве".

Наконец, еще одно фактическое уточнение, содержащееся в тексте особого мнения: когда 10 апреля 2013 года лечащий врач отключил от В. Ламбера питание и сократил гидратацию до 500 мл, пациент пробыл без искусственного питания... 31 день и остался жив - настолько велика была в организме молодого мужчины жажда жизни. (Родители "сообщили" ему, уже впавшему в кому после аварии, что у него родилась дочь. Кто знает, возможно, что-то включилось у него в сознании.) Во всяком случае, опрошенные мною врачи сказали, что при таких условиях пациенты выживают не более 10 дней.

Суд постановил, что исполнение решения Государственного Совета Франции от 24 июня 2014 года (о законности прекращения поддерживающей жизнь терапии в отношении Венсана Ламбера) не будет нарушением статьи 2 Конвенции.

Судьи (азербайджанец, словак, грузинка, мальтиец и молдаванин) довольно резко заключают: в 2010 году при праздновании 50-летия Суда о нем издали книгу "Совесть Европы" (она, кстати, переведена на русский язык) - "Мы сожалеем, что Суд после такого Постановления потерял право носить это определение".

Последнее. Гуманные французские законодатели внесли весной 2015 года изменения в Закон 2005 года. Отныне после принятия решения медицинской коллегией (совместно с родственниками или самостоятельно) об отключении жизнеобеспечения безнадежных пациентов их будут усыплять (dormir avant de mourir), чтобы они не испытывали страданий от голода и жажды. Одновременно депутаты и сенаторы вычистили из текста такие выражения, как "бесполезное поддержание жизни" и "эксессивное терапевтическое усердие" как "вызывающие неоднозначную оценку в обществе". Политкорректность в Европе - превыше всего.

 

Post Scriptum

Номер уже верстался, когда из Страсбурга было получено письмо, направленное одним из врачей клиники, в которой находится В. Ламбер, адресованное судьям, высказавшим особое мнение по делу. Поскольку в письме не содержалось условия о его конфиденциальности, и оно получило хождение за пределами круга его адресатов, воспроизводим его полностью, опустив лишь данные об авторе письма. Очевидно, что дело Ламбера - это история с продолжением.

"Судьям Европейского суда по правам человека, высказавшим особое мнение.

Уважаемые судьи Европейского суда по правам человека,

Я пишу вам, чтобы выразить глубочайшую признательность за ваше решение по делу Венсана Ламбера. Ваше ясное понимание столь сложной ситуации было выражено в невероятно смелой позиции по делу, что помогло оказать значительное влияние на ситуацию.

Венсану Ламберу удалось избежать преждевременной смерти тогда, когда мы уже потеряли надежду. Повторяю, что именно ваша мужественная позиция внесла вклад в неожиданную развязку дела.

Сейчас мы работаем над тем, чтобы добиться перемещения Венсана Ламбера из комнаты в университетской больнице города Реймс, где по юридическим причинам он был вынужден находиться на протяжении последних трех лет.

Мы думаем и надеемся, что еще можно будет восстановить пострадавшую и разделенную семью, которая столько перенесла в результате неудачного и несправедливого медицинского решения.

Мы восстановили переоральную систему питания и гидратации Венсана, и теперь он в состоянии пить воду и другие питательные жидкости в небольших количествах. Новые улучшенные условия, несомненно, окажут положительное влияние на его состояние.

Это также означает, что уровень его сознания выше, чем нас могли уверять. Поэтому вопрос о необоснованном упорстве в лечении больше не актуален.

Как медицинский консультант родителей Венсана и от их имени выражаю вам горячую благодарность. У меня нет слов, чтобы выразить признательность за вашу стойкую преданность позиции, которую вы отстояли с мужеством и решимостью.

С уважением и наилучшими пожеланиями".

 

 

"ЛАМБЕР И ДРУГИЕ ПРОТИВ ФРАНЦИИ" (LAMBERT AND OTHERS V. FRANCE): ИСПОЛНЕНИЕ РЕШЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТА ФРАНЦИИ ОТ 24 ИЮНЯ 2014 ГОДА НЕ НАРУШИТ СТАТЬЮ 2 ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ О ЗАЩИТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫХ СВОБОД. ПРЕСС-РЕЛИЗ СЕКРЕТАРИАТА ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ОТ 5 ИЮНЯ 2015 ГОДА

 

"Ламбер и другие против Франции" (Lambert and others v. France): исполнение решения Государственного совета Франции от 24 июня 2014 года не нарушит статью 2 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Пресс-релиз Секретариата Европейского суда по правам человека от 5 июня 2015 года

 

По делу "Ламбер и другие против Франции" (жалоба N 46043/14) Большая Палата <1> Европейского суда по правам человека большинством голосов постановила, что исполнение решения Государственного совета от 24 июня 2014 года не нарушит статью 2 (право на жизнь) Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод.

--------------------------------

<1> Пункт 1 статьи 44 Конвенции: "Постановления Большой Палаты являются окончательными". Все окончательные постановления направляются Комитету министров Совета Европы, который осуществляет надзор за их исполнением.

 

Дело касается решения Государственного совета от 24 июня 2014 года прекратить искусственное питание и гидратацию Венсану Ламберу.

Суд отмечает отсутствие консенсуса государств - членов Совета Европы относительно того, чтобы разрешить отключение системы жизнеобеспечения. В этой области, которая касается прекращения жизни, государствам должна быть предоставлена свобода усмотрения. Суд считает, что положения Закона от 22 апреля 2005 года в смысле, придаваемом им Государственным советом, составляют достаточно четкую правовую базу, позволяющую тщательно регламентировать решения врачей в ситуациях, сходных с рассматриваемым делом.

Осознавая всю важность поднятых в деле вопросов чрезвычайно сложного медицинского, правового и этического характера, Суд подчеркивает, что при данных обстоятельствах в первую очередь национальным органам надлежало проверить решение о прекращении лечения на предмет его соответствия требованиям внутреннего законодательства и Конвенции и установить волеизъявление пациента в предусмотренном законом страны порядке.

Роль Суда состояла в рассмотрении вопроса о соблюдении государством своих позитивных обязательств, вытекающих из статьи 2 Конвенции.

Суд установил, что закрепленные во внутреннем праве нормы в смысле, придаваемом им Государственным советом, равно как и скрупулезный процесс принятия врачебного решения, соответствуют требованиям статьи 2.

Суд пришел к выводу о том, что данное дело стало предметом всестороннего рассмотрения, в ходе которого были выслушаны все точки зрения и тщательно взвешены все аспекты с учетом подробного заключения медицинской экспертизы и замечаний со стороны ведущих медицинских учреждений и комиссий по вопросам профессиональной этики.

 

Обстоятельства дела

 

Заявителями по делу являются граждане Франции: Пьер Ламбер 1929 г.р. и его жена Вивиан Ламбер 1945 г.р., проживающие в г. Реймс, Давид Филиппон 1971 г.р., проживающий в г. Мурмелон, и Анна Туарз 1978 г.р., проживающая в г. Милизак. Это соответственно родители, сводный брат и сестра Венсана Ламбера, родившегося 20 сентября 1976 года.

Венсан Ламбер получил серьезную черепно-мозговую травму в результате дорожно-транспортного происшествия, произошедшего 29 сентября 2008 года. Из-за тетраплегии (паралича четырех конечностей) он стал абсолютно беспомощным. С сентября 2008 года по март 2009 года Венсан Ламбер проходил лечение в больнице Шалон-ан-Шампань. Период с марта по июнь 2009 года он провел в гелиотерапевтическом центре в г. Берксюр-Мер. 23 июня 2009 года был переведен в Университетскую клиническую больницу г. Реймс в отделение для лечения пациентов в вегетативном или минимально сознательном состоянии. В этом отделении он находится до сих пор.

Венсан Ламбер получает искусственное энтеральное питание и гидратацию через желудочный зонд. В 2011 году состояние его сознания оценивалось как минимальное, а в 2014 году - как вегетативное.

В 2012 году врачи заметили признаки усиливающегося сопротивления организма ежедневным процедурам. В начале 2013 года группа врачей инициировала консилиум, предусмотренный Законом от 22 апреля 2005 года (законом Леонетти) о правах пациентов и прекращении жизни. Консилиум проходил с участием жены пациента Рашель Ламбер. В результате лечащий врач Ламбера доктор Каригер и заведующий отделением, в котором находится пациент, решили прекратить искусственное питание и уменьшить подачу воды. Принятое решение было исполнено 10 апреля 2013 года.

9 мая 2013 года заявители обратились в Административный суд г. Шалон-ан-Шампань к судье по неотложным мерам с ходатайством о вынесении судебного приказа, предписывающего больнице возобновить нормальную подачу пищи и воды Венсану Ламберу и оказать ему необходимую медицинскую помощь.

11 мая 2013 года судья по неотложным мерам вынес решение об удовлетворении ходатайства.

В сентябре 2013 года был собран новый консилиум. Доктор Каригер проконсультировался с шестью врачами, трое из которых были приглашенными. Он также провел две встречи с членами семьи (27 сентября и 16 ноября 2013 года). После чего Рашель Ламбер и шестеро из восьми братьев и сестер Венсана Ламбера поддержали решение прекратить искусственную подачу пищи и воды, а заявители продолжили настаивать на ее поддержании. 9 декабря 2013 года доктор Каригер провел заседание с участием всех консультирующих врачей и почти всего медицинского персонала по уходу за пациентом. Доктор Каригер и пятеро из шести врачей высказались за прекращение лечения. По завершении консультаций 11 января 2014 года доктор Каригер объявил о своем намерении прекратить искусственную подачу пищи и воды пациенту с 13 января 2014 года, разъяснив членам семьи основания для принятия такого решения и возможность его обжалования в административный суд.

13 января 2014 года заявители вновь обратились в Административный суд г. Шалонан-Шампань за судебным запретом в отношении прекращения больницей и лечащим врачом подачи пищи и воды Венсану Ламберу, а также судебным приказом о немедленном переводе последнего в специализированное лечебное учреждение длительного пребывания в г. Оберхаусберген. Решением Административного суда от 16 января 2014 года исполнение решения доктора Каригера было приостановлено. Вынесенное судом решение было обжаловано в Государственный совет по трем заявлениям, поступившим судье по неотложным мерам 31 января 2014 года от Рашель Ламбер, одного из племянников Венсана Ламбера и Университетской клинической больницы г. Реймс.

6 февраля 2014 года в заседании по неотложным мерам председатель Судебной коллегии Государственного совета решил передать дело на рассмотрение Пленума, являющегося инстанцией по рассмотрению споров. Заседание Пленума Государственного совета состоялось 13 февраля 2014 года. Решение Пленума было оглашено 14 февраля 2014 года. При этом впервые Государственный совет определил роль судьи по неотложным административным мерам, а также постановил, что положения Закона Леонетти применимы к Венсану Ламберу, а искусственное питание и гидратация относятся к такому виду лечения, которое из-за необоснованного упорства (unreasonable obstinacy) может быть прекращено. Далее Совет отметил, что его задача состояла в том, чтобы убедиться в соблюдении установленной Законом процедуры принятия решения, для чего потребовалась самая полная информация, особенно о состоянии здоровья Венсана Ламбера. Соответственно, Государственный совет счел необходимым запросить экспертное заключение у признанных практикующих специалистов с большим опытом в области неврологии, а также попросить Национальную академию медицинских наук, Национальный консультативный комитет по вопросам этики, Национальный медицинский совет и автора Закона Леонетти представить в письменном виде общие замечания, призванные прояснить значение и применение понятия необоснованного упорства в лечении и искусственного поддержания жизни. Наконец, Государственный совет отклонил ходатайство заявителей о переводе Венсана Ламбера в специализированное лечебное учреждение длительного пребывания.

После получения медицинского заключения от 26 мая 2014 года и общих замечаний специалистов 24 июня 2014 года Государственный совет вынес свое решение. В решении отмечалось, что в подобного рода спорах проверкой вытекающих из Конвенции оснований для правовой защиты занимается судья по неотложным мерам и поэтому соответствующие требования заявителей были отклонены. В отношении доводов, основанных на Законе Леонетти, Совет подчеркнул, что то обстоятельство, что человек впал в состояние необратимой потери сознания или еще хуже стал абсолютно беспомощным и зависимым от искусственного питания и гидратации, само по себе не является такой ситуацией, в которой продолжение лечения может показаться неоправданным из-за необоснованного упорства в лечении. Государственный совет указал на то, что при оценке соблюдения порядка прекращения искусственного жизнеобеспечения лечащий врач должен учитывать целый ряд медицинских и иных факторов, относительный вес которых нельзя заранее определить, поскольку все зависит от состояния пациента; помимо медицинских показаний, особое внимание должно уделяться любому ранее выраженному пациентом волеизъявлению, независимо от его формы и тона. Врач также должен прислушиваться к мнению доверенного лица, членов семьи или иных близких пациенту лиц, если у того нет семьи. При этом Государственный совет отметил, что если волеизъявление пациента не известно, то это не может быть расценено как желание умереть.

Государственный совет не установил никаких нарушений в процедуре принятия решения доктором Каригером. По существу было решено, что выводы медицинской экспертизы подтверждают заключение доктора Каригера относительно необратимого характера травмы и клинического прогноза пациента Ламбера. Руководствуясь показаниями жены и брата Венсана Ламбера, по словам которых он несколько раз заявлял о том, что в случае своей полной беспомощности не желает оставаться на искусственном жизнеобеспечении, Совет решил, что нельзя говорить о том, что доктор Каригер неправильно истолковал волю пациента, которая была выражена еще до аварии. Наконец, было установлено, что доктор Каригер ознакомился с мнением семьи пациента. Государственный совет пришел к выводу, что все установленные Законом требования были соблюдены и что решение врача от 11 января в 2014 года о прекращении искусственной подачи пищи и воды Венсану Ламберу не может быть признано незаконным.

 

Жалобы, процедура и состав Суда

 

Опираясь на статью 2 (право на жизнь) Европейской конвенции по правам человека, заявители утверждают, что прекращение искусственной подачи пищи и воды Венсану Ламберу составляет нарушение обязательств государства, предусмотренных данной статьей. Опираясь на статью 3 (запрещение пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения) Конвенции, заявители утверждают, что лишение пациента пищи и воды является жестоким обращением, приравниваемым к пыткам, а отсутствие физиотерапии с октября 2012 года и отсутствие терапии по восстановлению глотательного рефлекса - бесчеловечным и унижающим достоинство обращением, нарушающим положения указанной статьи. В своей жалобе в соответствии со статьей 8 (право на уважение частной и семейной жизни) заявители утверждают, что прекращение питания и гидратации также нарушает физическую неприкосновенность Венсана Ламбера. Далее, ссылаясь на статью 6 (право на справедливое судебное разбирательство), они заявляют, что врач, принявший решение от 11 января 2014 года, не был беспристрастным, а представленное по требованию Государственного совета медицинское экспертное заключение не было в полной мере состязательным.

В Европейский суд по правам человека заявление было подано 23 июня 2014 года.

23 июня 2014 года в соответствии с правилом 39 (временные меры) Регламента Суда заявители обратились в Суд с ходатайством. В своем ходатайстве они просили, во-первых, приостановить исполнение выносимого 24 июня решения Государственного совета в случае разрешения прекращения искусственного питания и гидратации Венсана Ламбера; во-вторых, перевести пациента в лечебное учреждение в г. Оберхаусберген или по меньшей мере показать, что пациент останется во Франции.

24 июня 2014 года, принимая во внимание решение Государственного совета, палата Суда, которая занималась рассмотрением дела, уведомила правительство Франции об обращении заявителей и указала на то, что в соответствии с правилом 39 Регламента Суда, а также в интересах сторон и надлежащего проведения разбирательства исполнение решения Государственного совета следует приостановить на время разбирательства в Суде. Было также решено рассмотреть полученное заявление в первоочередном порядке.

4 ноября 2014 года дело было передано на рассмотрение Большой Палаты Суда. Дело было рассмотрено на открытом заседании в Страсбурге 7 января 2015 года.

Постановление вынесено Большой Палатой в составе 17 судей:

Председатель Дин Шпильман (Люксембург);

Гвидо Раймонди (Италия);

Марк Филигер (Лихтенштейн);

Изабель Берро (Монако);

Ханлар Гаджиев (Азербайджан);

Ян Шикута (Словакия);

Георгиус Николау (Кипр);

Нона Цоцория (Грузия);

Винсент А. Де Гаетано (Мальта);

Ангелика Нусбергер (Германия);

Линос-Александр Сицилианос (Греция);

Эрик Мозе (Норвегия);

Андре Потоцки (Франция);

Хелена Ядерблом (Швеция);

Алес Пейхал (Чешская Республика);

Валериу Грицко (Республика Молдова);

Эгидиус Курис (Литва);

и секретарь Суда Эрик Фриберг.

 

Решение Суда

 

Процессуальная правоспособность действовать от имени и в интересах Венсана Ламбера

 

Суд подчеркивает, что тогда как сам потерпевший не мог выразить свою волю, несколько его ближайших родственников решили это сделать за него, высказывая диаметрально противоположные мнения. Суду пришлось оценить, являлась ли сложившаяся ситуация такой, в которой может быть подано заявление от имени и в интересах подверженного болезни человека. Анализ соответствующей судебной практики позволил выделить два основных критерия: опасность того, что потерпевший будет лишен эффективной защиты своих прав; и отсутствие конфликта интересов между потерпевшим и заявителем.

В данном случае Суд не видит никакой опасности того, что Венсан Ламбер будет лишен эффективной защиты своих прав, так как единообразная судебная практика указывает на то, что, будучи близкими родственниками Венсана Ламбера, заявители могли от своего собственного имени обратиться в Суд за защитой его права на жизнь, охраняемого статьей 2.

Поскольку один из ключевых аспектов национального судебного процесса состоял как раз в определении волеизъявления Венсана Ламбера, а Государственный совет постановил, что со стороны доктора Каригера не было неправильного истолкования воли пациента, то Суд не счел установленным совпадение интересов в плане позиции заявителей и волеизъявления Венсана Ламбера. Суд решил, что у заявителей не было процессуальной правоспособности предъявлять жалобы от имени и в интересах Венсана Ламбера в соответствии со статьями 2, 3 и 8 Конвенции. Суд также отклонил требование Рашель Ламбер о представлении интересов мужа в качестве третьей стороны.

Суд тем не менее изучил все существенные связанные со статьей 2 Конвенции вопросы, которые были подняты заявителями от собственного имени.

 

Статья 2

 

Венсан Ламбер еще был жив, но не было никаких сомнений в том, что смерть наступила бы быстро при прекращении искусственной подачи пищи и воды. Следовательно, Суд считает, что как близкие родственники Венсана Ламбера заявители могли полагаться на статью 2.

Статья 2 обязывает государство не только воздерживаться от "умышленного" лишения жизни (негативные обязательства), но и принимать соответствующие меры по защите жизни лиц, находящихся под его юрисдикцией (позитивные обязательства).

 

Негативные обязательства государства

 

Прежде всего Суд оценил, касалось ли дело негативных обязательств государства.

Суд отмечает, что Закон от 22 апреля 2005 года не разрешает ни проведение эвтаназии, ни содействие самоубийству. Закон позволяет врачам в установленном порядке прекратить лечение только в случае необоснованной невосприимчивости пациента к лечебным процедурам. Суд указал на то, что и сами заявители и правительство проводят различие между умышленным лишением жизни и терапевтическим невмешательством. С учетом положений французского законодательства, которое запрещает умышленное лишение жизни и разрешает отключение или остановку системы жизнеобеспечения только в строго определенных случаях, Суд решает, что данное дело не касается негативных обязательств государства, вытекающих из статьи 2.

Заявители признали правомерность отключения от системы питания и гидратации в случае необоснованного упорства в лечении и согласились с тем, что существует правомерное различие между эвтаназией и самоубийством при помощи врача, с одной стороны, и терапевтическим невмешательством, ставшего нецелесообразным, с другой. По мнению заявителей, необходимые критерии не были соблюдены и поэтому в деле речь шла об умышленном лишении жизни; они ссылались на понятие эвтаназии. Правительство же утверждало, что медицинское решение было нацелено не на прекращение жизни, а на прекращение лечения, отвергаемого пациентом, или - при неспособности последнего выразить свою волю - расцениваемого врачом как необоснованное упорство в лечении. Представители власти ссылаются на выступление правительственного докладчика перед Государственным советом 20 июня 2014 года, в котором отмечалось, что отключение от аппаратов - это не лишение пациента жизни, а решение врача прекратить лечение тогда, когда больше уже ничего нельзя сделать.

 

Позитивные обязательства государства

 

Суд рассматривает жалобы заявителей исключительно с точки зрения позитивных обязательств государства.

Суд отмечает, что в данном деле предметом рассмотрения является не эвтаназия, а прекращение искусственного жизнеобеспечения. Поэтому в подобном случае при изучении возможного нарушения статьи 2 необходимо учитывать и статью 8. Суд подчеркивает, что вопрос применения или прекращения лечения рассматривался с учетом следующих факторов, которые учитываются при рассмотрении настоящего дела, а именно: наличие во внутреннем праве и практике законодательной базы, отвечающей требованиям статьи 2; принятие во внимание ранее выраженного волеизъявления заявителя и его близких, мнения врачей; возможность обратиться в суд в случае сомнений относительно наилучшего в интересах пациента решения.

Свобода усмотрения.

Суд отмечает отсутствие консенсуса у государств - членов Совета Европы по прекращению искусственного жизнеобеспечения. Однако большинство государств, похоже, разрешают это делать. При этом в процессе принятия решения однозначно признается первостепенное значение волеизъявления пациента. Соответственно, Суд полагает, что в вопросах прекращения жизни государствам должна быть предоставлена свобода усмотрения не только в принятии решения об отключении от искусственного жизнеобеспечения, но и в поиске компромисса между защитой права пациента на жизнь и защитой права пациента на уважение частной жизни и самостоятельности личности.

Законодательная база.

Заявители утверждают, что Закон от 22 апреля 2005 года является недостаточно ясным и определенным и не может быть применим в случае Венсана Ламбера, который не болен и не при смерти. Далее заявляется, что в законодательстве недостаточно точно определены такие понятия, как необоснованное упорство в лечении и подлежащее прекращению лечение. Также обжалуется процедура принятия врачом решения от 11 января 2014 года.

Суд отметил, что в своем решении от 14 февраля 2014 года Государственный совет определил сферу действия Закона и постановил, что закон применим в отношении всех пользователей услуг системы здравоохранения независимо от того, при смерти пациент или нет.

В том же решении Совет истолковал понятие лечения, подлежащего прекращению или ограничению. Он посчитал, что намерение законодателя состояло в том, чтобы такие формы лечения охватывали все действия, направленные на искусственное поддержание жизненно важных функций пациента, включая искусственное питание и гидратацию.

В отношении необоснованного упорства в лечении Суд отметил, что в соответствии со статьей L. 1110-5 Кодекса здравоохранения необоснованное упорство в лечении имеет место быть, когда лечение является бесполезным, несоразмерным или не оказывает "никакого иного воздействия, кроме искусственного поддержания жизни". Именно этот последний критерий и был использован Государственным советом.

В своем решении от 24 июня 2014 года Государственный совет подробно перечислил те факторы, которые должны учитываться врачом при оценке критериев необоснованного упорства в лечении, ясно давая понять, что каждый случай должен рассматриваться в зависимости от конкретных обстоятельств. Суд отметил, что в своем решении Государственный совет установил две важные гарантии. Во-первых, Совет указал на то, что само по себе то обстоятельство, что человек впал в состояние необратимой потери сознания или еще хуже стал абсолютно беспомощным и зависимым от искусственной подачи пищи и воды, не является такой ситуацией, в которой продолжение лечения может показаться нецелесообразным. Он также подчеркнул, что если волеизъявление пациента не известно, то это не может быть расценено как желание умереть.

Суд решил, что положения Закона от 22 апреля 2005 года в смысле, придаваемом им Государственным советом, составляют достаточно ясную для целей статьи 2 Конвенции правовую базу, тщательно регламентирующую решения, принимаемые врачами в ситуациях, сходных с рассматриваемой. Таким образом, Суд пришел к выводу, что государством была обеспечена надлежащая нормативно-правовая база для защиты жизни пациентов.

Процесс принятия решения.

Суд отмечает, что ни статья 2, ни его судебная практика не могут быть истолкованы как устанавливающие требования к порядку получения возможного согласия. Так, при отсутствии каких-либо указаний со стороны пациента в странах, где разрешается прекращать лечение больных, есть много механизмов, регулирующих принятие окончательного решения.

Суд указывает на то, что в данном деле процедура согласований проходила с сентября 2013 по январь 2014 года, и на каждом этапе ее проведения делалось больше, чем предусмотрено законом. Суд считает, что организация процесса принятия решения, включая назначение лица, принявшего окончательное решение о прекращении лечения, и тщательная подготовка к принятию такого решения входили в свободу усмотрения государства. Суд отмечает, что в данном деле процесс принятия решения был длительным и доскональным и даже превосходящим требования закона. По мнению Суда, такая процедура удовлетворяет требованиям статьи 2 Конвенции несмотря на то, что заявители не согласны с ее результатом.

Средства правовой защиты заявителей.

Суд отмечает, что Государственный совет, который сначала рассматривал жалобу на решение о прекращении лечения в соответствии с Законом от 22 апреля 2005 года, предоставил важные разъяснения относительно полномочий судьи по неотложным мерам в похожих делах. Так, судья не только может приостановить исполнение решения врача, но и вправе провести полную проверку правомерности такого решения. Помимо доводов о неправомерности врачебного решения, судья должен также рассмотреть любые заявления о несоответствии применимых положений внутреннего законодательства нормам Европейской конвенции.

Суд указал на то, что Государственный совет рассмотрел дело на пленарном заседании, которое обычно не проводится в отношении судебных запретов. В своем решении от 14 февраля 2014 года Совет подчеркнул необходимость получения полной информации о состоянии здоровья Венсана Ламбера. Было запрошено медицинское экспертное заключение, подготовленное тремя признанными специалистами в области неврологии. Ввиду масштаба и сложности поднятых в деле вопросов Государственный совет также попросил Национальную академию медицинских наук, Национальный консультативный комитет по вопросам этики, Национальный медицинский совет и автора закона Леонетти представить общие замечания для прояснения, в частности, таких понятий, как необоснованное упорство в лечении и искусственное поддержание жизни.

Суд подчеркивает, что экспертное заключение носило исчерпывающий характер. В своем решении от 24 июня 2014 года Государственный совет сперва оценил соответствие применимых положений Кодекса здравоохранения статьям 2, 8, 6 и 7 Европейской конвенции по правам человека, а потом - соответствие решения доктора Каригера требованиям Кодекса здравоохранения. Была оценена правомерность проведения консилиума и выполнения основных условий, предусмотренных законом, которые, по мнению Совета, были соблюдены. Таким образом, заключение доктора Каригера подтверждают выводы Совета.

Суд отмечает, что, подчеркнув особую важность выяснения врачом волеизъявления пациента, Государственный совет постарался установить волю Венсана Ламбера. Поскольку последний не оставил никаких указаний и не определил доверенное лицо, Государственный совет принял во внимание показания его жены, Рашель Ламбер, которая подробно с указанием дат передала слова своего мужа, содержание которых подтверждалось одним из его братьев и отмечалось другими родственниками, которые хорошо знали характер, прошлое и образ жизни Венсана Ламбера. Заявители, со своей стороны, не утверждали, что он говорил об обратном. Следовательно, Государственный совет постановил, что в процессе принятия решения имели место предусмотренные законом консультации с семьей пациента.

Суд подчеркнул, что именно пациент является главным участником процесса принятия решения и его согласие первостепенно даже тогда, когда пациент не в состоянии выразить свою волю.

Суд считает, что при отсутствии предварительных указаний в ряде стран требуется принимать различные меры для установления предполагаемой воли пациента, и ссылается на ранее принятое решение, в котором признается право каждого человека отказаться от лечения, направленного на продление его жизни. По мнению Суда, Государственный совет вправе был считать представленные показания достаточно точно указывающими на волю Венсана Ламбера.

Осознавая всю важность поднятых в деле вопросов чрезвычайно сложного медицинского, правового и этического характера, Суд подчеркивает, что при данных обстоятельствах в первую очередь национальным органам надлежит проверять решение о прекращении лечения на предмет соответствия требованиям Конвенции и внутреннего законодательства, а также определять волеизъявление пациента в установленном законом страны порядке.

Суд установил, что закрепленные во внутреннем праве нормы в смысле, придаваемом им Государственным советом, равно как и тщательно выстроенный процесс принятия решения в рассматриваемом деле, соответствуют требованиям статьи 2.

В отношении доступных заявителям средств судебной защиты Суд пришел к выводу, что данное дело стало предметом всестороннего рассмотрения, в ходе которого были выслушаны все точки зрения и внимательно изучены все аспекты с учетом подробного заключения медицинской экспертизы и замечаний со стороны главных медицинских учреждений и комиссий по вопросам медицинской этики. Суд также заключил, что национальные органы власти выполнили свои позитивные обязательства, вытекающие из статьи 2 Конвенции, и ввиду свободы усмотрения, предоставленной им в данном деле, исполнение решения Государственного совета от 24 июня 2014 года не нарушает статью 2 Конвенции.

 

Статья 8

 

Суд считает, что жалобы, поданные заявителями в соответствии со статьей 2, включают их жалобу по статье 8. Соответственно, Суд не видит необходимости в вынесении отдельного решения по указанной жалобе.

 

Статья 6 § 1

 

Даже допуская применимость статьи 6 § 1 к процедуре принятия врачом решения от 11 января 2014 года, Суд полагает, что соответствующие жалобы заявителей в той части, в которой они еще не были рассмотрены по статье 2, являются явно необоснованными.

 

Особое мнение

 

К Постановлению прилагается особое мнение судьи Гаджиева, Шикуты, Цоцории, Де Гаетано и Грицко.

 

Текст Постановления доступен на английском и французском языке.

 

 

"ХАССАН ПРОТИВ ВЕЛИКОБРИТАНИИ": ОТ КОНВЕНЦИИ К МЕЖДУНАРОДНОМУ ГУМАНИТАРНОМУ ПРАВУ И НЕМНОГО ОБРАТНО. ПОСТАНОВЛЕНИЕ БОЛЬШОЙ ПАЛАТЫ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ОТ 16 СЕНТЯБРЯ 2014 ГОДА

 

В Постановлении по делу "Хассан против Великобритании" Европейский суд по правам человека пересмотрел свой подход к соотношению международного гуманитарного права и Конвенции о защите прав человека и основных свобод в части регулирования права на свободу, а также к правомерности отступления от обязательств, вытекающих из Конвенции, вне процедуры, установленной в статье 15. Автором представлен критический взгляд на обоснованность и легитимность такого подхода и сформулировано предостережение от его использования в отношении интернирования в вооруженных конфликтах немеждународного характера.

 

Ключевые слова: право на свободу и личную неприкосновенность, интернирование, международное гуманитарное право, Европейский суд по правам человека, толкование международных договоров.

 

"Hassan v. the United Kingdom": from Convention to the international humanitarian law and a little bit back. Case Commentary on the Judgment (Grand Chamber) of the ECHR on 16 September 2014

"Хассан против Великобритании": от Конвенции к международному гуманитарному праву и немного обратно. Постановление Большой Палаты Европейского суда по правам человека от 16 сентября 2014 года

 

In the Judgment "Hassan v. The United Kingdom" the European Court of Human Rights reviewed its approach to the correlation between international humanitarian law and the Convention on Human Rights and Fundamental Freedoms in the fields of right to liberty and legality of derogation from obligations under this Convention outside the procedure set forth in Article 15. This paper contains a critical assessment of justification and legitimacy of this approach and warns against its application to internment in non-international armed conflicts.

 

Key words: right to liberty and security, Internment, international humanitarian law, European Court of Human Rights, inter pretation of internationaltreaties.

 

Не успело завершиться бурное обсуждение выводов о соотношении международного гуманитарного права и Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция, Европейская конвенция), сделанных Европейским судом по правам человека (далее - ЕСПЧ, Суд) в деле Аль-Джедда <1> от 7 июля 2011 года, как 16 сентября 2014 года Большая Палата кардинально пересмотрела свою позицию. Произошло это при рассмотрении дела "Хассан против Великобритании" <2>, которое касалось ареста и задержания в апреле 2003 года британскими и американскими военными в иракском лагере Букка Терека Хассана, который через несколько дней пребывания в лагере был освобожден и спустя почти четыре месяца после этого найден мертвым. Заявитель (брат погибшего) настаивал на том, что Великобритания нарушила пункты 1 - 4 статьи 5 Конвенции, так как Т. Хассан, будучи гражданским лицом, был интернирован военнослужащими этого государства, а задержание по соображениям безопасности не предусмотрено этой статьей Конвенции в качестве легитимного основания для лишения свободы и было произвольным; кроме того, ответчиком были нарушены процессуальные гарантии, предусмотренные статьями 2, 3 и 5, потому как не было проведено расследования обстоятельств задержания, бесчеловечного обращения и смерти. Суд счел, что жалоба является явно необоснованной в части, связанной с нарушением государством-ответчиком статей 2 и 3 Конвенции, в связи с тем, что нет никаких доказательств того, что Хассан подвергался бесчеловечному обращению во время нахождения под арестом, равно как отсутствуют какие бы то ни было факты, указывающие на то, что Великобритания могла бы быть как-то причастна к его смерти, имевшей место по истечении четырех месяцев с момента выпуска на свободу <3>. Кроме того, ЕСПЧ также пришел к выводу, что пункты 1 - 4 статьи 5 не были нарушены. Именно об этой части решения и пойдет речь в данном комментарии.

--------------------------------

<1> ECHR. Al-Jedda v. the United Kingdom, Grand Chamber. Application N 27021/08. Judgment of 7 July 2011.

<2> ECHR. Hassan v. the United Kingdom, Grand Chamber. Application N 29750/09. Judgment of 16 September 2014. § 100 - 103.

<3> Hassan. § 62 - 63.

 

1. Интернирование и его легитимность в свете норм международного права прав человека

 

В Постановлении по делу Хассана ЕСПЧ через три года после решения по делу Аль-Джедды изменил свой взгляд на разрешение одной из самых известных коллизий между нормами международного гуманитарного права и международным правом прав человека, а точнее Конвенцией о защите прав человека и основных свобод. Эта коллизия связана с различными подходами к оценке правомерности интернирования в вооруженных конфликтах.

Интернирование представляет собой внесудебное содержание лица под стражей по причинам, связанным с вооруженным конфликтом <4>. Важнейшими особенностями этого вида лишения свободы является то, что оно применяется в связи с вооруженным конфликтом, но не связано с совершением уголовно наказуемых деяний и для его применения в соответствии с нормами международного гуманитарного права не требуется решения суда. По международному гуманитарному праву, военнопленные могут быть интернированы с тем, чтобы не допустить их дальнейшего участия в военных действиях <5>, а гражданские лица - в связи с тем, что они представляют угрозу для безопасности стороны конфликта. Эта мера может применяться в нескольких случаях. Во-первых, оккупирующая держава может прибегнуть к интернированию покровительствуемых лиц по "настоятельным соображениям безопасности" <6>. Во-вторых, иностранцы могут быть интернированы на территории находящейся в конфликте стороны, "если это совершенно необходимо для безопасности державы, во власти которой они находятся" или "если их личное положение сделает это необходимым" и они обратятся с соответствующей просьбой <7>. В-третьих, интернирование может быть применено к лицу в случае совершения им правонарушения с единственным намерением навредить оккупирующей державе в качестве альтернативы уголовному разбирательству при условии, что это правонарушение не является посягательством на жизнь или физическую неприкосновенность личного состава оккупационных войск или администрации, не создает серьезной коллективной опасности и не наносит серьезного ущерба имуществу оккупационных войск и администрации или используемым ими объектам <8>.

--------------------------------

<4> См.: Sassoli M. Internment // Max Planck Encyclopedia of Public International Law / (Hrsg.). Oxford: Oxford University Press, 2012. Vol. VI. § 1. P. 240.

<5> Статья 21 Женевской конвенции об обращении с военнопленными от 12 августа 1949 года // Действующее международное право: В 3 т. / Сост. Ю.М. Колосов, Э.С. Кривчикова. М., 1999. Т. 2. С. 634. (Далее сокр. - Третья Женевская конвенция.)

<6> Часть 1 статьи 78 Женевской конвенции о защите гражданского населения во время войны от 12 августа 1949 года // Действующее международное право: В 3 т. / Сост. Ю.М. Колосов, Э.С. Кривчикова. М., 1999. Т. 2. С. 681. (Далее сокр. - Четвертая Женевская конвенция.)

<7> Статья 42 Четвертой Женевской конвенции.

<8> Часть 1 статьи 68 Четвертой Женевской конвенции.

 

В отсутствие специализированных международных органов по контролю за соблюдением международного гуманитарного права, на протяжении последних двух десятилетий жертвы вооруженных конфликтов стали массово обращаться в международные судебные и квазисудебные органы по защите прав человека, которые, в свою очередь, стали признавать такие обращения приемлемыми, несмотря на ограничение своей компетенции соответствующими международными договорами по правам человека. Применяемое в вооруженных конфликтах интернирование, будучи формой лишения свободы по своему характеру, последствиям и продолжительности, прямо подпадает под сферу действия такого права человека, как право на свободу. Но можно ли считать интернирование в вооруженных конфликтах легитимной формой лишения свободы в свете норм международного права прав человека?

Международный пакт о гражданских и политических правах, Американская конвенция о правах человека и Африканская хартия прав человека и народов не устанавливают перечня оснований для лишения свободы, вводя общий запрет на "произвольное лишение свободы" <9>. Получается, что в том объеме, в котором интернирование предусмотрено нормами международного гуманитарного права, эта мера может соответствовать указанным выше международным договорам по правам человека. Здесь, однако, на авансцену выходит до сих пор остающийся дискуссионным вопрос о том, предусмотрено ли интернирование нормами международного гуманитарного права, действующими в немеждународных вооруженных конфликтах.

--------------------------------

<9> Статья 9 Международного пакта о гражданских и политических правах от 19 декабря 1966 года // Ведомости Верховного Совета СССР 1976. N 17 (1831). Ст. 291; статья 7 Американской конвенции о правах человека от 22 ноября 1969 года // Human Rights. A Compilation of International Instruments. New York; Geneva, 1997. P. 17; статья 6 Африканской хартии прав человека и народов от 27 июня 1981 года // OAU Doc. CAB/LEG/67/3 rev. 5, 21.

 

Ни общая статья 3 Женевских конвенций 1949 года, ни второй Дополнительный протокол не уполномочивают стороны конфликта на интернирование, не содержат оснований для такого задержания и не закрепляют соответствующую процедуру. Упоминание интернирования во втором Протоколе, скорее, необходимо трактовать как стремление, принимая во внимание de facto используемое в немеждународных конфликтах лишение свободы вне рамок уголовного разбирательства, установить гарантии гуманного обращения с данной категорией лиц. Таким образом, ссылка исключительно на международное гуманитарное право, в частности на второй Дополнительный протокол, в качестве правового основания для применения такого вида лишения свободы, как интернирование, применяться не может <10>. Вместе с тем данный вывод не исключает возможности закрепления оснований для интернирования и процедуры его применения в немеждународных вооруженных конфликтах в национальном праве государств или в иных источниках международного права.

--------------------------------

<10> См.: Sassoli M. Internment // Max Planck Encyclopedia of Public International Law / (Hrsg.). Oxford: Oxford University Press, 2012. Vol. VI. P. 242 - 243. § 22.

 

С таким выводом соглашаются далеко не все исследователи. Есть точка зрения, что в международном гуманитарном праве существует обычай, обосновывающий правомерность интернирования в немеждународных вооруженных конфликтах <11>. Такой подход, однако, не выдерживает критики хотя бы потому, что для доказательства возникновения международного обычая необходимо наличие не только практики государств, но и opinio juris. Авторы "Обычного международного гуманитарного права", к примеру, не смогли вывести существование нормы, управомочивающей стороны немеждународного конфликта производить интернирование. В качестве действующего международного обычая Ж.-М. Хенкертс и Л. Досвальд-Бек указали лишь на запрет произвольного лишения свободы <12>, сославшись на то, что "более 70 государств криминализовали незаконное лишение свободы во время вооруженного конфликта" и в большинстве случаев такое запрещение применяется в международных и немеждународных вооруженных конфликтах <13>. Представляется, однако, что подобных запретов недостаточно для того, чтобы вывести существование самого права на лишение свободы по соображениям безопасности в немеждународных конфликтах: это право должно быть прямо установлено. Соответственно, ни примеров применения интернирования в немеждународных конфликтах, ни ссылки на общий запрет произвольного лишения свободы явно недостаточно для обоснования существования международного обычая, легитимирующего применение интернирования в немеждународных вооруженных конфликтах.

--------------------------------

<11> Expert Meeting on Procedural Safeguards for Security Detention in Non-International Armed Conflict. Chatham House and ICRC, London, 22 - 23 September 2008 // International Review of the Red Cross. 2009. Vol. 91. N 876. P. 863 - 866.

<12> См.: Хенкертс Ж.-М., Досвальд-Бек Л. Обычное международное гуманитарное право. Кембридж, 2006. Т. 1: Нормы. С. 442 - 443.

<13> Там же. С. 443.

 

Итак, интернирование может квалифицироваться как мера, соответствующая Международному пакту о гражданских и политических правах, Американской конвенции о правах человека и Африканской хартии прав человека и народов в международных вооруженных конфликтах в силу закрепления в Третьей и Четвертой Женевских конвенциях 1949 года, а в немеждународных конфликтах - в отсутствие соответствующих норм международных договоров, только если эта мера предусмотрена источниками национального права или международного права (к примеру, резолюцией Совета Безопасности ООН).

В отличие от Международного пакта о гражданских и политических правах и основных региональных международных договоров по правам человека, Европейская конвенция содержит иную конструкцию. В пункте 1 статьи 5 этого международного договора, помимо принципа законности, прямо зафиксированы основания для лишения свободы, и формулировка "No one shall be deprived of his liberty save in the following cases..." ("Никто не может быть лишен свободы иначе, как в следующих случаях") явно указывает на исчерпывающий характер данного списка, на что постоянно обращал внимание в своих решениях сам ЕСПЧ <14>. Вместе с тем статья 15 Конвенции предусматривает возможность "в случае войны или при иных чрезвычайных обстоятельствах, угрожающих жизни нации" отступить от обязательств, возникающих по статье 5. Это позволяло (вплоть до вынесения Судом Постановления по делу Хассана) обоснованно утверждать, что, в отличие от других международных договоров по правам человека, участники этого договора взяли на себя повышенные обязательства по соблюдению права на свободу личности: интернирование в вооруженных конфликтах может быть признано соответствующим Конвенции о защите прав человека и основных свобод, только если государство-участник сделает соответствующее отступление <15>. Следовательно, если государство не отступило от обязательств, вытекающих из статьи 5, интернирование лиц в вооруженных конфликтах как международного, так и немеждународного характера не будет соответствовать положениям этого международного договора. Именно в таком ключе растолковал Конвенцию ЕСПЧ в деле Аль-Джедды.

--------------------------------

<14> См., к примеру: ECHR. Ireland v. the United Kingdom. Application N 5310/71. Judgment of 18 January 1978. § 194.

<15> См.: Milanovic M. Norm Conflicts, International Humanitarian Law, and Human Rights Law // International Humanitarian Law and International Human Rights Law. Pas de Deux / Ed. by O. Ben-Naftali. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 117.

 

2. Толкование статьи 5 Конвенции в версии дела Аль-Джедды (2011 год)

 

Итак, проблема соотношения норм международного гуманитарного права, прямо предусматривающих право сторон вооруженного конфликта международного характера применять интернирование, и отсутствия такого основания в исчерпывающем списке пункта 1 статьи 5 Конвенции в ситуации, когда государство не сделало отступления от этой статьи, ссылаясь на вооруженный конфликт, встала перед ЕСПЧ при рассмотрении дела "Аль-Джедда против Великобритании". Заявитель жаловался на нарушение пункта 1 статьи 5 в связи с длившимся более трех лет интернированием по императивным соображениям безопасности, которое осуществлялось британскими военными, входившими в состав наделенных полномочиями Советом Безопасности ООН многонациональных сил <16>. Правительство ссылалось на Резолюцию 1546 Совета Безопасности ООН, которая уполномочивала многонациональные силы "принимать все необходимые меры для содействия поддержанию безопасности и стабильности в Ираке в соответствии с письмами, прилагаемыми к настоящей Резолюции" <17>. Одним из них являлось письмо Госсекретаря США К. Пауэлла, в котором и шла речь о необходимости продолжить использование интернирования.

--------------------------------

<16> Al-Jedda. § 64.

<17> Ibid. § 88.

 

Правительство Великобритании, обосновывая правомерность интернирования, ссылалось на то, что в силу действия статьи 103 Устава ООН обязательства, вытекающие из Устава, имеют приоритет над иными договорными обязательствами, включая Конвенцию о защите прав человека и основных свобод. ЕСПЧ с таким подходом не согласился. В основу своего решения Суд положил связанность ООН принципом уважения прав человека, который зафиксирован в статье 1 Устава ООН. В свете действия данной обязанности "при толковании Резолюций должна действовать презумпция о том, что Совет Безопасности не намеревается возложить на государства-члены обязанность нарушить фундаментальные принципы прав человека" <18>. Исходя из этого, ЕСПЧ избрал такую интерпретацию Резолюции 1546, которая соответствует требованиям Конвенции, подытожив, что Резолюция не может рассматриваться как налагающая на государства обязанность интернировать без предъявления задержанным лицам обвинения и без предоставления правовых гарантий <19>. Отметим, что подход Суда к определению соотношения прав человека и Резолюций Совета Безопасности ООН был достаточно позитивно встречен в науке международного права <20>.

--------------------------------

<18> Ibid. § 103.

<19> Al-Jedda. § 105.

<20> См.: Naert F. The European Court of Human Rights' Al-Jedda and Al-Skeini Judgments: An Introduction and Some Reflections // Military Law and the Law of War Review. 2011. Vol. 50. N 3 - 4. P. 318; Milanovic M. Al-Skeini and Al-Jedda in Strasbourg // European Journal of International Law. 2012. Vol. 23. N 1. P. 138.

 

В этом решении ЕСПЧ был еще один важный аспект, связанный с легитимностью интернирования, который был не так однозначно оценен. Сделав вывод о том, что Резолюция 1546 не может служить основанием для отступления от положений статьи 5 Конвенции, Суд также указал на то, что других правовых оснований для интернирования заявителя не было, явно имея при этом в виду положения международного гуманитарного права. Как указал Суд, ни Гаагское положение о законах и обычаях сухопутной войны (статья 43 которого применима при оккупации), ни Четвертая Женевская конвенция не налагают на государства обязанность прибегать к "неограниченному по сроку интернированию без суда", которое в свете упомянутой Конвенции должно рассматриваться как "крайняя мера" <21>.

--------------------------------

<21> Al-Jedda. § 107.

 

С критикой этого подхода выступил - конечно, не напрямую - сам Международный комитет Красного Креста. Сотрудница правового отдела МККК Е. Пейич опубликовала статью, в которой настаивала на том, что ЕСПЧ неверно установил применимое право и ошибся при определении содержания норм международного гуманитарного права, так как нормы этой отрасли, применимые в международных вооруженных конфликтах, являются достаточно четкими и разработаны специально для регулирования ситуаций, возникающих на фоне вооруженного противостояния, и, соответственно, должны использоваться как lex specialis по отношению к положениям Конвенции о защите прав человека и основных свобод <22>.

--------------------------------

<22> См.: Pejic E. The European Court of Human Rights' Al-Jedda Judgment: The Oversight of International Law // International Review of the Red Cross. 2011. Vol. 93. N 883. P. 847.

 

Даже если признать, что Суд ошибся при установлении соотношения между нормами международного гуманитарного права и Конвенцией и в международных вооруженных конфликтах должны были использоваться нормы международного гуманитарного права, то возникла серьезная проблема. Как совместить применение норм международного гуманитарного права с жесткой конструкцией, заложенной в текст Конвенции, когда пункт 1 статьи 5 не подразумевает возможности расширения списка, а государства - участники этого договора, участвующие в вооруженных конфликтах, хронически не делают по статье 15 отступлений от соблюдения своих обязательств, вытекающих из статьи 5? У ЕСПЧ было два пути: либо настаивать на выводах, сделанных в деле Аль-Джедды, заставляя государства следовать "букве" Конвенции и делать по всем правилам отступление от статьи 15, либо проявить чудеса юридической эквилибристики, изыскав возможность не просто отказаться от ранее сказанного, а обосновать, что это вполне соотносится с текстом Конвенции. Несмотря на все сложности, Суд выбрал второй путь.

 

3. Толкование статьи 5 в версии дела Хассана (2014 год)

 

Даже находясь в рамках юридического анализа Постановления "Хассан против Великобритании", нельзя не задаться вопросом: как получилось, что через три года после предыдущего решения по схожей проблеме ЕСПЧ кардинально пересмотрел свою точку зрения на соотношение международного гуманитарного права и статьи 5 Конвенции? Можно было бы предположить, что поменялся состав Большой Палаты: дело рассматривали уже другие судьи с иным представлением о правильных путях разрешения этой сложной проблемы. Возможно, это обстоятельство и сыграло свою роль, однако обратимся к фактам. Из прежнего состава судей Большой Палаты в рассмотрении дела Хассана участвовали пятеро: Д. Шпильман (который, это стоит подчеркнуть, стал Председателем), И. Берро-Лефевр, Г. Николау, Л. Гуэрра и Л. Бианку. Из них только один судья - Г. Николау - частично не согласился с решением Большой Палаты, присоединившись к коллективному особому мнению. В таких условиях нельзя исключить, что решение по делу Хассана стало своего рода работой над ошибками, допущенными в Аль-Джедде.

Итак, в Постановлении по делу "Хассан против Великобритании" ЕСПЧ все-таки решил пересмотреть свою позицию о соотношении международного гуманитарного права и Конвенции по вопросу правомерности применения интернирования в вооруженных конфликтах, применив для этого метод, когда последующая практика применения договора используется для толкования нормы Конвенции, в результате которого содержание толкуемого правила меняется на... противоположное. Так, ссылаясь на пункт 3(b) статьи 31 Венской конвенции о праве международных договоров, а также на свои предыдущие решения и учитывая сложившуюся "практику, когда государства - участники Конвенции не делают отступления от своих обязательств по статье 5 для того, чтобы задерживать лиц на основе Третьей и Четвертой Женевских конвенций в ходе международных вооруженных конфликтов", Суд, сославшись на необходимость гармоничного толкования Конвенции в свете других норм международного права <23>, пришел к выводу, что "отсутствие формального отступления по статье 15 не является препятствием для того, чтобы принять во внимание контекст и положения международного гуманитарного права при толковании и применении статьи 5 в данном деле" <24>. В результате список оснований для лишения свободы, предусмотренный в пункте 1 статьи 5, из исчерпывающего стал неисчерпывающим, и, по сути, Суд впервые признал, что отступать от соблюдения обязательств по соблюдению прав человека, зафиксированных в Конвенции, можно и вне рамок статьи 15.

--------------------------------

<23> Hassan. § 102.

<24> Ibid. § 103.

 

Метод, когда в ходе толкования содержание нормы меняется на 180 градусов, вступая в противоречие с самим текстом, конечно, не нов. Достаточно вспомнить об изменении позиции ЕСПЧ (и Большая Палата сама приводит этот пример в тексте анализируемого Постановления) по вопросу о правомерности применения смертной казни в свете статьи 2 Конвенции. Пункт 1 этой статьи содержит указание на то, что "никто не может быть умышленно лишен жизни иначе, как во исполнение смертного приговора", и в 1989 году в Постановлении по делу "Серинг против Великобритании" Суд указал, что государства, которые решили отменить смертную казнь, должны делать это путем ратификации Протокола N 6, который является инструментом для изменения Конвенции <25>, а в 2011 году по делу "Аль-Саадун и Муфди против Великобритании" счел, что устойчивая практика государств изменила содержание пункта 1 статьи 2, дополнив эту статью "так, что она запрещает применение смертной казни в любых обстоятельствах" <26>. Отметим, что Постановление по делу "Хассан против Великобритании" было вынесено ЕСПЧ тринадцатью голосами против четырех: судьи Р. Спано, Г. Николау, Л. Биянку и З. Калайджиева в своем частичном особом мнении раскритиковали подход, избранный Судом в вопросе о соотношении статьи 5 Конвенции и норм международного гуманитарного права, и вполне справедливо указали при этом на то, что во всех случаях использования последующей практики применения Конвенции для изменения текста самого договора, вплоть до дела Хассана, ЕСПЧ шел по пути увеличения объема защиты, предоставляемой индивидам <27>. Зададимся вопросом: а насколько была снижена эта планка в соответствии с выводами ЕСПЧ, изложенными в Постановлении "Хассан против Великобритании"?

--------------------------------

<25> Ibid. § 102, 103.

<26> ECHR. Al-Saadoon and Mufdhi v. the United Kingdom. Application N 61498/08. Judgment of 2 March 2010. § 120.

<27> Partly Dissenting Opinion of Judge Spano Joined by Judges Nicolau, Bianku and Kalaydjeva. § 13.  (дата обращения: 20.09.2015).

 

С одной стороны, дав возможность нормам международного гуманитарного права дополнить список легитимных оснований для интернирования, ЕСПЧ тем не менее не исключил распространения других положений статьи 5, предоставляющих права и гарантии, на интернированных в ходе вооруженных конфликтов лиц, особо подчеркнув при этом продолжающееся даже в ситуации международного вооруженного конфликта действие фундаментальной цели пункта 1 статьи 5 - недопущение произвола <28>. С другой стороны, Суд указал на особый режим применения предусмотренных Конвенцией процессуальных гарантий в подобных ситуациях, выведя формулу, по которой "пункты 2 и 4 (тоже) должны толковаться таким образом, чтобы учитывать контекст и применимые правила международного гуманитарного права" <29>. Здесь необходимо внести ремарку о том, что пункт 3 статьи 5, по мнению ЕСПЧ, прямо не применим, так как задержание лица в случае взятия в плен или интернирования осуществляется не по процедуре, установленной в пункте 1(с) статьи 5 <30>.

--------------------------------

<28> Hassan. § 105.

<29> Hassan. § 106.

<30> Ibid.

 

Предложенный Судом подход к совместному применению положений статей 43 и 78 Четвертой Женевской конвенции и пункта 4 статьи 5 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, изложенный в § 106 Постановления, явно свидетельствует о понижении планки требований, предъявляемых к процедуре периодического пересмотра решения об интернировании: как указывает ЕСПЧ, в условиях вооруженного конфликта нельзя требовать создания суда, хотя при этом процедура должна осуществляться с соблюдением гарантий независимости и справедливости, а также применяться вскоре ("shortly") после задержания.

По сути, совместное применение норм международного гуманитарного права и Конвенции в вопросах, связанных с оценкой законности лишения свободы и установлением объема прав и гарантий интернированных лиц, было сведено ЕСПЧ к использованию "специальных" норм гуманитарного права. Тем самым Суд содержательно приблизил толкование Конвенции к модели, использованной в других международных договорах по правам человека, где закреплен запрет "произвольного" лишения свободы.

Размышляя тем не менее над тем, какие аспекты соотношения международного гуманитарного права и Конвенции, несмотря на целый ряд выводов, сформулированных в Постановлении "Хассан против Великобритании", остаются и после этого решения открытыми, следует в первую очередь указать на применение интернирования в немеждународных конфликтах. Факты дела Хассана были связаны с интернированием в международном вооруженном конфликте, и Суд в своих выводах obiter dictum не вышел за пределы разрешения вопроса о соотношении статьи 5 Конвенции с нормами международного гуманитарного права, действующими именно в международных конфликтах. Как уже отмечалось, в науке представлены различные точки зрения на существование в международном праве достаточной правовой базы для применения интернирования в этих конфликтах, и неясно, по какому пути пойдет практика ЕСПЧ. Однако отсутствие ясности в этом вопросе все еще позволяет надеяться на то, что Суд может остаться на позициях, сформулированных в деле Аль-Джедды, и признать, что в немеждународных конфликтах должны в полной мере применяться положения статьи 5, если только государство не сделает отступления по статье 15 Конвенции.

Дело "Хассан против Великобритании", несомненно, войдет в историю как яркий пример толкования, которое меняет содержание толкуемой нормы на прямо противоположное тому, что следует из ее "буквы".

Во-первых, это решение внесло большую лепту во все еще проходящий на очень медленных скоростях процесс конкретизации того, как именно соотносятся нормы международного гуманитарного права и международного права прав человека в тех случаях, когда они регулируют одни и те же общественные отношения. В решении по делу Хассана ЕСПЧ соединил нормы международного гуманитарного права, применимые в международных вооруженных конфликтах, и нормы, содержащиеся в статье 5 Конвенции, хотя нельзя не отметить, что сделал он это с явным перекосом в сторону гуманитарного права.

Во-вторых, помимо того, что ЕСПЧ расширил список пункта 1 статьи 5, в этом решении Суд разрушил до этого казавшуюся незыблемой конструкцию статьи 15 Конвенции, признав, по сути, что отступление от обязательств по Конвенции может осуществляться и вне рамок установленной в этой статье процедуры. Несомненно, можно указывать на то, что это особая ситуация, когда параллельно с Конвенцией применим и другой режим - международное гуманитарное право, но в сухом остатке дело Хассана - это первый случай, когда Суд признал возможность отступления вне рамок процедуры, установленной в статье 15.

 

 

"ДЕЛФИ АС (DELFI AS) ПРОТИВ ЭСТОНИИ": РАЗВИТИЕ ДИСКУССИИ ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ОСКОРБИТЕЛЬНЫЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ НА ИНТЕРНЕТ-ПОРТАЛАХ. ПОСТАНОВЛЕНИЕ БОЛЬШОЙ ПАЛАТЫ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ОТ 16 ИЮНЯ 2015 ГОДА

 

В деле "Делфи АС (Delfi AS) против Эстонии" Большая Палата Европейского суда по правам человека большинством голосов подтвердила вывод, сделанный Палатой Европейского суда в Постановлении от 10 октября 2013 года, о том, что привлечение владельца новостного интернет-портала за причинение морального вреда третьими лицам вследствие публикации пользователями портала оскорбительных комментариев в определенных обстоятельствах не свидетельствует о нарушении права на свободное распространение информации, гарантированного статьей 10 Конвенции. Значимость данного Постановления для развития практики Европейского суда обусловлена тем, что в нем Суд впервые разрешил вопрос об ответственности интернет-порталов за "чужой" контент и в первом приближении обозначил подход к определению объема обязательств по защите прав и репутации третьих лиц, которые несут порталы, предоставляющие возможность для размещения комментариев пользователей.

 

Ключевые слова: Конвенция о защите прав человека и основных свобод, Европейский суд по правам человека, свобода слова в Интернете, право на защиту репутации.

 

"Delfi AS v. Estonia": developments on the subject of liability for offensive comments on the online-platforms. Case Commentary on the Judgment (Grand Chamber) of the ECHR issued on 16 June 2015

"Делфи АС (Delfi AS) против Эстонии": развитие дискуссии об ответственности за оскорбительные высказывания на интернет-порталах. Постановление Большой Палаты Европейского суда по правам человека от 16 июня 2015 года

 

In "Delfi AS v. Estonia" the majority of the Grand Chamber of the European Court of Human Rights confirmed the conclusion made by the Chamber of the European Court in its judgment of 10 October 2013 that holding an online news portal responsible for moral damage done to third parties as a result of the publication of offensive comments by users in the portal's comment environment may not entail a violation of Article 10 of the Convention. The judgment represents an important development in the Court's case-law. It was the first occasion for the Court to rule on the issue of liability of online portals for user-generated content and to set out its approach to duties and obligations of such portals to protect the rights and reputation of third parties.

 

Key words: European Convention on Human Rights, European Court of Human Rights, freedom of expression on the Internet, protection of reputation.

 

1. Краткое изложение фактов дела

 

Дело <1> было инициировано Делфи АС, юридическим лицом, зарегистрированным по законодательству Эстонии (далее - компания-заявитель или заявитель). Компания-заявитель владеет одним из крупнейших новостных интернет-порталов в Эстонии. В рассматриваемое время портал публиковал порядка 330 новостных заметок ежедневно. Каждый день на нем размещалось порядка 10000 комментариев читателей, большинство из них было написано под псевдонимами.

--------------------------------

<1> European Court of Human Rights [Grand Chamber]. Delfi AS v. Estonia. Application N 64569/09. Judgment of 16 June 2015. Перевод Постановления на русский язык готовится к публикации в Бюллетене Европейского суда по правам человека. 2015. N 11.

 

Комментарии пользователей добавлялись на портал автоматически, без премодерации. В соответствующем разделе портала компания-заявитель уведомляла читателей о том, что пользователи сами несут ответственность за содержание своих комментариев. Правила комментирования предусматривали, что на интернет-портале запрещены комментарии, содержащие угрозы, оскорбления, ненормативную лексику, а также комментарии, призывающие к насилию и незаконным действиям. Кроме того, при помощи специальной кнопки пользователи могли сообщить редакции портала о том, что комментарий, по их мнению, являлся оскорбительным или возбуждающим ненависть или вражду. В этом случае комментарии оперативно удалялись. Комментарии с использованием ненормативной лексики удалялись автоматически.

24 января 2006 года на интернет-портале компании-заявителя была опубликована статья под названием "СЛК разрушил планируемую ледовую дорогу". В статье шла речь о дорогах, которые прокладываются по замерзшему морю зимой и соединяют прибрежные населенные пункты с некоторыми островами. Транспортная компания СЛК (AS Saaremaa Laevakompanii) предоставляла паромное сообщение с некоторыми эстонскими островами. Во время рассматриваемых событий единственным или основным акционером СЛК являлся г-н Л. В течение двух дней после публикации указанная новостная заметка собрала 185 комментариев. Около двадцати из них содержали угрозы (в том числе угрозы убийством) и тяжкие оскорбления в отношении г-на Л.

9 марта 2006 года юристы г-на Л. потребовали от компании-заявителя удалить двадцать оскорбительных комментариев и выплатить ему компенсацию морального вреда в размере, эквивалентном 32000 евро. В тот же день комментарии были удалены, однако выплатить компенсацию компания-заявитель отказалась.

13 апреля 2005 года г-н Л. обратился в Харьюский уездный суд (далее - уездный суд) с иском к компании-заявителю, требуя компенсации морального вреда, причиненного оскорбительными комментариями и угрозами. 25 июня 2007 года уездный суд отказал в удовлетворении требований г-на Л., однако данное решение было отменено вышестоящими судами и дело было направлено на новое рассмотрение.

27 июня 2008 года уездный суд, вновь рассмотрев дело, признал, что компания-заявитель должна быть признана лицом, опубликовавшим комментарии, и, следовательно, не может быть освобождена от ответственности на том основании, что в соответствующем разделе портала содержалось предупреждение о том, что компания-заявитель не несет ответственности за содержание комментариев. Уездный суд пришел к выводу, что политика новостного портала по удалению нежелательных комментариев не предоставляла достаточной защиты правам лиц, которых такие комментарии могли касаться. Уездный суд обязал компанию-заявителя выплатить г-ну Л. компенсацию морального вреда в размере, эквивалентном 320 евро.

Вышестоящие судебные инстанции поддержали решение уездного суда. В частности, 10 июня 2009 года Верховный суд, признавая, что компания-заявитель несет ответственность за комментарии пользователей, отметил, что оператор новостного интернет-портала экономически заинтересован в росте количества комментариев на портале, поскольку от этого зависит его доход от рекламы. Кроме того, администрация портала - в отличие от пользователей - сохраняла контроль за комментариями после того, как они были опубликованы, и имела возможность их удалить. Верховный суд сделал вывод о том, что компания-заявитель в нарушение своей обязанности не нарушать права третьих лиц не предотвратила публикацию явно незаконных комментариев и не удалила их с портала по собственной инициативе.

 

2. Суть жалобы и процедура в Европейском суде

 

В жалобе, поданной в Европейский суд по правам человека (далее - Европейский суд; Суд) 4 декабря 2009 года, компания-заявитель утверждала, что привлечение к ответственности за комментарии, размещенные пользователями на принадлежащем ей интернет-портале, является нарушением права на свободное распространение информации, закрепленного в статье 10 Конвенции.

10 октября 2013 года Палата Европейского суда, состоящая из семи судей Первой секции, единогласно признала жалобу приемлемой и постановила, что положения статьи 10 Конвенции не были нарушены.

17 февраля 2014 года был удовлетворен запрос компании-заявителя о передаче дела для нового рассмотрения в Большую Палату Европейского суда.

16 июля 2015 года Большая Палата пятнадцатью голосами к двум также постановила, что нарушение статьи 10 Конвенции отсутствовало в данном деле.

 

3. Постановление Палаты Европейского суда

 

Перед тем как обратиться к содержанию Постановления Большой Палаты Европейского суда, кратко напомним <2> о содержании Постановления Палаты по тому же делу. Палата Европейского суда признала, что вмешательство в право компании-заявителя, выразившееся в привлечении к ответственности за причинение морального вреда, было осуществлено "на основании закона", а законодательные положения, на которые ссылались эстонские суды, отвечали требованию "правовой определенности" и представляли собой достаточную правовую базу для принятых судебных актов. Палата пришла к выводу о том, что вмешательство преследовало "правомерную цель", а именно защиту прав и репутации третьих лиц, и было "необходимым в демократическом обществе". В отношении последнего Палата поддержала выводы национальных судов о том, что меры, принятые компанией-заявителем для того, чтобы избежать причинения вреда репутации третьих лиц, были недостаточными. Палата, вслед за национальными судами, придала значение тому, что компания-заявитель была финансово заинтересована в количестве комментариев на своем интернет-портале. В заключение Палата отметила, что сумму, которую национальные суды обязали компанию-заявителя выплатить г-ну Л. (эквивалент 320 евро), нельзя признать непропорциональной, особенно с учетом того, что заявитель являлся владельцем одного из крупнейших интернет-порталов в Эстонии.

--------------------------------

<2> Подробнее см.: Сучкова М. "Делфи АС (Delfi AS) против Эстонии": ответственность новостного интернет-портала за комментарии пользователей. Постановление Европейского суда по правам человека от 10 октября 2013 года // Международное правосудие. 2013. N 4 (8). С. 40 - 47.

 

4. Доводы участников разбирательства в Большой Палате

 

С тем чтобы составить комплексное представление о проблематике, которую дело Делфи поставило перед Большой Палатой Европейского суда, представляется необходимым привести позиции сторон разбирательства, а также организаций, направивших в Европейский суд свои комментарии на правах третьих сторон <3>.

--------------------------------

<3> Конвенция о защите прав человека и основных свобод. ETS N 005. Рим, 4 ноября 1950 года (статья 36 (2)).

 

В рамках рассмотрения дела Большой Палатой компания-заявитель настаивала на том, что она не обладает статусом лица, опубликовавшего спорные комментарии, поскольку интернет-портал лишь предоставил техническую возможность для такой публикации. Ссылаясь на такую ограниченную и пассивную роль портала, компания-заявитель указывала, что, согласно международному праву, к ней должны применяться нормы об ограничении обязательств по мониторингу контента, размещаемого третьими лицами. Соответственно, компания-заявитель полагала, что привлечение к ответственности не было основано на законе.

Кроме того, компания-заявитель утверждала, что стандарт, установленный в Постановлении Палаты, на практике может привести к неоправданному ограничению свободной дискуссии в Интернете по общественно важным вопросам. Так, опасаясь привлечения к ответственности, интернет-площадки будут вынуждены либо ввести жесткий контроль за содержанием комментариев, либо вовсе отказаться от предоставления пользователям возможности для комментирования. По мнению заявителя, подход, избранный Палатой, приведет к возникновению у интернет-порталов обязательства по осуществлению цензуры, что несовместимо с принципом свободного распространения информации. При этом для защиты прав третьих лиц вполне достаточно системы удаления комментариев по требованию, которая уже существовала на интернет-портале, а также возможности обратиться с иском о защите репутации к авторам комментариев, которая предусмотрена национальным законодательством.

Государство-ответчик отмечало, что национальные суды подробно рассмотрели вопрос о том, была ли роль портала при опубликовании комментариев пассивной, или же портал должен рассматриваться как лицо, опубликовавшее комментарии, и пришли к обоснованному выводу о том, что нормы об ограничении ответственности, на которые ссылался портал, не применимы в данном деле. Эстонские власти подчеркивали, что новостной портал устроен таким образом, чтобы привлекать комментарии пользователей, поскольку это выгодно компании-заявителю. Особый акцент государство-ответчик делало на том, что новостной портал разрешал публиковать анонимные комментарии от незарегистрированных пользователей и, как только комментарий был опубликован, возможность по его изменению или удалению существовала только у самого портала, но не у пользователей. Государство-ответчик не усмотрело какого-либо негативного влияния подхода, избранного Палатой, ни на свободу слова в Интернете, ни на деятельность компании-заявителя, и утверждало, что привлечение заявителя к ответственности было пропорциональным и необходимым для защиты прав третьих лиц.

Комментарии по существу дела в Большую Палату также представили ряд неправительственных организаций и ассоциаций, специализирующихся, в частности, на вопросах свободы слова в Интернете и регулировании средств массовой информации <4>. Они указали, что новостные веб-сайты (такие, как портал компании-заявителя) должны нести ответственность за материалы и статьи, которые они публикуют, но не за содержание комментариев пользователей в случае, если сайт не вносил в них изменений. Организации ссылались на национальное законодательство и международные нормы, согласно которым государства не могут требовать, чтобы веб-сайты, предоставляющие возможность для размещения контента третьими лицами, осуществляли мониторинг такого контента. Они отмечали, что система удаления комментариев по запросу является оптимальным способом регулирования свободы слова в Интернете, не налагающим чрезмерных ограничений на свободную дискуссию по общественно важным вопросам и позволяющим распределить ответственность между пользователями и интернет-порталами.

--------------------------------

<4> Helsinki Foundation for Human Rights; Article 19; Access; Media Legal Defence Initiative; European Digital Media Association, Computer and Communications Industry Association, European Internet Services Providers Associations.

 

5. Постановление Большой Палаты Европейского суда

 

В деле "Делфи АС против Эстонии" перед Большой Палатой был поставлен вопрос о том, может ли интернет-портал нести ответственность за комментарии, размещенные при помощи его сервиса третьими лицами. Ответ на этот вопрос предполагал установление объема и пределов обязанностей таких интернет-порталов в отношении размещенного ими "чужого" контента. В более широком смысле в данном деле Большой Палате предстояло определить подход Европейского суда к нахождению баланса между правом на защиту частной жизни и репутации от незаконных высказываний в Интернете и правом на свободное распространение информации и общественную дискуссию онлайн.

Предваряя свой анализ, Большая Палата сочла необходимым обозначить контекст, в котором принимается постановление. В первую очередь, Большая Палата отметила, что нельзя не признавать различия и, соответственно, необходимости различного правового регулирования традиционных СМИ и интернет-СМИ, подкрепив это утверждение применимыми международно-правовыми стандартами <5>. Кроме того, Большая Палата указала на две особенности данного дела, которые необходимо учитывать при применении изложенных в Постановлении выводов в других делах. Во-первых, в данном деле речь шла о размещении комментариев на новостном портале, который осуществляет свою деятельность на коммерческой и профессиональной основе и экономически заинтересован в увеличении количества комментариев пользователей. Большая Палата прямо указала, что выводы, содержащиеся в Постановлении, применимы именно в указанном контексте и не касаются дискуссий в социальных сетях, на форумах и в блогах. Вторая важная особенность данного дела заключается в характере спорных комментариев. Портал был привлечен к ответственности в связи с непринятием должных мер в отношении явно незаконных комментариев, возбуждающих вражду и призывающих к насилию ("язык вражды") и, соответственно, не пользующихся защитой статьи 10 Конвенции. Большая Палата особо отметила, что не требовалось какой-либо специальной экспертизы или познаний, чтобы установить, что спорные комментарии явно противоречат закону.

--------------------------------

<5> См.: European Court of Human Rights [Grand Chamber]. Delfi AS v. Estonia. Application N 64569/09. Judgment of 16 June 2015. § 50 - 57.

 

Далее Большая Палата применила трехчастный тест, являющийся обычной методологией в делах по статье 10 Конвенции, и проанализировала, было ли вмешательство в право компании-заявителя "основано на законе", преследовало ли оно "правомерную цель" и было ли оно "необходимым в демократическом обществе".

По вопросу "законности" вмешательства Большая Палата отметила, что несогласие между сторонами в этом вопросе сводится к тому, какая квалификация должна быть дана статусу компании-заявителя согласно национальному праву: является ли она лицом, опубликовавшим/распространившим спорные комментарии, или же она лишь предоставила для этого площадку, ограничившись пассивной и технической ролью. В этом отношении Большая Палата подтвердила позицию Палаты о том, что толкование и применение законодательства является задачей национальных судов и Европейский суд не должен подменять собой национальную судебную систему. Оценивая, было ли вмешательство в право, гарантированное статьей 10 Конвенции, "законным", Европейский суд пришел к выводу, что национальное законодательство содержало достаточную правовую базу, исходя из которой оператор новостного онлайн-портала мог предвидеть, что размещение явно незаконных комментариев третьих лиц на портале может повлечь ответственность оператора. Таким образом, Большая Палата сделала вывод о том, что законодательство, на основании которого компания-заявитель была привлечена к ответственности, отвечало требованию "предсказуемости".

В отношении того, преследовало ли вмешательство в права заявителя "правомерную цель", стороны не спорили и согласились, что оно было осуществлено для защиты прав и репутации третьих лиц.

Рассматривая вопрос о том, было ли вмешательство в права заявителя "необходимым в демократическом обществе", Большая Палата отметила, что задачей Европейского суда в этом отношении является проверка того, был ли национальными властями соблюден справедливый баланс между правом портала на распространение информации и защитой прав и репутации третьих лиц. Большая Палата подчеркнула, что в делах, касающихся конфликта двух частных интересов, Европейский суд может пересмотреть выводы национальных судов лишь при наличии веских оснований для такого пересмотра. Иными словами, Европейский суд полагает, что в случае конфликта частных интересов национальные суды обладают широкой свободой усмотрения.

Как и в Постановлении Палаты, в Постановлении Большой Палаты проанализирован ряд факторов, имеющих значение для оценки того, соответствовали ли выводы национальных судов гарантиям статьи 10 Конвенции.

Рассматривая контекст, в котором были сделаны комментарии, Большая Палата согласилась с выводами национальных судов о том, что роль портала в опубликовании спорных комментариев не была пассивной и не ограничивалась лишь предоставлением пользователям технической возможности для комментирования. Большая Палата придала большое значение тому, что компания-заявитель являлась оператором крупного коммерческого новостного портала и комментарии были сделаны именно под новостной заметкой. При этом Большая Палата отметила доводы национальных судов о том, что от количества комментариев зависела прибыль компании-заявителя, соответственно, новостной портал приглашал пользователей к тому, чтобы оставлять комментарии. Кроме того, хотя компания-заявитель и не была автором комментариев, она в значительной степени осуществляла контроль за разделом портала, в котором пользователи оставляли комментарии (в частности, путем установления правил комментирования и удаления комментариев, нарушающих правила). Пользователи же, напротив, теряли контроль за своими комментариями, как только они размещались на сайте, - только у администраторов портала была техническая возможность удалить или внести изменения в комментарий.

Оценивая возможность альтернативных способов защиты прав третьих лиц, а именно привлечения к ответственности самих авторов анонимных комментариев, Большая Палата указала, что, хотя возможность участвовать в дискуссиях в Интернете на условиях анонимности и является важной ценностью, должен соблюдаться баланс между обеспечением анонимности и защитой других прав и интересов. В данном деле Большая Палата отметила, что предусмотренные национальным законодательством процедуры по установлению личности анонимных комментаторов не всегда приводят к результату. При этом сама компания-заявитель не создала действенных инструментов для того, чтобы лицо, пострадавшее от "языка вражды" в комментариях на портале, могло бы установить авторов комментариев и защитить свои права. Таким образом, Большая Палата сочла, что выводы национальных судов в этом отношении были в достаточной степени обоснованными.

Переходя к оценке мер, принятых компанией-заявителем для защиты прав третьих лиц от незаконных комментариев, Большая Палата указала, что из постановления Верховного Суда Эстонии не ясно, была ли, согласно национальному законодательству, у портала обязанность предотвратить публикацию явно незаконных комментариев, или же администраторам портала достаточно было незамедлительно удалить спорные комментарии непосредственно после их публикации, чтобы портал не был привлечен к ответственности. Большая Палата избрала вторую интерпретацию постановления Верховного Суда Эстонии и указала, что, учитывая выводы о подконтрольности раздела для комментариев администрации портала, обязанность по незамедлительному (после публикации) удалению комментариев, содержащих язык вражды и призывы к насилию, сама по себе не является непропорциональным вмешательством в право, гарантированное статьей 10 Конвенции. Большая Палата проанализировала механизмы, существовавшие на портале, для выявления и удаления комментариев, содержащих "язык вражды", и согласилась с национальными судами в том, что принятых порталом мер было недостаточно, чтобы защитить права третьих лиц. При оценке баланса интересов важную роль сыграло соображение о том, что возможности, существующие у потенциальной жертвы языка вражды в комментариях для мониторинга контента и защиты своих прав, несоизмеримо меньше возможностей крупного коммерческого новостного портала по обнаружению и своевременному удалению таких комментариев.

Оценивая последствия оспариваемых судебных решений для компании-заявителя, Европейский суд отметил, что размер компенсации морального вреда, который компания должна была выплатить пострадавшему (эквивалент 320 евро), не может быть признан несоразмерным тяжести нарушения. При этом после вынесения постановления Палаты новостной портал по-прежнему остался одним из крупнейших в Эстонии и не был вынужден изменить свою деятельность. Так, анонимные комментарии по-прежнему составляют большинство комментариев, которые публикуются на портале, а оператор портала организовывает оперативную постмодерацию комментариев.

Учитывая изложенное, Большая Палата большинством голосов пришла к выводу об отсутствии нарушения статьи 10 Конвенции в отношении Делфи АС.

 

6. Особые мнения

 

Семь судей Большой Палаты выступили с особыми мнениями, причем двое из судей не согласились с выводом большинства об отсутствии нарушения статьи 10 Конвенции.

Судьи Раймонди, Каракаш, де Гаетано и Кйолбро поддержали Постановление Большой Палаты. В своем особом мнении они отметили, что Большая Палата предпочла в постановлении не останавливаться на вопросе о том, соответствует ли Конвенции вторая возможная интерпретация постановления Верховного Суда Эстонии (см. выше), исходя из которой национальное право предусматривает обязанность не удалить, а предотвратить размещение на портале комментариев, содержащих язык вражды. По мнению судей, такая интерпретация национального права представляла бы собой чрезмерное ограничение права, гарантированного статьей 10 Конвенции, поскольку обязывала бы интернет-портал осуществлять премодерацию каждого комментария. Кроме того, судьи сочли, что Большая Палата могла бы воспользоваться возможностью и более четко изложить в данном деле общие принципы, которые должны применяться в последующих делах об ответственности за контент, созданный третьими лицами. По мнению судей, авторов особого мнения, государства вправе привлекать к ответственности новостные порталы - такие как Делфи - за явно незаконные комментарии (оскорбления, угрозы и язык вражды), размещенные пользователями портала, в тех случаях, когда порталу было известно или должно было стать известно об их размещении. Кроме того, ответственность может наступать в случаях, когда администрация портала не предпринимает своевременных действий после того, как она была уведомлена о публикации таких комментариев.

Судья Зупанчич, также согласившийся с постановлением большинства, в своем особом мнении изложил соображения исторического и этического характера в отношении конфликта права на частную жизнь и свободы прессы и указал, что, по его мнению, публикация на интернет-порталах и в других средствах массовой информации анонимных комментариев недопустима. Коммерческие интернет-порталы, предоставляющие техническую возможность для публикации агрессивных форм диффамации ради собственной выгоды, не могут, по мнению судьи, быть освобождены от ответственности. Напротив, г-н Зупанчич счел, что сумма компенсации морального вреда, назначенная в настоящем деле, была явно несоразмерна причиненному ущербу.

Судьи Шайо и Цоцория не согласились с выводом большинства. Они отметили, что позиция, занятая Большой Палатой, может быть рассмотрена как "приглашение к самоцензуре" и будет иметь крайне негативные последствия для свободы слова онлайн. Судьи согласились с аргументом заявителя о том, что интернет-порталы, чтобы минимизировать риск привлечения к ответственности, будут вынуждены осуществлять мониторинг всех комментариев или вовсе закрыть возможность для комментирования. При этом само по себе осуществление мониторинга комментариев до публикации, по мнению судей, приводит к чрезмерно жесткой цензуре, ограничению процессуальных гарантий (поскольку меры принимаются вне контекста судебного процесса) и смещению бремени ответственности за ограничение свободы слова на интернет-порталы, которые будут руководствоваться не целью поддержать и развить свободную дискуссию, а необходимостью обезопасить себя от ответственности за контент, создаваемый комментаторами.

Судьи полагали, что Большая Палата уделила недостаточное внимание правовому регулированию интернет-коммуникации в других странах Совета Европы и иных демократических государствах, в которых привлечение к ответственности возможно лишь в том случае, если порталу было непосредственно известно о публикации явно незаконных комментариев, а права третьих лиц защищаются при помощи системы удаления комментариев по запросу. Эстонский подход к регулированию данного вопроса, как указали судьи, достаточно уникален.

Проведя полный анализ обстоятельств дела, судьи пришли к выводу о том, что права компании-заявителя, гарантированные статьей 10 Конвенции, были нарушены. Так, они не согласились с выводом Большой Палаты о том, что применимое законодательство - как национальное право Эстонии, так и нормы Европейского союза - отвечало требованию "предсказуемости" в отношении регулирования ответственности интернет-портала за комментарии пользователей. Кроме того, они сочли, что эстонские суды не привели веских и достаточных причин для такого серьезного вмешательства в право компании-заявителя и не взвесили должным образом конфликтующие интересы в данной ситуации. Так, по мнению судей, само по себе наличие экономического интереса в увеличении количества комментариев и характер контроля, который администраторы портала осуществляли за комментариями после их публикации, не оправдывают применения к интернет-порталу такого же стандарта ответственности, что и к традиционным средствам массовой информации. Кроме того, эстонские суды не дали оценку ряду факторов, которые имеют большое значение для установления справедливого баланса между конфликтующими интересами в данном деле, а именно вкладу интернет-портала в развитие дискуссии по общественно важным вопросам (в том числе путем предоставления возможности для комментирования), а также особой роли прессы в демократическом обществе. Заключив, что национальные суды не привели достаточных доводов для обоснования вмешательства и не дали должной оценки вопросу баланса между конфликтующими интересами, судьи указали, что в такой ситуации Европейский суд должен был признать нарушение статьи 10 Конвенции.

 

7. Заключение

 

Комментируемое Постановление имеет большое значение для развития практики Европейского суда по вопросу свободы слова в Интернете. Впервые Судом был разрешен вопрос об ответственности онлайн-СМИ за "чужой" контент. Хотя, как указывают судьи Раймонди, Каракаш, де Гаетано и Кйолбро, Большая Палата предпочла не формулировать общий стандарт, применимый в таких делах, а разрешить дело исключительно на основании его фактических обстоятельств, некоторые общие выводы об объеме и пределах ответственности новостных интернет-порталов за комментарии пользователей все же возможно сделать.

В первую очередь из Постановления очевидно, что при определенных условиях возложение ответственности за "чужой" контент может не противоречить праву интернет-портала на свободное распространение информации. При этом большое значение будет иметь характер и содержание спорных комментариев. В данном деле тот факт, что хотя бы некоторые из комментариев содержали язык вражды, то есть высказывания, не подпадающие под защиту Конвенции, был для Европейского суда одним из важных факторов при анализе.

В отношении объема обязанностей интернет-порталов из Постановления следует, что системы удаления комментариев по запросу и автоматического удаления комментариев, содержащих ненормативную лексику, может оказаться недостаточно для того, чтобы освободить портал от ответственности за пользовательский контент. При этом из Постановления не следует, что интернет-порталы должны вводить премодерацию комментариев. Этот вопрос остался за рамками анализа. Кроме того, шесть судей из числа тех, кто выступил с особыми мнениями, отметили, что такой подход противоречил бы статье 10 Конвенции.

В заключение необходимо отметить, что Постановление по делу "Делфи АС против Эстонии" не касается каких-либо иных ситуаций, кроме комментариев на коммерческих новостных порталах, и, соответственно, изложенные в нем выводы не являются непосредственно применимыми в отношении комментариев в социальных сетях, блогах и иных площадках, а также в отношении иного пользовательского контента.

 

 

ОТДЕЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ В ИССЛЕДОВАНИИ ПРОБЛЕМЫ ПРОТИВОПРАВНЫХ ДЕЙСТВИЙ, СВЯЗАННЫХ С УСЫНОВЛЕНИЕМ, В РАКУРСЕ ПРАКТИКИ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

В статье рассматриваются наиболее значимые правовые вопросы, касающиеся процедуры усыновления, в контексте решений Европейского суда по правам человека, направленных на устранение негативных последствий правонарушений в этой сфере. Сделан вывод о том, что правовые позиции ЕСПЧ не столько направлены на формирование явных тенденций правоприменения, сколько выполняют компенсаторную функцию, выявляя пробелы в национальном правовом регулировании института усыновления.

 

Ключевые слова: противоправные действия, связанные с усыновлением, Европейский суд по правам человека, уполномоченные органы по усыновлению, опеке и попечительству, Конвенция о защите прав человека и основных свобод, Конвенция о правах ребенка, отмена усыновления.

 

Several aspects in study of the issue of wrongful acts connected to adoption in view of the practice of the European Court of Human Rights

Отдельные аспекты в исследовании проблемы противоправных действий, связанных с усыновлением, в ракурсе практики Европейского суда по правам человека

 

In article the most significant legal questions concerning adoption procedure in the context of the decisions of the European Court of Human Rights directed on elimination of negative consequences of offenses in this sphere are considered. The conclusion that legal positions of ECtHR aren't so much directed on formation of obvious tendencies of right application is drawn, how many carry out compensatory function, revealing omissions and gaps in national legal regulation of adoption.

 

Key words: the illegal actions connected with adoption, the European Court of Human Rights, authorized bodies on adoption, guardianship, the Convention on protection of human rights and fundamental freedoms, the Convention on the Rights of the Child, adoption cancellation.

 

Анализ практики ЕСПЧ показывает, что международный судебный орган сформировал основные подходы к разрешению вопросов, обусловленных существованием столь сложного по своей правовой природе, структуре и содержанию правового института, как усыновление, и по оценке действий субъектов усыновления. В поле зрения ЕСПЧ оказались споры в связи с совершением противоправных действий участниками процесса усыновления и их надлежащей квалификацией, не нашедшие должного разрешения на уровне национального судопроизводства.

Определенный интерес представляют решения Европейского суда по правам человека по наиболее значимым правовым вопросам, касающимся процедуры усыновления, устранения негативных последствий правонарушений в этой сфере, с точки зрения выработки правовых рекомендаций странам - участницам ЕС.

Актуальной для российской действительности является судебная позиция, отраженная в Постановлении ЕСПЧ от 17 июля 2012 года <1>, напрямую с усыновлением не связанная, но вместе с тем затрагивающая проблемы противоправных действий уполномоченных органов по усыновлению, опеке и попечительству, эффективности судопроизводства при решении вопроса о воспитании детей и передачи их под опеку в силу экстраординарных оснований.

--------------------------------

<1> Постановление ЕСПЧ от 17.07.2012 по делу "M.D. и другие (M.D. and Others vs. Malta) против Мальты" (жалоба N 64791/10). URL: www.consultant.ru.

 

Предметом судебного разбирательства явилось обращение заявителей, один из которых - мать двоих несовершеннолетних детей. В отношении ее и ее сожителя было возбуждено уголовное дело по факту жестокости по отношению к детям и уклонения от их воспитания, а по результатам проверки социальных служб в 2005 году решением компетентного органа дети были переданы под опеку в специализированное учреждение <2>. Впоследствии заявитель была осуждена, что повлекло автоматическое лишение ее родительских прав бессрочно.

--------------------------------

<2> Контакт с детьми был разрешен под надзором, установлено совместное времяпрепровождение матери и детей в выходные и праздничные дни.

 

Судом установлено, что по делу государством-ответчиком допущено нарушение ст. 6 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, ввиду отсутствия у заявителей доступа к суду для оспаривания решения компетентного органа (социальной службы) о передаче детей под опеку; не обеспечена возможность обжалования решения в суде, поскольку в письменной форме оно не публиковалось. Отмечено, что именно суды осуществляют надзор за административными действиями, выступая гарантом свободы от произвола <3>.

--------------------------------

<3> Судом разъяснено, что лишение родительских прав является исключительной и оправданной мерой лишь в той степени, в какой она отвечает наилучшим интересам ребенка. Кроме того, автоматическое применение меры, не подлежащее проверке национальными судами, при невыясненных обстоятельствах (отвечает ли данная мера наилучшим интересам ребенка, или изменились ли обстоятельства обвиняемого), является спорным. Лишение родительских прав носит постоянный характер до достижения ребенком совершеннолетия. Судом указано на несоблюдение справедливого баланса интересов детей, заявительницы, являющейся их матерью, и общества в целом в условиях автоматического применения меры, усугубленное отсутствием доступа к суду для обжалования лишения родительских прав в будущем. См.: Постановление ЕСПЧ от 17.07.2012 по жалобе N 64791/10.

 

Рекомендации ЕСПЧ показательны для государств, обеспечивающих демократические принципы соблюдения приоритета прав и свобод человека, имеют значение для развития прецедентной практики в целом. Подобные юридические рекомендации направлены на совершенствование процедур, предусматривающих оправданность сохранения родителю такой меры, как лишение родительских прав, независимым и беспристрастным судом и обеспечение эффективной возможности доступа к суду лиц, затронутых решением о передаче дела под опеку.

Широкий резонанс среди российской общественности и юридического сообщества вызвало дело Агеевых, получившее дальнейшее развитие в Постановлении Европейского суда по делу "Агеевы против России" <4>.

--------------------------------

<4> ECtHR. Ageevy vs. Russia. Application N 7075/10. Judgment of 18 April 2013.

 

Суд пришел к итоговому выводу о необходимости детального изучения дел, всестороннего изучения обстоятельств и тщательного подхода со стороны национальных судов при принятии решения о прекращении семейных отношений между родителями и детьми. Некая модель судопроизводства подразумевает не только то, чтобы принимать точку зрения одной из сторон, но и активно участвовать в оценке обстоятельств дела в условиях динамики развития событий. А первостепенной задачей государственных органов власти России (органов опеки и попечительства), осуществляющих изъятие детей из семьи по различным основаниям, является необходимость соблюдения интересов ребенка.

Ключевым вопросом в деле являлось выяснение обстоятельств соблюдения интересов ребенка в результате отмены усыновления детей Агеевыми. Суд пришел к выводу об обоснованности отмены усыновления и соответствии данной меры интересам детей также в силу беспечного отношения Агеевых к здоровью и безопасности детей и стойкой тенденции к самолечению детей, создающих угрозу для их жизни и здоровья.

Суд, удовлетворяя иск в полном объеме исковых требований, мотивировал свое решение как отвечающее интересам детей, исходя из возможности их устройства в будущем в семью, которая будет должным образом о них заботиться и создавать им безопасные условия для проживания и развития, а также заботиться об их здоровье и развитии надлежащим образом <5>.

--------------------------------

<5> Решение Преображенского районного суда г. Москвы от 17 июня 2009 года по гражданскому делу N 2-2181.09.

 

Напротив, Европейский суд рассматривает передачу ребенка под опеку в качестве временной меры, основной целью которой должно быть воссоединение родителей и ребенка. Вместе с тем проблема воссоединения детей и родителей решением Преображенского суда не учтена. В качестве цели отмены усыновления Агеевыми определена вероятность обретения детьми семьи с другими родителями, которые будут должным образом о них заботиться.

Отмена усыновления по семейному законодательству России носит необратимый характер, восстановление усыновления не презюмируется, вследствие чего решение суда имело последствия полного прекращения семейных отношений между родителями и детьми.

Разбираясь в особенностях данного спора, Европейский суд, руководствуясь правом суда, специальным образом указал на исключительные случаи принятия подобных решений, тем самым допуская потенциальную возможность отмены усыновления, если это оправдано необходимостью соблюдения доминирующих интересов ребенка. Однако принятое решение следует оценивать, учитывая обстоятельства, известные суду в момент принятия решения, а не ретроспективно <6>.

--------------------------------

<6> ЕСПЧ счел неполно выясненными обстоятельства, явившиеся основанием для отмены усыновления: отсутствие должного контроля со стороны родителей за здоровьем детей и наличие повреждений на теле несовершеннолетнего ребенка. В этой связи ЕСПЧ усомнился в достаточности оснований для отмены усыновления, влекущих отмену усыновления и полное прекращение общения между заявителями и их детьми, равно как указание суда на необъективный поверхностный подход, допущенный Преображенским судом г. Москвы, в оценке обеспечения должного ухода за здоровьем детей.

 

Таким образом, у Суда возникли серьезные сомнения в том, что национальные суды правильно установили причинно-следственную связь между действиями или бездействием родителей и состоянием здоровья детей после изъятия их из семьи без привлечения соответствующих специалистов.

Учитывая обстоятельства дела, подозрение в насилии над детьми со стороны родителей могло оправдать временное изъятие обоих детей из семьи, а также дальнейшее ограничение контакта между ними. Однако само по себе такое подозрение без других веских причин, с точки зрения Суда, не может быть достаточным оправданием отмены усыновления. Решение не содержало оценки уже сложившихся семейных уз между заявителями и их детьми и не принимало во внимание ущерб эмоциональному спокойствию и психологическому состоянию каждого из детей, который мог бы быть нанесен разрывом этих уз. Анализ событий, сделанный внутренними судами, является в значительной мере неполным. Решение об отмене усыновления должно было быть надлежащим образом обосновано в свете имевшихся на тот момент обстоятельств, то есть без учета еще не произошедших событий. Что касается возбуждения уголовного дела в отношении заявителей, то оно само по себе не является оправданием отмены усыновления в силу изменения фактических обстоятельств - оправдание по уголовному делу первого заявителя и осуждение второго заявителя только по одному эпизоду.

В свете вышеизложенного Европейский суд указал на недостаточную обоснованность избранной меры отмены усыновления как не соответствующей интересам ребенка.

Установив целый ряд нарушений ст. 8 Конвенции, Суд признал отмену усыновления безосновательной и обязал Россию пересмотреть данное решение <7>.

--------------------------------

<7> Кроме того, Суд счел нарушением Конвенции действия российских властей, которые повлекли за собой широкую огласку и появление ложных выводов о деле Агеевых в прессе.

 

Таким образом, "дело Агеевых" приобрело политико-правовое значение, а подробный разбор информативного материала, тщательное изучение обстоятельств и глубокое понимание вопросов, поднятых ЕСПЧ, стало поворотным шагом Российского государства по совершенствованию механизма отмены усыновления в России <8>.

--------------------------------

<8> В настоящее время в Государственную Думу Федерального Собрания РФ внесен проект Федерального закона "О внесении изменений в Семейный кодекс Российской Федерации в части восстановления усыновителей в родительских правах" N 390257-6, на который дано Заключение Правового управления и Официальный отзыв Правительства Российской Федерации (Комитет Государственной Думы по вопросам семьи, женщин и детей).

 

О возможности воссоединения Агеевых с детьми в свете вышеназванного Постановления ЕСПЧ выступил уполномоченный при Президенте РФ по правам ребенка П.А. Астахов <9>.

--------------------------------

<9> См.: Павел Астахов: Агеевы должны доказать свое желание и намерение воспитывать детей.

 

Федеральный закон от 28 декабря 2012 г. N 272-ФЗ "О мерах воздействия на лиц, причастных к нарушениям основополагающих прав и свобод человека, прав и свобод граждан Российской Федерации" вскрыл системные проблемы, вызванные ненадлежащей реакцией государств на противоправные действия субъектов усыновления. Принятие "закона Димы Яковлева" стало отражением оценки положения дел в целом с системой усыновления в США и является вынужденной мерой <10>.

--------------------------------

<10> В частности, руководитель российского иностранного ведомства С. Лавров, характеризуя ужесточение нормативного регулирования запрета усыновления с иностранным элементом, делает акцент на исключительности практики международного усыновления, применяемой в рамках Конвенции ООН о правах ребенка в случаях, "когда ребенку не удается найти семью в той стране, где он родился". См. подробнее: Лавров: "Закон Димы Яковлева" отражает оценку системы усыновления в США.

 

4 ноября 2013 года ЕСПЧ коммуницировал властям Российской Федерации 23 жалобы граждан США, ссылаясь на "закон Димы Яковлева", о запрете усыновления ими российских детей, указанных в жалобах наряду с усыновителями в качестве заявителей. Страсбургский Суд в целях разрешения дела направил сторонам вопросы <11>.

--------------------------------

<11> В круг правовых вопросов, обозначенных ЕСПЧ, вошли вопросы, касающиеся стадии рассмотрения вопроса об усыновлении по каждому из дел; если решение вопроса о передаче детей в приемные семьи находилось на продвинутой стадии, охватываются ли отношения между потенциальными усыновителями и детьми понятиями "семейная жизнь" или "личная жизнь" в смысле статьи 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод. В частности, применительно к жалобам N 23890/13 и 42340/13, имела ли место "семейная жизнь" или "личная жизнь" в смысле статьи 8 Конвенции, учитывая, что потенциальные усыновители и дети встречались и между ними сложились отношения еще до начала процедуры усыновления, а применительно к жалобе N 37173/13, учитывая, что ребенок, которого хотели усыновить потенциальные приемные родители, является родным братом уже усыновленной ими девочки, затронут вопрос об особенностях применения к заявителям запрета на усыновление, введенного Федеральным законом N 272-ФЗ, если процедура усыновления запущена до вступления его в силу.

 

Заслуживает внимание позиция детского омбудсмена П. Астахова, полагающего, что оценка действующего законодательства других стран не является юрисдикцией Европейского суда по правам человека, в компетенцию которого входит рассмотрение дел о нарушениях Конвенции о правах человека <12>.

--------------------------------

<12> С позиции уполномоченного при Президенте РФ по правам ребенка недопустимо использование гражданами США Европейского суда для выяснения конфиденциальной информации ограниченного доступа о маленьких гражданах РФ. В России был принят Закон, меняющий историю российского усыновления и запрещающий усыновление гражданами США. Основная задача ЕСПЧ - не выяснять судьбу детей, которые не были отправлены на усыновление в США из-за вступления в силу "закона Димы Яковлева", а определить, имеет ли право организация или посторонний человек вопреки нашему законодательству получить ребенка, получить информацию о месте жительства ребенка, сведения о его статусе усыновленного и о том, что с ним происходит. См.: Интервью с Павлом Астаховым 29 ноября 2013 г. "Мы не должны отчитываться ни перед ЕСПЧ, ни перед Госдепом".

 

В Постановлении Европейского суда по правам человека от 22 июня 2004 г. по делу Пинии и Бертани, Манера и Атрипальди против Румынии (N 78028/01 и 78030/01) <13> обращено внимание на правонарушение, выразившееся в действиях администрации частного детского дома по неисполнению судебного акта об удочерении <14>. Европейский суд усмотрел нарушение п. 1 ст. 6 Конвенции, мотивируя принятое решение тем, что, хотя решения судов об удочерении вступили в законную силу и не подлежали отмене, они исполнены не были. Вина в совершенном нарушении возлагается не на заявителя и судебных приставов-исполнителей, а на администрацию детского дома. Государство в течение более трех лет не предприняло эффективных мер для выполнения судебными приставами-исполнителями своих задач по принудительному исполнению судебных решений в отношении частного детского дома, в том числе привлечение полиции. Непринятием эффективных мер национальными властями нарушен принцип верховенства права и принцип правовой определенности. Длительное неисполнение судебных актов обернулось для заявителей необратимыми последствиями, превратив положения п. 1 ст. 6 Конвенции в никчемность.

--------------------------------

<13> Постановление Европейского суда по правам человека от 22.06.2004 по делу "Пинии и Бертани, Манера и Атрипальди против Румынии" ("Pini and Bertani, Manera and Atripaldi vs. Romania") по жалобам N 78028/01 и N 78030/01. URL: www.consultant.ru.

<14> Согласно фабуле дела каждая из двух итальянских супружеских пар получила разрешение на удочерение румынского ребенка на основании вступившего в законную силу решения суда. Девочки проживали в частном детском доме после того, как их оставили родители. Администрация детского дома обжаловала акты исполнительного производства, но жалобы отклонялись. Судебные приставы-исполнители не смогли исполнить решения судов о передаче детей в принудительном порядке. Дети обратились в суд с ходатайством об аннулировании судебных решений об их удочерении. Девочки предпочли остаться в своем детском доме. Связи между удочеренными детьми и родителями, объявленными приемными на основании законных актов удочерения, фиктивными не были. Данными актами прекращены правоотношения между удочеренными детьми, биологическими родителями и любыми другими субъектами.

 

Таким образом, правовые позиции, сформулированные ЕСПЧ, не столько отражают жизнеспособность тех или иных правовых институтов либо направлены на формирование явных тенденций правоприменения, сколько выполняют компенсаторную функцию, выявляя упущения и пробелы в национальном правовом регулировании усыновления.

 

Литература

 

1. Гайдидей Ю.М. О защите прав и свобод человека в Европейском суде по правам человека // Евразийская адвокатура. 2013. N 2 (3).

2. ЕСПЧ - инструмент давления на Россию.

3. Кравчук Н.В. Постановление Европейского суда по правам человека по делу "Агеевы против России": некоторые аспекты защиты права детей на жизнь и воспитание в семье // Международное правосудие. 2013. N 3 (7). С. 31 - 37.

4. Постановление ЕСПЧ от 22.06.2004 по делу "Пинии и Бертани, Манера и Атрипальди против Румынии" ("Pini and Bertani, Manera and Atripaldi vs. Romania") по жалобам N 78028/01 и N 78030/01.

5. Постановление ЕСПЧ от 17.07.2012 по делу "M.D. и другие (M.D. and Others vs. Malta) против Мальты" по жалобе N 64791/10.

6. Рачек И.М. Механизм защиты прав ребенка на международном, европейском и российском уровнях // Вестник Томского государственного университета. 2013. N 373.

7. Решение Преображенского районного суда г. Москвы от 17.06.2009 по гражданскому делу N 2-2181.09.

8. Скакун О.С. Актуальные вопросы реализации международных договоров Российской Федерации в сфере защиты прав ребенка: Дис. ... канд. юрид. наук. М., 2013. С. 48.

9. Смерникова А.И. Европейский суд по правам человека и Россия // Вестник Томского гос. ун-та. 2013. N 373.

10. Шершень Т.В. Значение решений Европейского суда по правам человека в защите семейных прав // Вестник Омского университета. Серия: Право. 2010. N 2 (23). С. 74 - 81.

 

 

УСЛОВИЯ ПРАВОМЕРНОСТИ ОГРАНИЧЕНИЯ ПРАВА НА ЗАЩИТУ ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ С ПОЗИЦИИ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

Условия правомерности ограничения права на защиту частной жизни с позиции Европейского суда по правам человека

 

Рассматривается вопрос о правомерности существующих в России ограничений права на частную жизнь, с учетом норм Конвенции о защите прав человека и основных свобод и постановлений Европейского суда по правам человека.

Исходя из общих принципов ограничений права на частную жизнь, установленных Европейской конвенцией и основываясь на правовых позициях Европейского суда по правам человека, автор дает расширенное истолкование указанных принципов. На этой основе в статье проведен анализ нормы российского законодательства в области регулирования оборота информации, содержащей сведения о частной жизни. Из проведенного исследования сформулированы выводы, имеющие практическое значение.

 

Ключевые слова: право на частную жизнь, свобода информации, Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод, постановления Европейского суда по правам человека.

 

Ни одно из прав и свобод человека не абсолютно, и наиболее сложной и в то же время важной для разрешения в демократическом обществе задачей является нахождение баланса между различными правами и свободами, с учетом интересов как всего общества, так и отдельных его членов.

Расширяющийся круг прав и свобод человека приводит к изменению правового статуса личности, где ранее не предусмотренные ограничения прав и свобод становятся повседневной реальностью. Это данность, с которой общество смирилось в силу появления у него новых ценностей и необходимости охраны этих ценностей с помощью права. Допуская такие ограничения, на международном уровне были выработаны правовые принципы, устанавливающие основания таких правовых ограничений - "принципы ограничения абсолютизации права".

Так, об ограничении права на защиту частной жизни пунктом 2 ст. 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Европейская конвенция) установлено следующее: "Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц" <1>.

--------------------------------

<1> Конвенция о защите прав человека и основных свобод // СЗ РФ. 2001. N 2. Ст. 163.

 

Указанные принципы ограничения абсолютизации, носящие достаточно абстрактный характер, раскрываются в толкованиях, данных Европейским судом по правам человека (далее - ЕСПЧ), что позволяет судам первичных уровней в конкретных делах разрешать вопросы о правомерности ограничения права на частную жизнь, в том числе в сети Интернет, руководствуясь общими нормативно-правовыми предписаниями европейского права, пилотными постановлениями суда.

Важно, что основания ограничения права на частную жизнь в Европейской конвенции о защите прав и основных свобод более детализированы по сравнению со Всеобщей декларацией прав человека, что, несомненно, необходимо для современного общества с его все расширяющейся властью государства над человеком, в особенности в области информационных процессов. В соответствии со статьями 12, 29 Всеобщей декларации прав человека вмешательство в частную жизнь не должно быть произвольным, ограничения должны быть установлены законом и обусловлены исключительно задачей обеспечения должного признания и уважения прав и свобод других лиц и удовлетворения справедливых требований морали, общественного порядка и общего благосостояния в демократическом обществе. Как видим, обозначение целей ограничения прав и свобод довольно расплывчатое, что чревато неограниченным усмотрением государства.

Рассмотрим существующие ограничения права на защиту частной жизни с позиции соответствия их требованиям Европейской конвенции как базового нормативно-правового акта, устанавливающего более высокие требования и позволяющие в большей степени защитить частную жизнь человека от произвольного вмешательства.

Необходимо учесть, что Пленум Верховного Суда РФ в своем Постановлении от 27 июня 2013 г. N 21 "О применении судами общей юрисдикции Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 года и Протоколов к ней" <2> специально отметил: "Правовые позиции Европейского суда по правам человека (далее - Европейский суд, Суд), которые содержатся в окончательных постановлениях Суда, принятых в отношении Российской Федерации, являются обязательными для судов.

--------------------------------

<2> Российская газета. 2013. N 145.

 

С целью эффективной защиты прав и свобод человека судами учитываются правовые позиции Европейского суда, изложенные в ставших окончательными постановлениях, которые приняты в отношении других государств - участников Конвенции... В частности, содержание прав и свобод, предусмотренных законодательством Российской Федерации, должно определяться с учетом содержания аналогичных прав и свобод, раскрываемого Европейским судом при применении Конвенции и Протоколов к ней.

При этом в силу части 3 ст. 55 Конституции РФ, положений Конвенции и Протоколов к ней любое ограничение прав и свобод человека должно быть основано на федеральном законе, преследовать социально значимую, законную цель (например, обеспечение общественной безопасности, защиту морали, нравственности, прав и законных интересов других лиц), являться необходимым в демократическом обществе (пропорциональным преследуемой социально значимой, законной цели)".

Учитывая содержание Европейской конвенции и вышеуказанного Постановления Пленума ВС РФ, применение пункта 3 ст. 55 Конституции РФ необходимо производить путем использования правового симбиоза норм Европейской конвенции и Конституции РФ с учетом правовых позиций ЕСПЧ.

Следовательно, необходимо вычленить положения права, предоставляющие наибольший уровень правовых гарантий, и на их основе установить те принципы, с помощью которых в дальнейшем будет определяться правомерность введения тех или иных ограничений права на защиту частной жизни в России, в том числе в интернет-пространстве.

Рассмотрим, как ЕСПЧ применяет ранее указанные принципы ограничения права на защиту частной жизни на примере принятых Европейским судом постановлений, что позволит более детально определить требования по соблюдению условий правомерности при введении ограничении права на частную жизнь.

В жалобе "Хмель против Российской Федерации" (Khmel v. Russian Federation, жалоба N 20383/04) <3> заявитель указывал, что без его согласия была произведена его видеосъемка во время нахождения в отделении милиции г. Североморска и на следующий день фрагменты видеозаписи транслировались по региональному телевидению. По данной жалобе ЕСПЧ постановил, что решение начальника отделения милиции пригласить телевизионные съемочные группы и разрешить им производить видеозапись изображения заявителя без всякого ограничения является вмешательством в право заявителя на уважение личной жизни, ответственность за которое несут власти Российской Федерации. Исследовав в указанном деле действия сотрудника милиции на предмет их законности, Суд указал: "Допуская, чтобы в рамках оперативно-розыскных мероприятий производилась видеосъемка, тот же Федеральный закон "Об оперативно-розыскной деятельности" прямо запрещает сотрудникам милиции распространять такую информацию без согласия заинтересованных лиц. Конституционный Суд Российской Федерации подтвердил законную силу этого запрета, указав, что собранная информация может применяться лишь для правоохранительных целей, таких как обнаружение преступления или его предотвращение и установление личности исполнителей (§ 34 настоящего Постановления). Следовательно, при отсутствии согласия заявителя показ видеозаписи по региональному телевидению был грубым нарушением российского законодательства... что касается ссылки властей Российской Федерации на Закон Российской Федерации "О средствах массовой информации", Европейский суд напоминает, что в настоящем деле рассматривается вопрос не о законности действий телевизионных компаний, а о правовых основаниях для действий милиции, которых, очевидно, нет".

--------------------------------

<3> Российская хроника Европейского суда. Специальный выпуск. 2014. N 2.

 

Далее Суд указал, что при определении правомерности действий по ограничению права на частную жизнь необходима последовательность определения законности. "Европейский суд напоминает, что в случае если доказано, что вмешательство не было предусмотрено законом, нет необходимости устанавливать, преследовало ли вмешательство "законную цель" и было ли оно "необходимо в демократическом обществе".

Аналогичные выводы Европейского суда содержатся и в Постановлении от 27 мая 2003 г. по делу "Хьюитсон против Соединенного Королевства" (Hewitson v. United Kingdom, жалоба N 50015/99) <4>. В Постановлении ЕСПЧ от 10 марта 2009 г. по делу "Быков против Российской Федерации" (Bykov v. Russian Federation, жалоба N 4378/02) <5> отмечено, что негласные действия российских властей по прослушиванию и записи разговоров заявителя оправдывались положениями Федерального закона "Об оперативно-розыскной деятельности". ЕСПЧ по делу сделал следующие выводы: "Фраза "предусмотрено законом" не только требует соответствия национальному законодательству, но также затрагивает качество закона, требуя от него соответствия принципу верховенства права... закон должен быть сформулирован в достаточно ясных выражениях, чтобы давать адекватное представление об обстоятельствах и условиях, при которых публичные органы вправе прибегнуть к таким негласным операциям".

--------------------------------

<4>

<5>

 

Суд последовательно разъяснил, что относительно прослушивания сообщений для целей полицейского расследования "закон должен быть сформулирован достаточно ясно, чтобы давать гражданам адекватное представление об обстоятельствах и условиях, при которых публичные органы вправе прибегнуть к этому тайному и потенциально опасному вмешательству в право на уважение личной жизни и корреспонденции".

В частности, для соответствия требованию "качества закона" закон, наделяющий дискреционными полномочиями, должен указать пределы такого усмотрения, хотя подробные процедуры и условия, требующие соблюдения, не обязательно должны включаться в состав материального права. Степень точности, требуемая от закона, в связи с этим зависит от конкретного объекта. Поскольку практическая реализация мер негласного контроля сообщений не подлежит контролю заинтересованных лиц или общества в целом, предоставление органам исполнительной власти или суду правовой дискреции, выражающейся в неограниченных полномочиях, противоречило бы верховенству права.

Следовательно, закон должен с достаточной ясностью указывать объем такой дискреции, передаваемой компетентным органам, и способ ее использования, чтобы обеспечить лицу адекватную защиту от произвольного вмешательства

По мнению Европейского суда, эти принципы в равной степени применимы к использованию радиопередающего устройства, которое с учетом природы и степени вмешательства фактически идентично прослушиванию телефонных разговоров.

Соответственно, с учетом толкования положений Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, данных ЕСПЧ, условия правомерности ограничения права на частную жизнь можно представить в виде следующей схемы.

 

Схема

 

Ограничения защиты права на частную жизнь

 1. Предусмотрено федеральным законом:

А) текст закона должен быть доступен для лица;

Б) лицо должно предвидеть последствия норм закона, предусматривающих ограничения права на частную жизнь;

В) ясно определена граница полномочий органов, которым предоставлена возможность ограничения права на частную жизнь, и способы их действий по ограничению права

2. Необходимо в демократическом обществе:

А) предусмотрены адекватные и эффективные гарантии против злоупотреблений введенными ограничениями;

Б) ограничения соразмерны, с учетом обстоятельств дела (условие предсказуемости не обязывает государства исчерпывающим образом перечислять конкретные правонарушения, которые могут повлечь ограничения права на частную жизнь)

3. Установлено в интересах и преследует цели национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц, защиты основ конституционного строя

 

В дальнейшем при анализе все расширяющегося объема нормативных правовых актов, принятых в Российской Федерации, предполагающих введение ограничений права на частную жизнь, целесообразно руководствоваться указанными структурированными принципами, что позволит проконтролировать соблюдения законности в действиях различных субъектов.

 

Библиография

 

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 27 июня 2013 г. N 21 "О применении судами общей юрисдикции Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 года и Протоколов к ней" // Российская газета. 2013. N 145.

Постановление Европейского суда по правам человека от 27 мая 2003 г. по делу "Хьюитсон против Соединенного Королевства" (жалоба N 50015/99).

Постановление Европейского суда по правам человека от 12 декабря 2013 г. по делу "Хмель против Российской Федерации" (жалоба N 20383/04) // Российская хроника Европейского суда. Специальный выпуск. 2014. N 2.

Дело от 10 марта 2009 г. "Быков против Российской Федерации" (жалоба N 4378/02).

 

 

ПРИСУЖДЕНИЕ КОМПЕНСАЦИИ ЗА НАРУШЕНИЕ ПРАВА НА СУДОПРОИЗВОДСТВО В РАЗУМНЫЙ СРОК В ПОРЯДКЕ АДМИНИСТРАТИВНОГО СУДОПРОИЗВОДСТВА И ПРАКТИКА ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

В статье рассматриваются отдельные вопросы соотношения действующего в Российской Федерации порядка присуждения компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок в рамках регламентации, установленной Кодексом административного судопроизводства, и сложившейся практики Европейского суда по правам человека.

 

Ключевые слова: присуждение компенсации, право на суд, право на судопроизводство, разумный срок, Европейский суд по правам человека, ЕСПЧ, Кодекс административного судопроизводства.

 

Award of indemnification for violation of the right to a trial within a reasonable time in administrative proceedings and practice of the European Court of Human Rights

Присуждение компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок в порядке административного судопроизводства и практика Европейского суда по правам человека

 

The article covers some issues concerning relations between the compensation award mechanism applied in the Russian Federation in case of breaking the right to trial within a reasonable period of time under the regulation established by the Code of administrative legal proceedings, and legal practice of the European Court of Human Rights.

 

Key words: grants of compensation, right to a court, right for a trial, reasonable time, European court of human rights, ECHR, Code of administrative legal proceedings.

 

Для современной системы процессуального права России вопросы о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок и права на исполнение судебного акта в разумный срок являются актуальными, поскольку в процессуальное законодательство Российской Федерации в недавнем прошлом были введены правила, согласно которым в случае нарушения компетентным органом государственной власти вышеуказанных прав с государства могут быть взысканы денежные суммы в качестве компенсации по инициативе "частных" участников судебного процесса и/или исполнительного производства.

Не стал исключением и Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации от 8 марта 2015 г. N 21-ФЗ (далее - КАС, КАС РФ), в главе 26 которого регламентированы правоотношения, возникающие в связи с рассмотрением компетентными судами дел о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок. Данные положения являются логичным продолжением совершенствования процессуального законодательства России, поскольку соответствующие главы, регламентирующие подобные вопросы, установлены и в ГПК (гл. 22.1), и в АПК (гл. 27.1). Указанные главы процессуальных кодексов в свою очередь были приняты во исполнение идеи законодателя, зафиксированной в Федеральном законе от 30 апреля 2010 г. N 68-ФЗ "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" (далее - Закон о компенсации), которая заключается в необходимости неукоснительного соблюдения сроков рассмотрения дел судами общей юрисдикции и арбитражными судами и сроков исполнения решений судов, в которых устанавливается необходимость выплаты денежных сумм из бюджета соответствующего уровня. В связи с появлением в российском праве нового института, введенного указанным Законом о компенсации, в последние годы появляется значительное количество научных работ по данному поводу <1>. А КАС в свою очередь логично продолжает вектор, заданный законодателем в 2010 году.

--------------------------------

<1> См., например: Артебякина Н.А. Заявители и другие заинтересованные лица по делам о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного постановления в разумный срок // Вестник Пермского университета. Юридические науки. 2012. N 1; Борисов А.Н. Комментарий к Федеральному закону от 30 апреля 2010 г. N 68-ФЗ "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" (постатейный). М.: Юстицинформ, 2011; Гущин В.З. Компенсация за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок Доровских Л.И. Рассмотрение дел о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок и права на исполнение судебного постановления в разумный срок судами общей юрисдикции // Исполнительное право. 2012. N 1; Зарубина М.Н. О некоторых вопросах отнесения производства о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок и права на исполнение судебного постановления в разумный срок к исковому виду гражданского судопроизводства // Арбитражный и гражданский процесс. 2011. N 2; Зарубина М.Н. Производство по гражданским делам о возмещении вреда, причиненного судом (судьей) вследствие осуществления правосудия: монография / под ред. С.Ф. Афанасьева. Саратов: Издательский центр "Наука", 2013; Комментарий к Арбитражному процессуальному кодексу Российской Федерации. 3-е изд. / под ред. В.В. Яркова. М., 2011; Комментарий к главе 27.1 АПК (автор - Е.Н. Кузнецов); Нечаев В.И. Сколько стоит волокита? // ЭЖ-Юрист. 2008. Декабрь; Успенский Ю.В. Проблемы определения природы компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок // Юриспруденция. 2010. N 1.

 

В главе 26 КАС указано два аспекта защиты прав в порядке административного судопроизводства - присуждение компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок и присуждение компенсации за нарушение права на исполнение судебного акта в разумный срок. Первый из этих аспектов - право на рассмотрение дела судом в разумный срок - следует рассматривать как составную часть права на справедливое судебное разбирательство, являющегося многозначным и включающего в себя значительное число элементов (ст. 6 Европейской конвенции о правах человека <2>). Кроме того, можно говорить о тесной связи права на рассмотрение дела судом в разумный срок с правом на доступ к правосудию, которое означает необходимость для государств - участников Европейской конвенции о правах человека обеспечить в национальном законодательстве соответствующие условия для справедливого судебного разбирательства. В данной связи представляют интерес Рекомендации Комитета министров Совета Европы от 14 мая 1981 г. N R(81)7 "Комитет министров государствам-членам относительно путей облегчения доступа к правосудию" <3>, где среди группы мер для принятия или усиления с целью постепенной реализации принципов, указанных в приложении к данным рекомендациям, выделяются в том числе меры, направленные на ускорение разбирательства.

--------------------------------

<2>

<3>

 

Включение в текст КАС положений о необходимости соблюдения права на рассмотрение дела судом в разумные сроки обусловлено тем обстоятельством, что признание юрисдикции Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ) вынуждает Россию обеспечивать определенные правовые стандарты, в том числе и эффективную реализацию права на справедливое судебное разбирательство. Это тем более значимо в свете критики ЕСПЧ российской правовой модели разбирательства судебных споров.

Для Российской Федерации как участницы Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод особое значение приобрело приведение процессуального законодательства в соответствие положениям п. 1 ст. 6 и п. 1 ст. 35 данной Конвенции, а также их толкованию ЕСПЧ:

- "каждый в случае спора о его гражданских правах и обязанностях... имеет право на справедливое... разбирательство дела в разумный срок..." (п. 1 ст. 6);

- "суд (ЕСПЧ) может принимать дело к рассмотрению только после того, как были исчерпаны все внутренние средства правовой защиты, как это предусмотрено нормами международного права, и в течение шести месяцев с даты вынесения национальными органами окончательного решения по делу" (п. 1 ст. 35).

В данной связи в российском процессуальном законодательстве необходимо, помимо прочего, четко определить, какие положения процессуального закона и какая правоприменительная практика будут удовлетворять требованию о судебном разбирательстве в течение "разумного срока".

Вопрос, который требует толкования в свете положений Европейской конвенции, - это определение соотношения правила о "судебном разбирательстве в течение разумного срока" (п. 3 ст. 5 Конвенции) с закрепленными в действующем российском процессуальном законодательстве задачами. В КАС эта задача сформулирована как "правильное и своевременное рассмотрение и разрешение административных дел" (п. 3 ст. 3 КАС), а также подкреплена установлением возможности требовать компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок на основании гл. 26.

Само понятие "разбирательство дела в разумный срок" исходит из практики ЕСПЧ. Одним из самых распространенных оснований для установления факта нарушения ст. 6 Конвенции является то, что продолжительность судебного разбирательства выходит за пределы "разумного срока" <4>.

--------------------------------

<4> См.: Исаева Е.В. Процессуальные сроки в гражданском и арбитражном процессе: учебно-практическое пособие.

 

Причем согласно выработанной ЕСПЧ позиции начальным моментом течения срока считается момент возбуждения гражданского дела в суде, а конечный момент связывается с исполнением принятого по делу окончательного решения. Как указал ЕСПЧ, "право на обращение в суд, закрепленное в п. 1 ст. 6 Конвенции, было бы иллюзорным, если бы внутринациональная система права договаривающегося государства допускала, чтобы окончательное обязательное решение суда оставалось бездействующим, нанося ущерб одной из сторон. Исполнение решения, вынесенного судом, должно, таким образом, рассматриваться как неотъемлемая часть "судебного разбирательства" по смыслу ст. 6 Конвенции..." (Решение ЕСПЧ от 18 июня 2002 г. "Окончательное решение по вопросу о приемлемости жалобы N 48757/99 "Валерий Филиппович Шестаков (Shestakov) против России" <5>; п. 40 решения ЕСПЧ от 19 марта 1997 г. по делу "Хорнсби (Hornsby) против Греции" <6>). В решении по делу "Бурдов против России" ЕСПЧ указывает, что "немыслимо, что пункт 1 статьи 6 Конвенции, детально описывая процессуальные гарантии сторон - справедливое, публичное и проводимое в разумный срок разбирательство, - не предусматривал бы защиты процесса исполнения судебных решений; толкование ст. 6 Конвенции исключительно в рамках обеспечения лишь права на обращение в суд и порядка судебного разбирательства, вероятнее всего, привело бы к ситуациям, не совместимым с принципом верховенства права..." (п. 34 Постановления ЕСПЧ от 7 мая 2002 г. по существу и в отношении справедливой компенсации по делу "Бурдов (Burdov) против России" (жалоба N 59498/00) <7>).

--------------------------------

<5> Журнал российского права. 2002. N 11.

<6>

<7> "Российская газета". 2002. 4 июля.

 

При толковании понятия "разумный срок" ЕСПЧ использует следующие критерии:

- сложность дела;

- последствия несоблюдения разумного срока для заявителя;

- оперативность работы внутригосударственных органов;

- собственное поведение заявителя <8>. Безусловно, данные критерии нашли свое отражение в содержании гл. 26 КАС (ч. 2 и 3 ст. 258 КАС).

--------------------------------

<8> См.: Исаева Е.В. Указ. соч.

 

Позиция ЕСПЧ относительно понятия "разумный срок" была сформирована в ряде решений данного суда, например: решение ЕСПЧ от 10 февраля 1995 г. по делу "Аллене Де Рибемон (Allenet De Ribemont) против Франции" <9>; решение ЕСПЧ от 19 марта 1997 г. по делу "Хорнсби (Hornsby) против Греции" <10>; Постановление ЕСПЧ от 7 мая 2002 г. по существу и в отношении справедливой компенсации по делу "Бурдов (Burdov) против России"; решение ЕСПЧ от 18 июня 2002 г. "Окончательное решение по вопросу о приемлемости жалобы N 48757/99 "Валерий Филиппович Шестаков (Shestakov) против России". Анализ данных решений показывает, что под "разумным сроком" разбирательства дела понимается общая продолжительность времени совершения процессуальных и иных действий с момента возбуждения судебного дела до момента исполнения принятого по нему окончательного решения. Определяемая таким образом продолжительность времени включает все существующие в конкретном государстве формы обжалования судебных актов, в том числе производство в высших судах, а также стадию их исполнения. Наличие во внутреннем процессуальном законодательстве государства - участника Европейской конвенции процессуальных сроков, определяющих временные пределы судебных разбирательств, дает однозначный ответ на вопрос, когда именно этот спор следует считать исчерпанным, а судебный акт, вынесенный по делу, окончательным и не подлежащим обжалованию.

--------------------------------

<9>

<10>

 

Согласно положениям действующего российского законодательства и сложившейся судебной практики суд, рассматривая дело о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок и принимая по нему решение, должен учитывать практику Европейского суда по правам человека. В данной связи судья должен обладать необходимой для этого информацией, следить за решениями ЕСПЧ, принимаемыми как против Российской Федерации, так и против других стран. Источники получения данной информации разнообразны - от интернет-ресурсов и существующих в России электронных справочно-информационных систем до информации, получаемой от участников административного процесса. Вызывает сожаление, что в настоящее время отсутствует официальное указание для судей, где можно получить информацию о решениях ЕСПЧ, на которые можно было бы ссылаться в решении суда по конкретному делу.

В пункте 49 Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации и Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 23 декабря 2010 г. N 30/64 "О некоторых вопросах, возникших при рассмотрении дел о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" <11> лишь указано, что при определении размера присуждаемой компенсации суду следует также учитывать практику Европейского суда по правам человека, размер сумм компенсаций вреда, присуждаемых этим судом за аналогичные нарушения. На сайте Верховного Суда Российской Федерации <12> по данному поводу содержится лишь Обзор практики рассмотрения судами общей юрисдикции дел о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок, утвержденный Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 31 августа 2011 г., где также не указаны источники получения информации о решениях ЕСПЧ.

--------------------------------

<11>

<12>

 

По данному вопросу в порядке административного судопроизводства также можно по аналогии применять информационное письмо ВАС РФ от 20 декабря 1999 г. N С1-7/СМП-1341 "Об основных положениях, применяемых Европейским судом по правам человека при защите имущественных прав и права на правосудие" <13>, которое в п. 8 указывает на такое требование к разбирательству имущественных споров в арбитражных судах, как разумность сроков судебного разбирательства. В частности, в срок разбирательства имущественного спора входит весь срок рассмотрения претензий лица, защищающего свои права как в административных, так и в судебных органах государства - члена Совета Европы, а также срок фактического исполнения решения. При этом Европейский суд, как правило, исключает из этого срока периоды, когда затягивание разбирательства происходило по инициативе частного лица (изучаются ходатайства, заявлявшиеся частным лицом, причины смены его адвоката, причины немотивированного отсутствия сторон в судебном процессе и т.д.). Неоправданные действия государственных органов (по затягиванию рассмотрения жалоб), а также судов (по отказу в приеме исковых заявлений, необъективному распределению дел, неоправданному объединению дел, смене судей, отложению и приостановлению рассмотрения и т.д.) расцениваются как факты, свидетельствующие о нарушении принципа разумности срока разбирательства имущественного спора. Европейский суд, как правило, признает, что для рассмотрения спора, вытекающего из административных правоотношений, требуется значительно меньше времени, чем для разбирательства спора гражданско-правового характера.

--------------------------------

<13> СПС "Гарант".

 

Представляется, что в случае владения арбитражным судьей английским, французским или немецким языком возможно получение информации о решениях ЕСПЧ непосредственно с официального сайта Европейского суда <14>, где, помимо прочего, имеется возможность просмотра видеозаписей с проведенных судебных заседаний и онлайн-трансляций судебных процессов. Указанное предложение следует рассматривать безотносительно к проблеме загруженности судей.

--------------------------------

<14>

 

Следует иметь в виду, что одной из целей введения в законодательство Российской Федерации возможностей получения денежной компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок является сокращение количества дел, рассматриваемых Европейским судом по правам человека, направленных против Российской Федерации (см., например, п. 2 ст. 6 Закона о компенсации). В данной связи необходимо учитывать практику ЕСПЧ, чтобы на уровне внутригосударственного регулирования и правоприменения эффективно решать вопросы защиты прав различных субъектов. Следовательно, в случае результативного действия рассматриваемого института защиты прав возможно сокращение обращений в Европейский суд по правам человека с соответствующими жалобами на задержки в рассмотрении судами Российской Федерации дел и на неэффективную систему исполнения судебных актов и актов иных органов.

 

Литература

 

1. Артебякина Н.А. Заявители и другие заинтересованные лица по делам о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного постановления в разумный срок // Вестник Пермского университета. Юридические науки. 2012. N 1.

2. Борисов А.Н. Комментарий к Федеральному закону от 30.04.2010 N 68-ФЗ "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" (постатейный). М.: Юстицинформ, 2011.

3. Гущин В.З. Компенсация за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок

4. Доровских Л.И. Рассмотрение дел о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок и права на исполнение судебного постановления в разумный срок судами общей юрисдикции // Исполнительное право. 2012. N 1.

5. Зарубина М.Н. О некоторых вопросах отнесения производства о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок и права на исполнение судебного постановления в разумный срок к исковому виду гражданского судопроизводства // Арбитражный и гражданский процесс. 2011. N 2.

6. Зарубина М.Н. Производство по гражданским делам о возмещении вреда, причиненного судом (судьей) вследствие осуществления правосудия: Монография / под ред. С.Ф. Афанасьева. Саратов: Издательский центр "Наука", 2013.

7. Исаева Е.В. Процессуальные сроки в гражданском и арбитражном процессе: учебно-практическое пособие. М.: Волтерс Клувер, 2005.

8. Комментарий к Арбитражному процессуальному кодексу Российской Федерации. 3-е изд. / под ред. В.В. Яркова. М., 2011; Комментарий к главе 27.1 АПК (автор - Е.Н. Кузнецов).

9. Нечаев В.И. Сколько стоит волокита? // ЭЖ-Юрист. 2008. Декабрь.

10. Успенский Ю.В. Проблемы определения природы компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок // Юриспруденция. 2010. N 1.

 

 

АНАЛИЗ СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА, СВЯЗАННОЙ С НАРУШЕНИЕМ СРОКОВ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО ПРОИЗВОДСТВА

 

Своевременность защиты прав и интересов участвующих в исполнительном производстве лиц является одним из важных факторов, определяющих эффективность принудительного исполнения судебных актов, актов других органов и должностных лиц. Проблема соблюдения сроков - одна из самых важных и актуальных в юриспруденции.

В статье обосновывается необходимость установления дополнительных правовых гарантий, своевременности исполнения принятых решений, наступления ответственности за нарушение сроков исполнения, а также необходимость создания эффективного механизма обеспечения с учетом опыта правоприменительной и правотворческой деятельности Европейского суда по правам человека.

 

Ключевые слова: исполнение решений суда, Европейский суд по правам человека, судебная практика, нарушение сроков.

 

Analysis of judiciary practice of the European Court of Human Rights connected to violation of terms of executive proceedings

Анализ судебной практики Европейского суда по правам человека, связанной с нарушением сроков исполнительного производства

 

Timeliness of protecting the rights and interests of the involved parties in enforcement proceedings is one of the most important factors determining the efficiency of enforcement of judicial acts and acts of other bodies and officials. The problem of compliance with the terms of one of the most important and relevant jurisprudence.

The article substantiates the need for additional legal guarantees timely execution of decisions taken, liability for violation of terms of execution, as well as the need to create an effective mechanism for taking into account the experience of law enforcement and legislative activities of the European Court of Human Rights.

 

Key words: execution of court decisions, the European Court of Human Rights, jurisprudence, violation of the terms.

 

Одним из принципов исполнительного производства является принцип своевременности совершения исполнительных действий и применения мер принудительного исполнения. Целью принципа является необходимость обеспечения стабильности и определенности правоотношений, возникающих в рамках исполнительного производства. Данный принцип предполагает избежание волокиты со стороны судебного пристава-исполнителя, соблюдение установленных сроков совершения исполнительных действий и применения мер принудительного исполнения [1].

Наличие федеральной целевой программы "Развитие судебной системы России на 2013 - 2020 годы" [2], в которой обращается внимание на тот факт, что эффективное функционирование судебной системы, приведение сторон в состояние, определенное судебным актом, невозможны без обеспечения их исполнения, свидетельствует об актуальности выбранной нами темы для написания работы. Ведь обеспечение исполнения судебных актов напрямую связано, а можно сказать, регламентируется и регулируется различными сроками, направленными на своевременное и надлежащее обеспечение исполнения судебных решений.

Многие авторы [3] в своих научных работах отмечают, что отсутствие доверия населения к судебной системе связано с длительностью и неэффективностью рассмотрения дел. В качестве главных причин выступают несвоевременность исполнения решений органов государственной власти и затягивание исполнительного производства во времени.

Программа развития судебной системы предполагает комплексное решение проблем обеспечения доступности, открытости и прозрачности правосудия, повышения доверия общества к правосудию и эффективности рассмотрения дел, обеспечения независимости судей и повышения уровня исполнения судебных актов, а также проблемы создания условий для осуществления правосудия.

Считаем правильным и целесообразным принятое решение о создании информационной системы судов и Федеральной службы судебных приставов. На наш взгляд, необходимость в электронных базах продиктована современностью, во-первых, существованием потребности в систематизации большого объема информации, во-вторых, надо признать, что для быстроты получения необходимой информации весьма значима и ее доступность, и своевременность получения интересуемых сведений.

Как известно, выполнение постановлений Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ), касающихся России, предполагает в случае необходимости обязательство со стороны государства принять меры индивидуального характера, направленные на устранение нарушений прав человека, предусмотренных Конвенцией, и последствий этих нарушений для заявителя, а также, что немаловажно и трудно, принять меры общего характера с тем, чтобы предупредить повторение подобных нарушений (п. 11 Постановления Пленума Верховного Суда РФ "О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации" от 10.10.2003 N 5) [4].

Предупреждение в дальнейшем выявленных нарушений общего характера отнюдь не легко. Одно дело - принять меры индивидуального характера в конкретном случае, другое - устранить нарушение, применить меры общего характера, выработав необходимую программу, эффективный механизм по предупреждению повторных ситуаций в целом.

Ни для кого не секрет, что выработка общих мер по предотвращению повторных правонарушений требуется по однотипным жалобам граждан. Таких как неисполнение решений российских судов по искам против государственных органов, несвоевременное исполнение судебных решений, необоснованно длительная задержка в исполнении вступившего в силу решения. К сожалению, таких дел, нарушающих статьи Конвенции и дающих тем самым основания для обращения в ЕСПЧ против России, множество.

Не так давно вступил в силу Федеральный закон от 30.04.2010 N 68-ФЗ "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" [5]. Подготовка законопроекта была обусловлена необходимостью выполнения требований ЕСПЧ о создании эффективного средства правовой защиты в связи с выявленными системными нарушениями, выражающимися в несоблюдении разумных сроков судопроизводства и исполнения судебных актов.

Интересно, что в своем заключении по законопроекту Правительство Российской Федерации, указав, что законопроект подготовлен с учетом Постановления ЕСПЧ от 15.01.2009 по жалобе "Бурдов против России (N 2)", обязывающего Россию создать эффективное, в полной мере отвечающее международным стандартам средство правовой защиты от нарушений, связанных с длительным неисполнением судебных актов, предложило в ч. 2 ст. 2 законопроекта исключить указание на практику Европейского суда по правам человека, имея в виду неопределенность данного понятия [6]. Такое предложение не было учтено, указание на практику Европейского суда, на наш взгляд, справедливо сохранено в тексте Закона. Учет практики данного суда значим, так как на протяжении многих лет по жалобам, касающимся справедливости судебного разбирательства, затрагивался вопрос о разумности сроков судопроизводства и исполнительного производства, в связи с чем ЕСПЧ были даны рекомендации общего характера относительно разумности срока.

Так, например, в Постановлении по делу "Бабурин против Российской Федерации" отмечено, что разумность срока судебного разбирательства должна рассматриваться в свете обстоятельств дела и с учетом критериев, установленных прецедентной практикой ЕСПЧ, в частности сложность дела, поведение заявителя и соответствующих органов власти, а также важность рассматриваемого в рамках дела вопроса для заявителя [7].

С принятием Федерального закона "О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок" в Гражданский процессуальный кодекс РФ и в Арбитражный процессуальный кодекс РФ включены новые статьи, устанавливающие обстоятельства, которые должны учитываться при определении разумного срока судопроизводства, можно заметить, что они схожи с критериями, которые были предложены ЕСПЧ.

В частности, при определении разумного срока судопроизводства в судах общей юрисдикции должны учитываться такие обстоятельства, как правовая и фактическая сложность дела, поведение участников гражданского процесса, достаточность и эффективность действий суда, осуществляемых в целях своевременного рассмотрения дела, и общая продолжительность судопроизводства по делу. При этом обстоятельства, связанные с организацией работы суда, в том числе с заменой судьи, а также рассмотрение дела различными инстанциями не могут приниматься во внимание в качестве оснований для превышения разумного срока судопроизводства по делу [8].

По смыслу ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод исполнение судебного решения - это составная часть судебного разбирательства. В этом отношении интересно дело "Гиззатова против Российской Федерации".

17 февраля 1998 г. Бирский районный суд Республики Башкортостан удовлетворил исковые требования заявительницы к муниципальному унитарному предприятию о возмещении вреда, причиненного здоровью увечьем. После вступления решения в законную силу было возбуждено исполнительное производство, которое длилось около пяти лет. Только после того как власти Российской Федерации были уведомлены о жалобе в Страсбург, долг был окончательно выплачен. В своем Постановлении от 13 января 2005 г. ЕСПЧ напомнил известное дело "Бурдов против России" и признал, что заявительница перенесла душевные страдания ввиду неисполнения властями судебного решения, вынесенного в ее пользу.

Принимая во внимание размер и сущность присужденных в настоящем деле сумм, а именно компенсацию вреда, причиненного здоровью трудовым увечьем, которая была основным источником доходов заявительницы, и период бездействия властей, суд взыскал в пользу Гиззатовой 1600 евро в качестве компенсации морального вреда [9]. В данном случае имели место нарушения права на судебное разбирательство в разумный срок, также права на исполнение в разумные сроки вступивших в законную силу судебных актов.

С несоблюдением процессуальных сроков исполнительного производства взаимосвязаны и зачастую обусловлены нарушения других принципов судопроизводства. Так, в деле "Глушакова против России" ЕСПЧ указал, что, не исполняя в течение нескольких лет вступившее в законную силу решение, вынесенное в пользу заявительницы, власти Российской Федерации нарушили сущность ее права на доступ к суду и воспрепятствовали ей в получении денежных средств, которые она разумно ожидала получить [10]. Данный пример указывает на несоблюдение принципа доступности судопроизводства в связи с неисполнением судебных решений.

Рассмотрев практику ЕСПЧ по несоблюдению процессуальных сроков исполнительного производства, мы можем отметить следующую особенность: все постановления Европейского суда содержат отсылочные положения к ранее принятым данным судом решениям, к их отдельным положениям, что наводит на мысль о том, что, скорее всего, существует акт, который прямо указывает о необходимости таких указаний и на причину их, скорее всего, обязательного наличия.

Проблема систематического обращения граждан с однотипными жалобами, в том числе на неисполнение судебных решений, несоблюдение сроков исполнительного производства, явилась основанием для принятия Комитетом министров Совета Европы Резолюции о решениях, раскрывающих системную проблему, лежащую в основе нарушения [11].

В данной Резолюции обращается внимание на заинтересованность в оказании помощи соответствующему государству выявить проблемы, лежащие в основе нарушения, и необходимые меры исполнения, а также, учитывая, что, если бы системная проблема была обозначена в решении суда, это бы облегчило процесс исполнения постановлений. Комитет министров предложил ЕСПЧ насколько возможно указывать в своих постановлениях признание нарушения Конвенции, какая системная проблема лежит в основе нарушения и источник этой проблемы, особенно когда она возникает в многочисленных жалобах, чтобы помочь государствам найти приемлемое решение и Комитету министров контролировать исполнение решений.

На основании изложенного можно утверждать, что ЕСПЧ загружен жалобами по схожим повторяющимся нарушениям прав, свобод и интересов граждан, что, в свою очередь, указывает на проблемы национального права, связанные с неэффективностью норм по защите нарушенных и обжалуемых в ЕСПЧ прав, и на необходимость усовершенствования положений, закрепляющих в первую очередь сроки обеспечения исполнения принятых по делу решений.

В заключение отметим, что установление разумных и целесообразных сроков для исполнения судебных актов способствует эффективному их обеспечению, исполнению необходимых действий, своевременности, оперативности и последовательности в принятии и реализации того или иного решения.

Заметим, что значимость не только установления, но и соблюдения процессуальных сроков исполнительного производства влияет на правовую культуру общества и на практику правоприменения отдельных норм и положений законодательства об исполнительном производстве.

 

Литература

 

1. Голубева А.Р., Салькова Н.В., Селионов И.В. Комментарий к Федеральному закону от 02.10.2007 N 229-ФЗ "Об исполнительном производстве" (постатейный) / под ред. Ю.А. Дмитриева. М.: Деловой двор, 2008. С. 293.

2. О федеральной целевой программе "Развитие судебной системы России на 2013 - 2020 годы": Постановление Правительства Российской Федерации от 27.12.2012 N 1406 // СЗ РФ. 2013. N 1. Ст. 13.

3. Стрелкова И.И. Модель упрощенного судебного разбирательства в рамках исполнительного производства // Исполнительное право. 2015. N 1. С. 23 - 27; Ярков В.В. Развитие российской судебной системы в ближайшей и отдаленной перспективе (краткие тезисы) // Арбитражный и гражданский процесс. 2013. N 8. С. 58 - 64 и др.

4. О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации: Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 10.10.2003 N 5 // Бюллетень Верховного Суда. 2003. N 12.

5. О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок: Федеральный закон от 30.04.2010 N 68-ФЗ // Российская газета. 2010. 4 мая.

6. О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или исполнение судебного акта в разумный срок: заключение Правительства РФ на проект Федерального закона от 18.02.2010 N 626п-П4.

7. Дело "Бабурин (Baburin) против Российской Федерации" (жалоба N 55520/00). По делу обжалуется длительность судебного разбирательства по гражданскому делу заявителя. Имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод: Постановление ЕСПЧ от 24.03.2005

8. Новое в российском законодательстве. Обзор с 4 по 7 мая 2010 года

9. Дело "Гиззатова (Gizzatova) против Российской Федерации" (жалоба N 5124/03). По делу обжалуется длительное неисполнение судебных решений, вынесенных в пользу заявителя, о возмещении вреда, причиненного здоровью: Постановление ЕСПЧ от 13.01.2005 // Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2005. N 7.

10. Дело "Глушакова (Glushakova) против Российской Федерации (N 2)" (жалоба N 23287/05). Заявительница жаловалась на неисполнение вступившего в законную силу судебного решения, вынесенного в ее пользу. По делу допущено нарушение требований статьи 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод и статьи 1 Протокола N 1 к Конвенции // Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2007. N 10.

11. Резолюция Res (2004) 3 Комитета министров о решениях, обнаруживающих основополагающую системную проблему (принята 12.05.2004).

 

 

ЗНАЧЕНИЕ СУДЕБНЫХ ПОСТАНОВЛЕНИЙ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ДЛЯ РОССИЙСКОЙ СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ В ОБЛАСТИ СОЦИАЛЬНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ

 

Рассматривается положительная роль Европейского суда по правам человека по совершенствованию российского законодательства, регулирующего в том числе социально-обеспечительные отношения, а также вопрос о недопустимости вмешательства ЕСПЧ в политические и экономические дела России, несмотря на наличие конституционного принципа, закрепленного в ч. 4 ст. 15 Конституции РФ.

 

Ключевые слова: Европейский суд по правам человека, Конституционный Суд РФ, Верховный Суд РФ, международные принципы права.

 

Relevance of Judgments of the European Court of Human Rights for Russian Court Practice in Social Welfare

Значение судебных постановлений Европейского суда по правам человека для российской судебной практики в области социального обеспечения

 

The positive role of the European Court of Human Rights to improve Russian legislation governing, including social-security relations, as well as the issue of non-interference in the ECtHR political and economic affairs of Russia, despite the constitutional principle set out in Part 4 Article 15 of the Constitution.

 

Key words: European court of human rights, the RF constitutional court, supreme court, international principles of law.

 

Полагаем необходимым уделить внимание значению решений Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ) для российской судебной практики <1>.

--------------------------------

<1> Конвенция о защите прав человека и основных свобод (заключена в Риме 04.11.1950) // СЗ РФ. 2001. Ст. 163.

 

Российской Федерацией ратифицирована Конвенция о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция) в 1998 г. и признана юрисдикция Европейского суда по правам человека. Российский парламент Федеральным законом от 30.03.1998 N 54-ФЗ <2> ратифицировал договор, направленный на сопряжение Конвенции и российской юридической практики. Россия тем самым официально признала обязательной юрисдикцию Европейского суда по вопросам толкования и применения Конвенции и Протоколов к ней. И Конституционный Суд, и Верховный Суд РФ в соответствующих случаях стали ссылаться на решения ЕСПЧ, оценивая их, по словам В.Д. Зорькина, как источник права <3>. Основанием для этого является п. 4 ст. 15 Конституции РФ, где устанавливается, что общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Из п. 4 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 19.12.2003 N 23 "О судебном решении" следовало, что суды при принятии решений должны учитывать постановления Европейского суда по правам человека, в которых дано толкование положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод <4>.

--------------------------------

<2> СЗ РФ. 1998. N 14. Ст. 1514.

<3> Прецедентный характер решений Конституционного Суда Российской Федерации // Журнал российского права. 2004. N 12.

<4> Бюллетень Верховного Суда. 2004. N 2.

 

Возьмем для примера дело "Кузнецова против Российской Федерации" <5>. ЕСПЧ был подтвержден факт нарушения положений пункта 1 ст. 6 Конвенции и ст. 1 Протокола N 1 к Конвенции. Власти России были обязаны выплатить заявительнице значительную денежную компенсацию.

--------------------------------

<5> Постановление ЕСПЧ от 07.06.2007. Дело "Кузнецова против Российской Федерации" (жалоба N 67579/01) // Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2008. N 9.

 

Было установлено, что гр. К. в 2000 г. обратилась в суд с иском к Управлению Пенсионного фонда Российской Федерации по г. Серпухову о перерасчете пенсии, указывая в заявлении, что ей был неправильно определен индивидуальный коэффициент пенсионера, в связи с чем после перерасчета пенсии она стала получать меньшую сумму. Решением Серпуховского городского суда Московской области требования заявительницы были удовлетворены, было возбуждено исполнительное производство. Однако через 4 месяца этот же суд по заявлению территориального органа ПФР возобновил разбирательство по делу заявительницы по вновь открывшимся обстоятельствам. В итоге заявительнице полностью было отказано в удовлетворении ее требований.

Европейский суд по правам человека, разрешая жалобу гр. К., указал, во-первых, что одним из основополагающих аспектов господства права является принцип правовой определенности, который среди прочего требует, чтобы принятое судами окончательное решение не могло бы быть оспорено. Данный принцип предполагает, что стороны не вправе добиваться пересмотра судебного решения лишь в целях повторного рассмотрения дела и вынесения нового решения. Полномочия вышестоящих судов по пересмотру судебных решений должны осуществляться в целях исправления грубых судебных ошибок и несправедливости при отправлении правосудия, а не ради повторного рассмотрения дела. Пересмотр дела не должен рассматриваться как "скрытое обжалование", и одна лишь возможность существования двух точек зрения по вопросу не может служить основанием для пересмотра; во-вторых, наличие долга, подкрепленного вступившим в законную силу и подлежащим исполнению судебным решением, предоставляет лицу, в пользу которого было принято решение, право "законно ожидать", что долг будет выплачен, и составляет его "имущество" по смыслу статьи 1 Протокола N 1 к Конвенции. Отмена такого судебного решения приравнивается к вмешательству в беспрепятственное пользование им своим имуществом. ЕСПЧ отметил, что решение Серпуховского городского суда, вступившее в законную силу, предоставило заявительнице подлежащее обязательному исполнению требование о выплате ей пенсии в увеличенном объеме. Заявительница обладала "имуществом" по смыслу статьи 1 Протокола N 1 к Конвенции. Отмена Серпуховским городским судом своего же решения, вынесенного четырьмя месяцами раньше, лишило заявительницу права на получение пенсии в увеличенном объеме и, следовательно, представляло собой вмешательство в гарантированное статьей 1 Протокола N 1 к Конвенции право на беспрепятственное пользование имуществом, т.е. право на получение пенсии в увеличенном размере.

ЕСПЧ, толкуя по данному делу положения Конвенции, приравнял правовой статус социальной выплаты (пенсии) к правовому статусу имущества и подчеркнул, что отмена решения суда, вступившего в законную силу, которым гражданину присуждена социальная выплата, приравнивается к вмешательству в беспрепятственное пользование гражданином своим имуществом <6>.

--------------------------------

<6> Следует отметить, что указанное определение понятия "имущества" нашло свое толкование также в Постановлении Европейского суда по правам человека по делу "Праведная против Российской Федерации" // Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2005. N 5; нарушение ст. 6 Конвенции о защите прав и основных свобод констатировано в деле "Рябых против Российской Федерации" // Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2003. N 12.

 

Такое толкование ЕСПЧ положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод нашло отражение в разъяснениях Верховного Суда Российской Федерации. Так, ВС РФ в п. 33 Постановления от 11.12.2012 N 30 "О практике рассмотрения судами дел, связанных с реализацией прав граждан на трудовые пенсии" <7> указал нижестоящим судам, что при отмене в суде апелляционной, кассационной или надзорной инстанции решения суда по делу о взыскании трудовой пенсии судам следует учитывать, что поворот исполнения решения суда не допускается, за исключением случаев недобросовестности со стороны гражданина и счетной ошибки, предусмотренных ст. 1109 ГК РФ.

--------------------------------

<7> Российская газета. 2012. N 295.

 

Приведенное отражает, с одной стороны, учет судебных постановлений ЕСПЧ Верховным Судом Российской Федерации, что, безусловно, влияет на решения всех судов общей юрисдикции, с другой - отражает процесс внедрения норм международного права в судебную практику российских судов путем толкования положений Конвенции ЕСПЧ.

Безусловно, что практика работы ЕСПЧ имеет определенную положительную роль по совершенствованию российского законодательства, в т.ч. регулирующего социально-обеспечительные отношения.

В то же время нельзя не обратить внимание на следующее.

До 2010 г. противоречий между позициями ЕСПЧ и задачами КС РФ не возникало. Ситуация несколько изменилась после принятия ЕСПЧ Постановления от 7 октября 2010 г. по делу "Константин Маркин против России" <8>. Как отмечал В.Д. Зорькин после принятия ЕСПЧ этого Постановления <9>, впервые Европейский суд в жесткой правовой форме подверг сомнению Определение КС РФ от 15 января 2009 г. N 187-О-О <10>. ЕСПЧ посчитал, что такое решение "лишено разумного обоснования", "российское законодательство не является совместимым с Конвенцией", а восприятие женщин как главных воспитателей детей посчитал "гендерным предрассудком". Не имея прямых прецедентных решений по вопросу о предоставлении такого отпуска военнослужащему мужчине, Страсбургский суд использовал правовую позицию по делу "Смит и Грейдн против Соединенного королевства", касавшемуся увольнения из вооруженных сил гомосексуалистов.

--------------------------------

<8> Постановление ЕСПЧ от 07.10.2010 по делу "Константин Маркин против России" (жалоба N 30078/06) // Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2011. N 88.

<9> Подробно см.: Зорькин В.Д. Предел уступчивости // Российская газета. 2010. 29 октября.

<10> В данном Определении речь шла о том, что непредоставление военнослужащим-мужчинам отпуска по уходу за ребенком до достижения им трех лет не нарушает положения Конституции о равенстве прав и свобод независимо от пола.

 

Заслуживают серьезного внимания соображения В.Д. Зорькина, высказанные по поводу предела использования позиций ЕСПЧ в российской правовой системе. Он подчеркивает, что принципы государственного суверенитета и верховенства Конституции в правовой системе России относятся к основам ее конституционного строя. Конвенция как международный договор России является правовой частью ее правовой системы, но она не выше Конституции. Толкование Конституции, данное высшим судебным органом государства, не может быть преодолено путем толкования Конвенции, поскольку ее юридическая сила все-таки юридическую силу Конституции не превосходит. При этом В.Д. Зорькин оговаривает, что мы не должны своими действиями разрушать наметившиеся позитивные международные тенденции. Мы должны быть предельно тактичны, умны и уступчивы <11>. Впоследствии 6 декабря 2013 г. КС РФ было принято Постановление N 27-П по делу о проверке конституционности положений ст. 11 и п. 3 и 4 ч. 4 ст. 392 ГПК РФ в связи с запросом Ленинградского окружного военного суда <12>, которое можно считать делом К. Маркина. Оспаривание перечисленных выше положений ГПК РФ возникло из-за противоположных правовых позиций КС РФ и ЕСПЧ. В заключительной части рассматриваемого Постановления КС РФ содержится важное для судов общей юрисдикции положение: если такой суд придет к выводу о невозможности исполнения постановления ЕСПЧ без признания не соответствующих Конституции РФ законоположений, относительно которых ранее КС РФ констатировал отсутствие нарушения ими конституционных прав заявителя в конкретном деле, он правомочен приостановить производство и обратиться в Конституционный Суд РФ с запросом о проверке конституционности этих положений.

--------------------------------

<11> Российская газета. 2010. 29 октября.

<12> СЗ РФ. 2013. N 50. Ст. 6670.

 

В современных условиях международной политики, учитывая, что ряд иностранных государств, в т.ч. входящих в Европейский союз, в блок НАТО, США, ставят Россию в положение "изгоя" на международной арене", ими установлены финансовые, политические санкции в отношении нашего государства, что, несомненно, разрушающе отражается на экономической, военной безопасности страны, продолжение действия приоритета международного права над национальным, отраженного в ст. 15 Конституции РФ, вызывает сомнение. Позиция В.Д. Зорькина находит поддержку и у ряда должностных лиц, занимающих высшие государственные должности России. Более того, появились предложения вписать в Конституцию РФ положения о главенстве национального права <13>.

--------------------------------

<13> Бастрыкин А.И. Исправленному - верить // Российская газета. 2015. 28 апреля.

 

В ч. 4 ст. 15 можно было бы записать: "Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы после имплементации в национальное законодательство. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяется закон".

 

Литература

 

1. Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2005. N 5.

2. Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2003, N 12.

3. Бюллетень Верховного Суда. 2004. N 2.

4. Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2008. N 9.

5. Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2011. N 88.

6. Журнал российского права. 2004. N 12.

7. Конвенция о защите прав человека и основных свобод (заключена в Риме 04.11.1950).

8. Российская газета. 2012. N 295.

9. Российская газета. 2010. 29 октября.

10. Российская газета. 2015. 28 апреля.

11. Собрание законодательства РФ. 1998. N 14. Ст. 1514.

12. Собрание законодательства РФ. 2013. N 50. Ст. 6670.

 

 

СООТНОШЕНИЕ ПРАКТИКИ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА И РОССИЙСКИХ СУДОВ ОБЩЕЙ ЮРИСДИКЦИИ ПО ЖИЛИЩНЫМ И ВЗАИМОСВЯЗАННЫМ С НИМИ СПОРАМ

 

В статье рассматриваются проблемы соотношения практики Европейского суда по правам человека и российской судебной практики по жилищным и взаимосвязанным с ними спорам. Выявлено определенное противоречие между правовыми позициями Европейского суда по правам человека, российского права и российской судебной практики. Представляется, что следование во всех случаях практике Европейского суда по правам человека может перечеркнуть позитивные достижения российского права и практики его применения.

 

Ключевые слова: Европейский суд по правам человека, жилищные споры, российская судебная практика, Гражданский процессуальный кодекс РФ.

 

Relationship of practice of the European Court of Human Rights and Russian courts of general jurisdiction in respect of housing disputes and disputes related thereto

Соотношение практики Европейского суда по правам человека и российских судов общей юрисдикции по жилищным и взаимосвязанным с ними спорам

 

This article discusses the problem of correlation of the practice of the European Court of human rights and Russian judicial practice on housing and interrelated disputes. Found a contradiction between the legal positions of the European Court of human rights, Russian law and Russian judicial practice. It appears that in all cases, follow the practice of the European Court of human rights may undermine the positive achievements of the Russian law and practice of its application.

 

Key words: the European court of human rights, housing disputes, the Russian court practice, the civil procedure code of the Russian Federation.

 

На теоретическом уровне общепризнано, что международное право обладает приоритетом перед национальным правом того или иного государства. Согласно ч. 4 ст. 15 Конституции РФ общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора. Статья 9 Жилищного кодекса РФ (далее - ЖК РФ) <1> буквально вторит этому конституционному положению: если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем те, которые предусмотрены жилищным законодательством, применяются правила международного договора. Обращает на себя внимание, что речь идет о противоречиях между положениями международного договора РФ и положениями внутреннего законодательства РФ, но не о противоречиях иного уровня: между общепризнанными принципами и нормами международного права и принципами и нормами российского права; между правовыми позициями Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ) и правовыми позициями национальных российских судов. Поскольку каких-либо предписаний в целях разрешения возможных коллизий и противоречий, кроме противоречий положениям международного договора, внутреннее право РФ не содержит, то практические правоприменительные способы и результаты разрешения обсуждаемых коллизий и противоречий различны.

--------------------------------

<1> СЗ РФ. 2005. N 1 (ч. 1). Ст. 14; 2015. N 1 (ч. 1). Ст. 52.

 

Несмотря на отсутствие закрепленных формально-юридически способов разрешения коллизий и противоречий между практикой ЕСПЧ и российской судебной практикой и, казалось бы, отсутствие признаков источников права у правовых позиций ЕСПЧ, Верховный Суд РФ при подготовке к опубликованию обзоров по различным категориям дел постоянно подчеркивает, что сам по себе подготовленный обзор и соответствующая практика российских судов соответствуют правовым позициям ЕСПЧ. Дальнейший анализ покажет, что это не совсем так, и при рассмотрении почти тождественных или аналогичных дел российские суды ссылаются на разные позиции ЕСПЧ либо не ссылаются вообще ни на какие правовые позиции того же суда. В литературе справедливо приводятся примеры невнимания национальных российских судов к правовым позициям ЕСПЧ <2>. С другой стороны, хотелось бы указать и на неприемлемость механического воспроизведения страсбургской прецедентной практики во всех без исключения случаях.

--------------------------------

<2> См.: Олейникова О. Практика ЕСПЧ по разрешению жилищных споров // Жилищное право. 2015. N 2. С. 27 - 36.

 

С другой стороны, регистрируются случаи, когда правовые позиции ЕСПЧ ничего не добавляют по существу к российской судебной практике, а всего лишь исправляют допущенные ею ошибки. К примеру, Постановлением ЕСПЧ от 18 ноября 2004 г. по делу "Прокопович против Российской Федерации" (жалоба N 58255/00) заявление было удовлетворено ЕСПЧ, хотя факт проживания Прокопович в течение 10 лет в квартире был достаточен и для признания права на жилое помещение и для его защиты со стороны национальных российских судов.

Прежде всего хотелось бы остановиться на анализе и исследовании правовых позиций ЕСПЧ, оказывающих влияние на определение понятия "жилище" и признание прав на жилище и жилое помещение.

Решением Октябрьского районного суда г. Липецка от 14 ноября 2012 г. удовлетворен иск Н. о признании права собственности на самовольно возведенный жилой дом в отсутствие землеотвода и прав на землю на стороне истца; при этом российский национальный суд сослался на правовую позицию ЕСПЧ о том, что "...концепция "жилище" по смыслу ст. 8 Конвенции не ограничена жилищем, занимаемым на законных основаниях или установленным законным порядком. Жилище - это автономная концепция, которая не зависит от классификации в национальном праве. Является ли место конкретного проживания "жилищем", которое бы влекло защиту на основании пункта 1 статьи 8 Конвенции, зависит от фактических обстоятельств дела, а именно от наличия достаточных продолжающихся связей с конкретным местом проживания" <3>.

--------------------------------

<3> Архив Октябрьского районного суда г. Липецка. Дело N 2-2669/2012.

 

По делу "Винтерстейн против Франции" (жалоба N 27013/07) Постановление ЕСПЧ от 17 октября 2013 г. <4> практически можно истолковать так: длительное, в течение многих лет проживание на земельном участке делает жилищем любое убежище на данном земельном участке независимо от законности проживания и присутствия заявителей с точки зрения законодательства страны. Понятие "жилище", по сути дела, расширяется до пределов любого места, в котором относительно длительное время может находиться и проживать человек. Ясно, что такой правовой вывод минимально противоречит российскому законодательству о порядке предоставления земельных участков, находящихся в различных формах собственности.

--------------------------------

<4> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2014. N 2. С. 36 - 37.

 

Проблема возникновения права на жилое помещение исследовалась и оценивалась ЕСПЧ и по другому делу, в рамках которого ЕСПЧ констатировал отсутствие нарушения п. 1 ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод ETS N 005 (Рим, 4 ноября 1950 г.) (далее - Конвенция) ввиду прекращения производства по иску заявителя об обязании городской администрации предоставить ему дополнительное жилое помещение во внеочередном порядке. Аргументация суда в данном случае не совсем верна. ЕСПЧ считает, что включение в список ожидающих улучшения жилищных условий не предоставляет лицу какого-либо права, реализации которого можно было бы потребовать, не налагает на государство никакой обязанности реализовать соответствующее право (п. 47 соответствующего постановления) <5>. Между тем согласиться с таким подходом трудно, поскольку факт постановки гражданина на учет в качестве нуждающегося в улучшении жилищных условий подтверждает наличие у него определенного права, а при предоставлении жилого помещения должно быть учтено право на дополнительную жилую площадь. Поэтому более точно в рамках данного дела речь идет не об отсутствии права, а об отсутствии нарушения права: нарушением права будет непредоставление жилого помещения в порядке улучшения жилищных условий или предоставление жилого помещения без учета права на дополнительную жилую площадь.

--------------------------------

<5> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2015. N 4. С. 46 - 47.

 

В других случаях ЕСПЧ оценивал правомерность и законность приобретения или утраты жилища (жилого помещения) по существу. В рамках дела "Ахвердиев против Азербайджана" ЕСПЧ признал экспроприацию дома незаконной и посчитал, что имеет место нарушение ст. 1 протокола N 1 к Конвенции <6>. По делу "Ткачевы против Российской Федерации" (жалоба N 35340/05) экспроприация квартиры в центре Москвы, на Знаменке, была признана незаконной с присуждением соответствующих компенсаций <7>. С другой стороны, в деле "Абуфадде против Франции" жалоба признана ЕСПЧ неприемлемой в связи с приобретением дома на недопустимые доходы <8>.

--------------------------------

<6> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2015. N 4. С. 31.

<7> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2015. N 5. С. 49 - 52.

<8> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2015. N 2. С. 35 - 36.

 

Содержание страсбургской прецедентной практики охватывает изучение, исследование и формулирование правовых выводов по проблемам защиты прав и интересов другой стороны жилищного правоотношения - арендодателей или наймодателей.

В рамках дела "Бергер Кралл и другие против Словакии" (жалоба N 14717/04) обжаловались жилищные реформы, повлекшие повышение арендной платы и уменьшение стабильности пользования арендаторами жильем при переходе к рыночной экономике. Не требует особых доказательств тезис о том, что в данном случае затрагиваются права и интересы как арендаторов, так и арендодателей. ЕСПЧ признал, что требования ст. 8 Конвенции не нарушены <9>. По делу "Битто и другие против Словакии" (жалоба N 30255/09) <10> заявители как собственники или владельцы жилья жаловались на недопустимо низкий уровень арендной платы за жилье, поддерживаемый государством и не покрывающий расходы на содержание сдаваемого в аренду жилья. ЕСПЧ сформулировал правовую позицию о том, что система ограничения арендных ставок, предусматривающая низкий уровень арендной платы, нарушает требование ст. 1 протокола N 1 к Конвенции. Таким образом, согласно правовым позициям ЕСПЧ конкретное государство стоит перед довольно сложным выбором, содержательно сводящимся к поиску и поддержанию некоего компромисса между правами и интересами арендаторов (нанимателей) и арендодателей (наймодателей). Недопустимо низкий уровень платы за жилье и коммунальные услуги, естественно, сказывается не только на заинтересованности стороны в предоставлении жилья и коммунальных услуг, но и на качестве и комфортабельности таковых.

--------------------------------

<9> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2014. N 10. С. 21, 38 - 39.

<10> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2014. N 5. С. 25 - 26.

 

В Российской Федерации, как известно, существует система государственного регулирования платы за жилое помещение и коммунальные услуги, государством создана и поддерживается совокупность льгот и субсидий по оплате жилья и коммунальных услуг. В российской судебной практике встречаются дела по оспариванию нормативов потребления коммунальных услуг (там, где они установлены или сохраняются) и размеров платы за жилые помещения и коммунальные услуги. Поскольку нормативы потребления коммунальных услуг и размеры платы за жилые помещения и коммунальные услуги устанавливаются в соответствии с решениями уполномоченных государственных и муниципальных органов, то внешне эта категория жилищных споров выглядит как производство по делам, возникающим из публичных правоотношений. Добиться положительного решения суда в случае оспаривания решений, действий (бездействия) публичных органов очень трудно, поскольку необходимо доказать нарушение субъективного материального права.

Возможно, в целях повышения эффективности защиты прав и свобод граждан, особенно в такой чувствительной сфере, как жилищно-коммунальная, необходимо прибегнуть к применению адекватных презумпций.

Статья 249 ГПК РФ предусматривает, что обязанности по доказыванию обстоятельств, послуживших основанием для принятия нормативного правового акта, его законности, а также законности оспариваемых решений, действий (бездействия) органов государственной власти, органов местного самоуправления, должностных лиц, государственных и муниципальных служащих возлагаются на орган, принявший нормативный правовой акт, органы и лиц, которые приняли оспариваемые решения или совершили оспариваемые действия (бездействие).

Среди возникающих вопросов сразу же обращает на себя внимание следующий: что такое обстоятельство, послужившее основанием для принятия нормативного правового акта? Может ли обстоятельство, т.е. некий жизненный факт, быть законным или незаконным (за исключением, пожалуй, поведения в форме действий или бездействия)? Если в системе экономических отношений объективно существует такое явление, как инфляция, приводящая к росту цен на жилье и коммунальные услуги, то какими процессуальными средствами доказывается ее наличие, уровень и взаимосвязь с иными экономическими явлениями, процессами и обстоятельствами?

Во-вторых, означает ли обязанность публичного органа доказать законность нормативного правового акта, решений, действий и бездействия их незаконность? Из текста ст. 249 ГПК РФ вовсе не вытекает презумпция незаконности оспариваемых нормативных правовых актов, решений, действий и бездействия публичных органов.

Представляется, что ст. 249 ГПК РФ подлежит реформированию.

В частности, необходимо предусмотреть случаи (или категории дел), по которым незаконность нормативных правовых актов, решений, действий и бездействия предполагается, презюмируется с предоставлением, естественно, права публичному органу доказывать иное. Одной из таких категорий дел вполне могли бы стать жилищные споры.

Другое направление страсбургской прецедентной практики отражает взаимосвязь жилищных отношений и жилищных споров с иными возникающими отношениями и спорами, и прежде всего с состоянием окружающей среды, в которой находится или расположено принадлежащее человеку жилище или жилое помещение.

По делу "Дземюк против Украины" (жалоба N 42488/02) установлено, что с ведома публичных властей было устроено кладбище в 40 метрах от дома, в котором проживал заявитель со своей семьей; ЕСПЧ признал нарушение ст. 8 Конвенции <11>.

--------------------------------

<11> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2014. N 12. С. 25.

 

Подобного рода дела возникают и в российской судебной практике. К. и другие обратились в российский суд с иском о запрете деятельности хозяйствующего субъекта - автотранспортного предприятия, разместившего свои автобусы, автотехнику, необходимое оборудование и устройства в жилой зоне города. Одновременно были нарушены многочисленные требования земельного, градостроительного и экологического законодательства. Автобусы и другая многотонная техника начинали движение в пять часов утра и возвращались с установленных маршрутов в два часа ночи по местному времени, создавая массу неудобств жителям улиц (загрязнение, запыление), причиняя им моральный вред, беспокойство, бессонницу и раздражение.

Российские суды отказали в удовлетворении иска и, в частности, сослались на правовую позицию ЕСПЧ по делу "Фадеева против Российской Федерации", согласно которой "...чтобы ст. 8 Конвенции была применима, жалоба на неблагоприятное воздействие окружающей среды требует, во-первых, доказательств, что имеет место фактическое посягательство на частную жизнь заявителя, и, во-вторых, что это посягательство достигло уровня жестокости" <12> (стиль и орфография судебной инстанции сохранены. - О.М.).

--------------------------------

<12> Архив Правобережного районного суда г. Липецка. Дело N 2-8/2014. Т. 6. Л.д. 119.

 

Представляется, что у российских судов в обсуждаемом случае было достаточно собственных национальных правовых средств для положительного разрешения возникшего спора.

Во-первых, заявители не ставили вопрос о нарушении права на частную жизнь, действительным основанием их иска явилось нарушение конституционного права граждан на благоприятную окружающую среду.

Во-вторых, в области российского гражданско-правового и эколого-правового регулирования понятие "жестокость" отсутствует и не применяется к материально-правовой характеристике гражданских и экологических правонарушений.

В-третьих, в соответствии с правовыми позициями Верховного Суда РФ предприятие, в отношении которого суд разрешает требование о запрещении деятельности в связи с нарушением природоохранного законодательства, обязано доказать отсутствие вредного воздействия своей производственной деятельности на окружающую среду <13>. В рамках рассмотренного российскими судами дела хозяйствующий субъект не предоставил доказательств отсутствия вредного воздействия своей производственной деятельности на окружающую среду. Представляется, что российских национальных правовых средств и правовых выводов Верховного Суда РФ было достаточно для разрешения взаимосвязанного с жилищными правоотношениями спора.

--------------------------------

<13> См.: Определение судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ от 19 апреля 2011 г. N 16-В11-1 // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2013. N 4. С. 22.

 

Основные выводы: 1) отмечается определенная и в некоторых случаях достаточно большая разница между правовыми позициями ЕСПЧ, положениями российского права и российской судебной практикой по жилищным и взаимосвязанным с ними спорам; 2) в определенном количестве случаев российские суды могут основывать свои решения более качественными и эффективными положениями национального права и национальной судебной практики.

 

Литература

 

1. Олейникова О. Практика ЕСПЧ по разрешению жилищных споров // Жилищное право. 2015. N 2. С. 27 - 36.

 

 

ПРАВО РЕБЕНКА НА УВАЖЕНИЕ ЕГО ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ В СВЕТЕ РЕШЕНИЙ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

Включение ребенка в число самостоятельных субъектов права на уважение личной жизни, предусматриваемого ст. 8 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, не только обусловливает необходимость рассмотрения данного права ребенка отдельно от аналогичного права совершеннолетних лиц, но и ставит вопрос о необходимости предоставления большей защиты данного права в силу большей уязвимости детей. Автором делается вывод о том, что степень защиты права ребенка на уважение его личной жизни Европейским судом по правам человека зависит от обстоятельств каждого дела, наличия уже причиненного или потенциального вреда благосостоянию ребенка и имеет непосредственную связь с правами ребенка, зафиксированными в Конвенции о правах ребенка.

 

Ключевые слова: Европейская конвенция, право ребенка на уважение его личной жизни, степень защиты, право ребенка на сохранение своей индивидуальности.

 

The child's right to respect for their private life in view of judgments of the European Court of Human Rights

Право ребенка на уважение его личной жизни в свете решений Европейского суда по правам человека

 

The inclusion of the child in the number of independent legal entities to respect for privacy as envisaged article 8 of the European Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms, necessitates consideration of the rights of the child is not only separate from the similar right of adult individuals, but also raises the question of the need to provide greater protection of the law, because of the greater vulnerability of children. The authors conclude that the degree of protection of the child's right to respect for his private life the European Court of Human Rights depends on the circumstances of each case, the presence has caused or potential harm the welfare of the child and it has a direct link with the child's rights enshrined in the Convention on the Rights of the Child.

 

Key words: the European Convention, the child's right child to privacy, the degree of protection, the right of the child to preserve his or her identity.

 

Право каждого на уважение его личной жизни, впервые получившее свое закрепление в ст. 8 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г. <1> (далее - Европейская конвенция), относится сегодня к наиболее часто оспариваемому праву, защита которого является предметом разбирательств Европейского суда по правам человека (далее - Европейский суд, ЕСПЧ). Под "каждым лицом" ст. 1 Европейской конвенции понимает всех лиц, права и свободы которых находятся под юрисдикцией государств - участников данной Конвенции, а ст. 14 Европейской конвенции предусматривает, что пользование правами должно быть обеспечено без какой бы то ни было дискриминации, которая, как представляется логичным, включает в себя в том числе и отсутствие дискриминации, основанной на возрасте. Таким образом, конвенционное понятие "каждое лицо" включает в себя и ребенка, который имеет такое же право на уважение его личной жизни, как и совершеннолетнее лицо, право которого не должно подвергаться дискриминации для его осуществления в целях, определенных Европейской конвенцией.

--------------------------------

<1> СЗ РФ. 2001. N 2. 8 янв. Ст. 163.

 

Наличие у ребенка права на личную жизнь зафиксировала и принятая позднее Конвенция ООН о правах ребенка, которая в ст. 16 предусматривает, что "ни один ребенок не может быть объектом произвольного или незаконного вмешательства в осуществление его права на личную жизнь... Ребенок имеет право на защиту закона от такого вмешательства..." <2>.

--------------------------------

<2> Сборник международных договоров СССР. Вып. XLVI. 1993.

 

Однако если право на уважение личной жизни совершеннолетних лиц обладает значительной ценностью, играет важную роль в общей системе правовых ценностей и его содержание постоянно обогащается, то право на уважение личной жизни ребенка зачастую недооценивается. Поэтому, наделяя ребенка правом на уважение его личной жизни, следует ответить на вопрос о том, является ли осуществление этого права эффективным.

Хотя содержание права ребенка на уважение его личной жизни полностью не отличается от аналогичного права совершеннолетнего лица, данное право ребенка следует рассматривать отдельно от последнего.

Прежде всего, дети имеют свои частные потребности, которые меняются в зависимости от возраста ребенка и непосредственным образом связаны с его личной жизнью. Следует отметить, что само понятие "личная жизнь" не является статичным, оно изменяется под воздействием социальных норм, которые эволюционируют с течением времени и оказывают воздействие на восприятие и понимание различными поколениями данного понятия. Кроме того, лица могут иметь различные частные потребности в различные моменты своей жизни. Так, например, в силу разности восприятия понятия "личная жизнь", физических и психологических потребностей ребенка и взрослого потребности подростка в уважении его права на личную жизнь не могут быть идентичны потребностям совершеннолетнего лица. Существует точка зрения, что хотя ребенку труднее осуществлять право на уважение его личной жизни, нежели совершеннолетнему лицу, однако данное право является для ребенка не менее важным, чем для последнего. Предполагается, что частная жизнь больше касается детей старшего возраста, поскольку оказывает существенное влияние на развитие и формирование целостности личности; вмешательство в частную жизнь ребенка больше нарушает права детей старшего возраста, нежели младшего. Поэтому уважение права ребенка на его личную жизнь является главным управляющим инструментом для сохранения доверительных отношений в правоотношениях между родителями и детьми <3>.

--------------------------------

<3> Schoeman F. Adolesecent Confidentiality and Family Privacy

 

Кроме того, дела о защите права ребенка на уважение его личной жизни отличаются сложностью. Хотя в теории ребенок имеет право на уважение его личной жизни в соответствии со ст. 8 Европейской конвенции, на практике данное право не реализуется, что больше свидетельствует о его декларативном характере. Как и в других видах частных споров с участием детей, субъектами правоотношений, где затрагивается право ребенка на уважение его личной жизни, являются сам ребенок, его родители и государство. Помимо этого в них могут быть вовлечены и третьи лица. Поэтому при осуществлении данного права ребенка происходит столкновение с конкурирующими интересами и правами других лиц. Кроме того, по признанию одного из комментаторов Европейской конвенции Э. Бэйнхэма, "конвенционные права ребенка могут приходить в столкновение не только с правами совершеннолетних лиц, но могут быть и внутренне не согласованы между собой, что может приводить их к столкновению друг с другом" <4>. Например, право ребенка на уважение его личной жизни может вступать в противоречие с правом ребенка на физическое и психологическое благосостояние; или право ребенка на уважение его семейной жизни - с правом ребенка на уважением его личной жизни. Такое нарушение баланса может привести к тому, что в ходе разбирательства данное право ребенка не будет принято судом во внимание, что требует более высокой степени защиты этого права. В то же время стоит отметить, что в случае, когда постановления Европейского суда касаются нарушения права ребенка на сохранение своей индивидуальности, которая рассматривается как составная часть концепции личной жизни, предусматриваемой ст. 8 Европейской конвенции, а также гарантируется ст. 8 Конвенции о правах ребенка, праву ребенка на уважение его личной жизни предоставляется более высокая степень защиты.

--------------------------------

<4> Bainham A. Can we Protect Children and Protect their Rights? // Family Law. 2002. Vol. 32. P. 279.

 

Так, по недавно рассмотренному делу "Mennesson и другие против Франции" (2011) <5> Европейский суд установил нарушение права детей на уважение их личной жизни в соответствии со ст. 8 Европейской конвенции. Основанием жалобы явился отказ французских властей признать родительско-детские правоотношения, возникшие между детьми, появившимися на свет в результате применения метода суррогатного материнства, и их родителями - участниками соглашения о суррогатном материнстве, получившие законодательное признание в США. Обстоятельства дела были таковы. В семье французских граждан Доминика и Сильвии Мэнессон в 2000 г. в США родились девочки-близнецы, получившие американское гражданство. Когда супруги Мэнессон обратились с заявлением о записи их в качестве родителей в книгу записей рождения к французским властям и получении ими французского гражданства, то получили отказ. Поскольку во Франции, в отличие от США, применение метода суррогатного материнства запрещено в соответствии со ст. 16-7 французского Гражданского кодекса, где говорится, что "любое соглашение о произведении на свет потомства или вынашивании ребенка ничтожно", французский суд отказал в регистрации происхождения детей от супругов Мэнессон. Европейский суд по правам человека, куда обратились родители этих детей, установил, что в результате правовой неопределенности, когда отцом и матерью девочек-близнецов в США были записаны супруги Мэнессон, а по французскому праву эти дети не имели родителей, возникла противоречивая ситуация, которая нарушает право детей на сохранение их индивидуальности во французском обществе. Более того, хотя их биологический отец является французом, они столкнулись с неопределенностью по поводу возможности получения французского гражданства, что могло иметь негативные последствия для определения идентичности детей, нарушать их наследственные права. ЕСПЧ установил, что было допущено нарушение ст. 8 Европейской конвенции в отношении права ребенка на уважение его личной жизни в связи с тем, что неблагоприятные последствия отказа признания установления родительско-детских правоотношений по французскому праву распространяются не только на супружеские пары, применившие метод суррогатного материнства, но и на детей, родившихся в результате применения данного метода, что нарушает их право на сохранение индивидуальности как неотъемлемой части права ребенка на уважение его личной жизни.

--------------------------------

<5> Press Release of the European Court of Human Rights

В целом стоит отметить, что подход Европейского суда по правам человека к праву ребенка на уважение его личной жизни в значительной степени зависит от обстоятельств дела. Более существенное значение данному праву ребенка суд придает делам, где дети оказываются в крайне уязвимом положении и угроза причинения им вреда очевидна. Как правило, родители выступают в таких делах либо от собственного имени, либо от имени своего ребенка. Поэтому сегодня следует говорить о том, что ЕСПЧ полностью возлагает защиту нарушенного права ребенка на его родителей, если ребенок не является заявителем.

 

Литература

 

1. Bainham A. Can we Protect Children and Protect their Rights? // Family Law. 2002. Vol. 32. P. 279 - 289.

2. Press Release of the European Court of Human Rights.

3. Schoeman F. Adolesecent Confidentiality and Family

 

 

ПРАВО НА УВАЖЕНИЕ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ ГРАЖДАН, НАХОДЯЩИХСЯ В МЕСТАХ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ (ПРАКТИКА ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА)

 

В статье рассматривается содержание права на уважение семейной жизни (ст. 8 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод) граждан, отбывающих наказание, связанное с лишением свободы. Анализируются решения Европейского суда по правам человека, в частности по делам "Линд против Российской Федерации", "Моисеев против Российской Федерации" и "Алехин против Российской Федерации".

 

Ключевые слова: неприкосновенность частной жизни, право на уважение семейной жизни, осужденный, лишение свободы, ограничения, Европейский суд по правам человека.

 

The right to respect for family life of persons deprived of liberty (practice of the European Court of Human Rights)

Право на уважение семейной жизни граждан, находящихся в местах лишения свободы (практика Европейского суда по правам человека)

 

The article discusses the content of the right to respect for family life (Article 8 of the European Convention on Human Rights) citizens serving a sentence involving deprivation of liberty. Analyzes the decisions of the European Court of Human Rights, in particular the case of "Lind against the Russian Federation", "Moiseev against the Russian Federation" and "Alekhin against the Russian Federation".

 

Key words: privacy, the right to respect for family life, convicted, imprisonment, restrictions, the European Court of Human Rights.

 

Уголовно-исполнительная система Российской Федерации вступает в новый этап своего последовательного реформирования. Основой преобразований должна стать Концепция развития уголовно-исполнительной системы Российской Федерации до 2020 года, утвержденная Распоряжением Правительства РФ от 14 октября 2010 г. N 1772-р <1>. Одной из основных целей Концепции является гуманизация условий содержания лиц, заключенных под стражу, и лиц, отбывающих наказание в виде лишения свободы, повышение гарантий соблюдения их прав и законных интересов.

--------------------------------

<1> СЗ РФ. 2010. N 43. Ст. 5544.

 

Российская Федерация с 1996 г. является полноправным членом Совета Европы, с 1998 г. Россия - участница Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод <2> (далее - ЕКПЧ). Анализируя положения ЕКПЧ, хотелось бы обратить внимание на особенности реализации права на уважение семейной жизни гражданами, находящимися в местах лишения свободы по приговору суда. Данное право провозглашено ст. 8 ЕКПЧ: "Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции". Оно не является абсолютным, ч. 2 ст. 8 ЕКПЧ устанавливает возможность его ограничения. Обратим внимание, что анализируемое право в российской системе законодательства не имеет аналогов <3>. Право на уважение семейной жизни значительно шире по содержанию, чем право на семейную тайну, закрепляемое ст. 23 Конституции РФ, включает в себя и вопросы создания, сохранения семьи и семейного общения <4>. Практика Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ) это подтверждает.

--------------------------------

<2> СЗ РФ. 2001. N 2. Ст. 163.

<3> Романовский Г.Б. Право на неприкосновенность частной жизни. М., 2001. С. 72.

<4> См.: Романовский Г.Б. Нормативное закрепление права на неприкосновенность частной жизни // Юрист. 2000. N 11; Романовский Г.Б. Конституционное регулирование права на неприкосновенность частной жизни: дис. ... канд. юрид. наук. СПб., 1997.

 

Уголовное наказание, связанное с лишением свободы, как известно, является практически самой суровой мерой государственного принуждения, применяемой по приговору суда к лицам, признанным виновными в совершении преступления. Действительно, гражданин находится в условиях изоляции от общества, чуждой и непривычной для себе среде (мы не говорим о профессиональных преступниках, связавших всю свою жизнь с противоправной деятельностью, когда "тюрьма как дом родной"), многие права упразднены только в силу помещения в учреждение уголовно-исполнительной системы. В то же время отношение к преступнику изменилось: общество не смотрит на него как на прокаженного. Одним из принципов уголовно-исполнительного законодательства выступает исправление осужденных. Данный принцип обусловливает необходимость поддержания и сохранения семейных, родственных и иных социально полезных связей осужденных в процессе отбывания наказания в виде лишения свободы <5>.

--------------------------------

<5> Уголовно-исполнительное право России: учебник / А.П. Алешина, В.М. Анисимков, Н.В. Желоков и др.; под ред. П.Е. Конегера, М.С. Рыбака. Саратов, 2010.

 

При толковании ст. 8 ЕКПЧ по жалобам со стороны заключенных европейские органы контроля (комиссия в период существования и суд) в большей мере доверяли государствам, устанавливая широкое поле для дискреции <6>. Однако уже в 2005 г. в своем Постановлении по делу "Херст против Соединенного Королевства" ЕСПЧ отмечает, что заключенные в целом сохраняют все основные права и свободы, гарантированные Конвенцией, за исключением права на свободу. Страсбургские органы также устанавливали: "Факт содержания лица в тюрьме, удаленной от семьи на такое расстояние, что любое посещение окажется затруднительным, даже невозможным, может в исключительных обстоятельствах составлять вмешательство в его семейную жизнь, так как возможность для членов семьи посещать заключенного является фактором поддержания семейной жизни" <7>. Добавим, что право на уважение семейной жизни тесно связано со ст. 12 ЕКПЧ, закрепляющей право на вступление в брак и создание семьи.

--------------------------------

<6> Гомьен Д., Харрис Д., Зваак Л. Европейская конвенция о правах человека и Европейская социальная хартия: право и практика. М., 1998. С. 319.

<7> Де Сальвиа М. Прецеденты Европейского суда по правам человека. Руководящие принципы судебной практики, относящейся к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Судебная практика с 1960 по 2002 гг. СПб., 2004. С. 593.

 

В одной из жалоб против Соединенного Королевства заключенный утверждал, что отказ правительства разрешить ему принимать в тюрьме свою жену для выполнения своих супружеских обязанностей или пользоваться правом допуска домой нарушает его право создавать семью по ст. 12. Европейская комиссия постановила, что хотя право на создание семьи является абсолютным, это не означает, что лицу всегда должна предоставляться фактическая возможность для воспроизводства <8>.

--------------------------------

<8> Гомьен Д., Харрис Д., Зваак Л. Указ. соч. С. 332.

 

УИК РФ устанавливает основы правового статуса осужденного, исходя из порядка и условий отбывания конкретного вида наказания (ст. 10). Статья 12 УИК РФ закрепляет основные права осужденных, однако в данной статье отсутствует упоминание на право на уважение семейной жизни. Это не означает, что законодательство тем самым его не признает. Базовые положения, направленные на реализацию прав, изложенных в ст. 8 и 12 ЕКПЧ, подтверждены в конкретизирующих статьях УИК РФ. Так, в соответствии со ст. 17 УИК РФ о прибытии осужденного к месту отбывания наказания администрация учреждения или органа, исполняющего наказания, обязана не позднее 10 дней со дня прибытия направить уведомление одному из родственников осужденного по его выбору. Статья 89 УИК РФ устанавливает порядок свиданий, согласно которой осужденным к лишению свободы предоставляются краткосрочные свидания продолжительностью четыре часа и длительные свидания продолжительностью трое суток на территории исправительного учреждения. В предусмотренных УИК РФ случаях осужденным могут предоставляться длительные свидания с проживанием вне исправительного учреждения продолжительностью пять суток.

Российское законодательство в этой части весьма гуманно. Законодательство Италии, например, при осуждении к лишению свободы представителей мафиозных структур предельно минимизирует количество свиданий с родственниками. В Постановлении по делу "Мессина против Италии" ЕСПЧ отметил, что специальный режим заключения (ограничения количества посещений семьи, наблюдение за этим общением) "стремится прервать связи, существующие между лицом, о котором идет речь, и его первоначальной преступной средой, чтобы минимизировать риск использования личных контактов этих заключенных со структурами преступных организаций, с которыми они имели связи. В действительности суд, в частности, отмечает, что, как об этом упомянуло итальянское правительство, до введения специального режима принадлежащим к мафии заключенным удалось сохранить положение внутри преступной организации, обменяться информацией с другими заключенными и с внешним миром и организовать и заставить совершить преступления внутри и за пределами тюремных учреждений, о которых идет речь. В этой связи суд учитывает специфическую природу феномена организованной преступности типа мафии и особенно там, где семейные отношения часто играют первостепенную роль" <9>.

--------------------------------

<9> Де Сальвиа М. Указ. соч. С. 595 - 596.

 

В этой связи следует упомянуть Определение Конституционного Суда РФ от 16 февраля 2006 г. N 63-О "Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Кузнецова Андрея Николаевича на нарушение его конституционных прав отдельными положениями статей 89, 121, 123, 125 и 131 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации". В нем подчеркивается: "Лицо, имеющее умысел на совершение особо тяжких или тяжких преступлений, должно предполагать, что в результате оно может быть лишено свободы и ограничено в правах и свободах, в том числе в праве на неприкосновенность частной жизни. Совершая преступления, оно само сознательно обрекает себя и близких на такие ограничения (прим. - О.Р.)".

Анализируя практику ЕСПЧ, следует отметить, что и в отношении Российской Федерации принимались решения, констатирующие нарушение ст. 8 ЕКПЧ - право на уважение семейной жизни. Отметим, что дела касались не осужденных к лишению свободы, а отбывающих предварительное заключение. В то же время выводы, сформулированные в решениях ЕСПЧ, должны быть учтены и при толковании норм УИК РФ, и конкретных действий сотрудников Федеральной службы исполнения наказаний.

Одним из значимых является Постановление ЕСПЧ от 6 декабря 2007 г. по делу "Линд против Российской Федерации". Напомним фактические обстоятельства. Заявитель был членом национал-большевистской партии, участником погрома приемной Администрации Президента РФ 14 декабря 2004 г. Он был задержан и находился под стражей до окончания судебного процесса, поскольку ему был вынесен условный срок наказания. До вынесения приговора в сентябре 2005 г. заявитель ходатайствовал перед судами об освобождении его из-под стражи на несколько дней, чтобы он мог увидеться с отцом, поскольку тот попросил применить к нему эвтаназию, которая была назначена на 29 сентября 2005 г.

ЕСПЧ признал жалобу приемлемой и определил, что отказ в даче разрешения на посещение больного родственника или похорон родственника являлся вмешательством в право на уважение семейной жизни. Было установлено, что отказ преследовал "законную цель": "В то же время Европейский суд подчеркивает, что даже если права и свободы заключенного подлежат ограничению в силу природы самой ситуации, в которой находится заключенный, каждое такое ограничение должно быть тем не менее оправданным как необходимое в демократическом обществе".

В делах "Шемкампер против Франции", "Саннино против Италии" и "Плоцки против Польши" ЕСПЧ принял во внимание следующие факторы для оценки того, были ли отказы в даче разрешения на посещение больного родственника или посещение похорон родственника "необходимыми в демократическом обществе": стадия рассмотрения уголовного дела в отношении заявителя, характер преступления, личность заявителя, тяжесть болезни родственника заявителя, степень родства, возможность выезда с сопровождением и так далее.

Так, нарушение ст. 8 ЕКПЧ было установлено в деле "Плоцки против Польши", когда заявитель, который еще не был осужден, обвинялся в совершении преступления, не связанного с насилием, и просил разрешения посетить похороны родителей, которые умерли с перерывом в один месяц, а власти государства-ответчика не привели убедительных доводов для отказа и не рассмотрели возможность конвоирования. Для сравнения: в деле "Саннино против Италии" отказ был обоснованным, поскольку заявитель обвинялся в совершении убийства и его личные качества вызывали опасения. Он просил разрешения посетить своего деда, который не был близким родственником и чье состояние здоровья не было особо угрожающим. В самом последнем деле "Шемкампер против Франции" ЕСПЧ также признал отказ обоснованным, поскольку отец заявителя не был настолько сильно болен, чтобы не иметь возможности посетить заявителя в месте содержания под стражей.

Следует также выделить Постановление ЕСПЧ от 9 октября 2008 г. по делу "Моисеев против Российской Федерации". Жалоба касалась ограничений на свидания с родственниками во время нахождения обвиняемого под стражей. Отказ в свиданиях мотивировался характером уголовного дела заявителя и тяжестью обвинений против него. Следователь счел свидание "несвоевременным". В своем Постановлении ЕСПЧ указал: "Такие меры, как установление ограничений на количество свиданий с родственниками, наблюдение за этими свиданиями и, если это оправдано характером преступления, определение заключенному специального режима содержания или специального режима встреч, являются вмешательством в права, предусмотренные статьей 8, но не нарушают ее сами по себе".

ЕСПЧ дал оценку Закону от 15 июля 1995 г. N 103-ФЗ "О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений": "Он не удовлетворяет требованию предсказуемости, поскольку наделяет неограниченным усмотрением следователя в вопросе свиданий с родственниками, но не определяет обстоятельства, при которых в свиданиях может быть отказано. Оспариваемое положение свелось к установлению возможности запрета свиданий с родственниками без какого-либо упоминания о сроке этой меры и о причинах, которые могут обусловить ее применение. Не упоминается и о возможности обжаловать отказ в разрешении или о том, вправе ли суд рассматривать такую жалобу. Отсюда следует, что в положениях российского законодательства, регулирующего свидания с родственниками, не указывается с разумной ясностью на пределы и способы реализации соответствующего усмотрения, предоставленного государственным органам, и, таким образом, заявитель не имел минимальной защиты, на которую граждане имеют право в соответствии с принципом верховенства закона в демократическом обществе". Добавим, что УИК (ст. 89) страдает аналогичными недостатками.

Даже по продолжительности свиданий ЕСПЧ отметил, что законодательство, устанавливая ограничения на свидания с родственниками, не обосновывает необходимость таких ограничений.

Посещения осужденных строго учитываются, что позволило парировать доводы заявителя в другом деле - "Алехин против Российской Федерации" (Постановление ЕСПЧ от 30 октября 2009 г.). Заявитель утверждал, что посещения его членами семьи были ограничены. Однако представителем Российской Федерации были представлены доказательства того, что ни одно из ходатайств заявителя о разрешении на свидание с семьей не было оставлено без удовлетворения.

Завершая обзор практики Европейского суда по правам человека по делам о нарушении права на уважение семейной жизни, необходимо отметить, что многие постановления имеют важное значение для уголовно-исполнительной системы и обусловливают корректировку некоторых норм УИК РФ. Европейский стандарт защиты ориентирует развитие отечественной правовой системы и правоприменительной практики на современное понимание прав и свобод человека, на развитие гуманистических принципов уголовно-исполнительной системы.

 

Литература

 

1. Гомьен Д., Харрис Д., Зваак Л. Европейская конвенция о правах человека и Европейская социальная хартия: право и практика. М., 1998.

2. Де Сальвиа М. Прецеденты Европейского суда по правам человека. Руководящие принципы судебной практики, относящейся к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Судебная практика с 1960 по 2002 г. СПб., 2004.

3. Лапина К.В. Осуществление и исполнение родительских прав и обязанностей лицами, осужденными к лишению свободы // Семейное и жилищное право. 2010. N 5. С. 24 - 30.

4. Романовский Г.Б. Конституционное регулирование права на неприкосновенность частной жизни: дис. ... канд. юрид. наук. СПб., 1997.

5. Романовский Г.Б. Нормативное закрепление права на неприкосновенность частной жизни // Юрист. 2000. N 11. С. 3 - 5.

6. Романовский Г.Б. Право на неприкосновенность частной жизни. М., 2001.

7. Уголовно-исполнительное право России: учебник / А.П. Алешина, В.М. Анисимков, Н.В. Желоков и др.; под ред. П.Е. Конегера, М.С. Рыбака. Саратов, 2010.

 

 

ПРАВО НА ИМЯ С ПОЗИЦИЙ И ПРАКТИКИ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

 

Матвеева Мария Витальевна, старший преподаватель кафедры гражданского и предпринимательского права факультета права Национального исследовательского университета "Высшая школа экономики".

 

В статье рассмотрены позиции и практика ЕСПЧ по вопросам соответствия положениям Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод решений судов по вопросам присвоения и изменения имени (фамилии, имени, отчества) человека.

 

Ключевые слова: право на имя, ребенок, фамилия, имя, отчество, Европейский суд по правам человека.

 

Right to the name from the standpoint and in accordance with the practice of the European Court of Human Rights

Право на имя с позиций и практики Европейского суда по правам человека

 

The article analyzes the ECHR positions and practice on compliance of courts' decision on appellation and changing of a person's name (surname, name, patronymic) with the terms of the European Convention of Human Rights.

 

Key words: right to a name, child, surname, name, patronymic, European Court of Human Rights.

 

Пункт 1 ст. 19 Гражданского кодекса Российской Федерации <1> (далее - ГК РФ) определяет, что гражданин приобретает и осуществляет права и обязанности под своим именем, включающим фамилию и собственно имя, а также отчество, если иное не вытекает из закона или национального обычая. Значение права на имя невозможно переоценить. Под своим именем гражданин выступает в общественных отношениях. Под определенным именем мы знаем не только политических деятелей, авторов произведений науки, литературы и искусства, исполнителей, но и своих коллег, соседей и других окружающих нас людей. Как отметил К.Н. Пикуза, имя индивидуализирует гражданина и имеет значение для обеспечения и защиты его субъективных гражданских прав. Все гражданские права и обязанности гражданин приобретает под собственным именем <2>.

--------------------------------

<1> Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая): Федеральный закон от 30 ноября 1994 г. N 51-ФЗ // СЗ РФ. 1994. N 32. Ст. 3301.

<2> Пикуза К.Н. Государственная регистрация имени гражданина // Юрист. 2010. N 10.

 

Анализ практики Европейского суда по правам человека (далее - Европейский суд) показал, что с заявлениями о нарушении права на имя и его перемену заявители обращаются против самых разных государств, в том числе, естественно, и против Российской Федерации. Это показывает значимость, проблематичность и актуальность исследуемого вопроса о праве гражданина на имя. Такие обращения связаны с нарушением права на выбор родителями имени ребенку, перемену имени, использование избранного имени, неискажение имени. Европейский суд указывает, что споры относительно имен и фамилий физических лиц относятся к области применения ст. 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод <3> (далее - Конвенция). Данная статья устанавливает право каждого на уважение его личной и семейной жизни и недопущение вмешательства со стороны публичных властей в осуществление этого права. Ссылаясь на эту статью, суд обычно указывает, что, даже если она и не содержит прямого упоминания о праве на имя, определенно выраженного предписания относительно фамилии в качестве средства для идентификации личности и воссоединения семьи, имя и фамилия лица в не меньшей степени касаются его частной и семейной жизни <4>.

--------------------------------

<3> Конвенция о защите прав человека и основных свобод (заключена в Риме 4 ноября 1950 г.) // СЗ РФ. 2001. N 2. Ст. 163.

<4> См., например: Постановление Европейского суда по делу "Стьерна против Финляндии" от 25 ноября 1994 г.; Постановление Европейского суда по делу "Знаменская против Российской Федерации" от 2 июня 2005 г.

 

Правила "первичного" приобретения имени установлены Семейным кодексом Российской Федерации <5> (далее - СК РФ). В силу ст. 58 СК РФ имя ребенку дается по соглашению родителей. В России пока никаких ограничений по выбору родителями имени ребенку не существует. Однако в конце 2014 года совет одной из парламентских партий по разработке и совершенствованию законодательства приступил к работе над законопроектом, запрещающим использовать в именах детей цифры, знаки препинания и различные символы <6>. В некоторых государствах есть ограничения на выбор имени ребенка. Так, с 2011 года в Новой Зеландии существует список из 102 имен, которые нельзя давать детям; имя также не может состоять из цифр или одной буквы. В Италии запрещено называть мальчиков Венерди (в переводе "Пятница"), в Германии имя ребенка обязательно должно указывать на его половую принадлежность. Однако не совсем ясно, соотносятся ли такие ограничения с правом на уважение личной и семейной жизни, закрепленным в ст. 8 Конвенции.

--------------------------------

<5> Семейный кодекс Российской Федерации: Федеральный закон от 29 декабря 1995 г. N 223-ФЗ (по сост. на 20 апреля 2015 г.) // СЗ РФ. 1996. N 1.

<6> Куликов В. Не зовите меня Люцифером // Российская газета. Федеральный выпуск. 2014. N 6524 (252). 6 ноября.

 

В деле "Йоханссон против Финляндии" (жалоба N 10163/02) Европейский суд признал, что защита ребенка от неподходящего, смешного или причудливого имени и сохранение национальной практики присвоения имен отвечает общественным интересам. В то же время суд указал, что имя, данное родителями ребенку, в регистрации которого было отказано местным органом ЗАГС в связи с несоответствием его написания финской практике, использовалось в семье с момента рождения ребенка и не вызывало при этом никаких проблем, а также не сильно отличается от других имен, которые используются в Финляндии, поэтому у суда нет оснований полагать, что придуманное родителями имя может причинить ребенку ущерб. Также суд аргументировал свою позицию тем, что избранное имя легко произносится, его используют в других странах (данное родителями ребенку имя Аксль распространено в Дании, Норвегии, Австралии и США), регистрацией до и после возникновения спорной ситуации детей под аналогичным именем. Подытоживая все вышесказанное, суд сделал вывод о том, что это имя не может считаться неподходящим для ребенка, нет оснований полагать, что оно оказывает негативное влияние на сохранение культурного и языкового своеобразия Финляндии, и усмотрел нарушение ст. 8 Конвенции в праве на уважение личной и семейной жизни. Таким образом, при появлении имени у ребенка сталкиваются два интереса: частный - интерес ребенка, непричинение ребенку ущерба от смешного или причудливого имени - и публичный - сохранение языкового и культурного своеобразия государства. Европейский суд признает приоритет за интересами ребенка (в рассматриваемом деле суд указал, что требования общественного интереса, на который ссылается государство-ответчик, не пользуются приоритетом по отношению к интересам, гарантированным ст. 8 Конвенции, на которые ссылаются заявители в обоснование права на регистрацию избранного ими имени). На наш взгляд, применять указанную позицию Европейского суда к Российской Федерации можно лишь в части ограничения присвоения ребенку смешного или причудливого имени, учитывая многонациональность российского государства, наличие национальных языков (в некоторых субъектах Российской Федерации) и конституционное право каждого на пользование родным языком, на свободный выбор языка общения, воспитания... (ч. 2 ст. 26 Конституции Российской Федерации <7>). Поэтому одно и то же имя по-русски может звучать смешно и причудливо, а в национальном языке носить абсолютно традиционный характер. Европейский суд предлагаемое нами обоснование толкует еще шире, говоря о том, что даже если имя отличается от обычно используемого на национальном языке и отсутствует в словарях, то его иное произношение и написание не может затронуть правопорядок или любой публичный интерес, если иное не будет доказано, а общий запрет регистрации имен, не представленных в словаре, едва ли совместим со ст. 8 Конвенции, а также с реальностью большого разнообразия лингвистического происхождения имен <8>. Вводить ограничения по именам для отдельных национальностей будет дискриминацией. Поэтому о смешном или причудливом имени можно говорить только тогда, когда такое значение имени известно широкому кругу лиц и не требует специальных познаний в языке. В то же время, согласно позиции Европейского суда, если даже такое имя, которое можно интерпретировать как смешное или причудливое, регистрировалось уже неоднократно и не причиняло ущерба носителям имени, то запрет на это имя будет нарушать ст. 8 Конвенции.

--------------------------------

<7> Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 г.) // Российская газета. 1993. N 237. 25 декабря.

<8> Дело "Гюзель Эрдагез против Турции" (жалоба N 37483/02).

 

К позиции авторов законопроекта об ограничении использования в именах цифр, знаков препинания и символов, следует относиться скептически, так как в данном вопросе, следуя логике Европейского суда, публичный интерес все же присутствует. Истории и культуре российского государства известны случаи наличия в именах известных политических деятелей цифр (числительных), под которыми они вошли в историю, тем более что любое числительное может быть написано буквами, и тогда оно превратится уже в слово. Ограничения на количество букв и слов в имени нет. Что именно авторы подразумевают под знаками препинания, тоже не совсем ясно. Думаем, что такие слова (имена), как "точка", "запятая", "тире", - или, может быть, сами эти знаки? Если дефис, который используется при написании двойных фамилий и по аналогии двойных имен, то это не знак препинания, а знак правописания. Если запретить его применение в именах, то имена будут писаться слитно или раздельно, так как на значение и произношение имени наличие в нем знака "дефис" или "пробел" не влияет. Если же хотят ограничить применение таких знаков, как точка, запятая, двоеточие и т.д., то это будет "мертвая" норма, так как статистика органов ЗАГС не зафиксировала ни одного случая включения в имя новорожденного знаков препинания <9>.

--------------------------------

<9> См., например: URL: zags.mos.ru; kzags.gov.spb.ru.

 

В соответствии со ст. 8 Конвенции о правах ребенка ребенок имеет право на сохранение своей индивидуальности, включая гражданство, имя и семейные связи, которые, по мнению А.В. Мирошника, согласно традициям народов России отражаются в фамилии и отчестве <10>. В соответствии со ст. 58 СК РФ отчество ребенку присваивается по имени отца, если иное не предусмотрено законодательством субъектов Российской Федерации или не основано на национальном обычае. Таким образом, у ребенка отчество будет образовано от имени лица, записанного в свидетельстве о рождении в графе "отец", и только в случае проставления в графе "отец" прочерка отчество ребенку будет записано со слов матери. Отчество ребенку, не достигшему возраста 14 лет, поменять нельзя, за исключением случаев его автоматического изменения в силу изменения имени отцом ребенка, при установлении отцовства или при усыновлении ребенка, когда усыновитель записывается в качестве отца ребенка, - данное изменение происходит по ранее упомянутому правилу о присвоении ребенку отчества по имени отца. Разумно ли такое ограничение на изменение отчества ребенку, при возможности изменения фамилии и имени ребенку в любом возрасте?

--------------------------------

<10> Мирошник А.В. Традиционные правовые средства индивидуализации физических лиц: недостатки и перспективы совершенствования // Нотариус. 2007. N 3.

 

Европейский суд относит отчество ребенка к особому аспекту русских имен, указывая, что по национальной традиции кроме имени и фамилии лицо идентифицируется отчеством. И если в отношении детей отчество почти не используется, то в отношении совершеннолетних оно стало обязательным средством идентификации личности и частью полного имени лица. С данной позицией можно согласиться лишь в части того, что отчество является частью полного имени гражданина, но то, что в отношении детей оно не используется, является неверным выводом, так как ст. 19 ГК РФ не делает различий между именами совершеннолетних и несовершеннолетних граждан, а указывает лишь на состав имени гражданина. Для детей отчество не применимо только в общении, но в правовых отношениях ребенок фигурирует под полным именем: в свидетельстве о рождении указывается отчество; при приеме в школу личное дело оформляется на полное имя ребенка, в соответствии с которым будет выдан аттестат об основном общем и полном среднем образовании. Иногда указание даже фамилии, имени и отчества может привести к путанице. По мнению А.В. Мирошника, даже такие традиционные средства индивидуализации не способны в необходимой мере осуществлять свои функции <11>. Возможность изменения отчества ребенка только по достижении им возраста 14 лет связана с получением в данном возрасте паспорта и с приобретением права в соответствии со ст. 58 Федерального закона об актах гражданского состояния <12> переменить свое имя, включающее в себя фамилию, собственно имя и (или) отчество. Но все-таки Европейский суд указывает, что споры об отчестве попадают в сферу применения ст. 8 Конвенции.

--------------------------------

<11> Там же.

<12> Федеральный закон от 15 ноября 1997 г. N 143-ФЗ "Об актах гражданского состояния" // СЗ РФ. 1997. N 47. Ст. 5340.

 

Европейский суд аргументирует свой вывод о ненарушении ст. 8 Конвенции положениями о переносе изменения отчества на более поздний срок, то есть по достижении 14 лет, тем, что возможные затруднения в связи с этим относительно незначительны и обычны, не являются чрезмерными и их недостаточно для того, чтобы в возрасте до 14 лет было предоставлено право изменить отчество. В деле "Тамара Владимировна Алексеева и другие против Российской Федерации" (жалоба N 15846/03), в котором одним из обжалуемых действий являлся отказ в изменении отчества несовершеннолетним в целях установления единства семьи, суд отметил, что интерес заявителей признать родство был удовлетворен разрешением носить общую фамилию и имена, основные средства идентификации личности в этом возрасте. В то же время суд отметил, что для принятия решения в пользу принадлежности к биологическим или социальным родителям требуется достичь определенного уровня зрелости, а по национальному законодательству это возраст 14 лет.

Необходимо отметить, что СК РФ в вопросе изменения фамилии, имени и отчества ребенка содержит некоторое противоречие. Так, для изменения фамилии и имени ребенка по решению родителей или одного из них необходимо согласие ребенка, достигшего возраста 10 лет, для изменения его отчества в связи с переменой имени отцом или установлением отцовства такого согласия не требуется (ст. 57 СК РФ), а если усыновляется ребенок, достигший возраста 10 лет, то изменение его фамилии, имени и отчества может быть произведено только с его согласия (п. 4 ст. 134 СК РФ). Таким образом законодатель проводит различия между степенью зрелости ребенка, не подпадающего под усыновление, и усыновляемого ребенка. По логике законодателя, усыновляемый ребенок, достигший возраста 10 лет, уже приобрел ту необходимую зрелость, чтобы определять свою принадлежность к биологическим или социальным родителям, а ребенок, который не усыновляется, а проживает, например, в семье отчима, еще не достиг того уровня зрелости, чтобы принимать аналогичное решение.

Таким образом, право на имя является частью семейной жизни гражданина, и вмешательство государств в регулирование порядка присвоения и изменения имен должно соответствовать Конвенции, не нарушать право граждан на частную жизнь и не ставить данное право в зависимость от пола, возраста и национальности.

 

Литература

 

1. Куликов В. Не зовите меня Люцифером // Российская газета. Федеральный выпуск. 2014. N 6524 (252). 6 ноября.

2. Мирошник А.В. Традиционные правовые средства индивидуализации физических лиц: недостатки и перспективы совершенствования // Нотариус. 2007. N 3.

3. Пикуза К.Н. Государственная регистрация имени гражданина // Юрист. 2010. N 10.

 

 

ПРАВОВЫЕ ПОЗИЦИИ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА: ПРАВО НА УВАЖЕНИЕ ЧАСТНОЙ И СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ И ВОПРОСЫ НАЛОГООБЛОЖЕНИЯ

 

Статья представляет собой анализ подходов Европейского суда по правам человека к отдельным вопросам налогообложения в соответствии со ст. 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Рассматриваются две ключевые проблемы налогообложения: соблюдение права на уважение частной и семейной жизни в случае принудительного исполнения налоговой обязанности и в процессе проведения мероприятий налогового контроля. Приводятся особенности применения доктрины "свободы усмотрения" государства при регулировании вопросов налогообложения с учетом прав, гарантированных ст. 8 Конвенции.

 

Ключевые слова: Европейский суд по права человека; Конвенция о защите прав человека и основных свобод; право на уважение частной и семейной жизни; налоговый контроль; принудительное исполнение налоговой обязанности.

 

The legal position of the European court of human rights: the right to respect for private and family life and issues of taxation

Правовые позиции Европейского суда по правам человека: право на уважение частной и семейной жизни и вопросы налогообложения

 

The article represents analysis of the European Court of Human Rights case law concerning certain tax issues in accordance with Article 8 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms. Author deals with two key problems of taxation: loyalty of the right to respect for private and family life in the case of enforcement of tax duty and tax control. Also the "margin of appreciation" is considered in the matter of taxation and rights determined by the Article 8 of the Convention.

 

Key words: the European Court of Human Rights; the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms; the right to respect for private and family life; tax control; enforcement of tax duty.

 

Ни один человек не в состоянии жить без корней - корней

в крохотном оазисе среди пустыни, в красной глиняной земле,

на горном скате, на каменистом берегу, на городской улице.

В черный суглинок, в болото, в песок, в камень, в асфальт

или в ковер каждый человек глубоко пускает корни для того,

чтобы называть это место своим домом.

 

Курт Воннегут. Механическое пианино

 

По какой причине из всего многообразия достойных цитат, которыми изобилуют произведения Курта Воннегута-мл., в качестве эпиграфа вынесена та, что свидетельствует о важности домашнего очага, а, скажем, не заповеди Боконона? Подобный выбор был продиктован темой данной работы: под правом на уважение частной и семейной жизни ст. 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Европейская конвенция, Конвенция, ЕКПЧ) понимается довольно широкий спектр прав - уважение личной и семейной жизни, жилища и корреспонденции. Практика Европейского суда по правам человека (далее - Европейский суд, Страсбургский суд, ЕСПЧ, Суд) по данной тематике разнообразна, но довольно ограниченна в тех случаях, когда исследуются позиции Европейского суда, связанные со ст. 8 ЕКПЧ и вопросами налогообложения. Большая часть решений Суда, рассмотренных в настоящей работе, касается именно уважения и неприкосновенности жилища.

Исследуя проблемы соотношения налогообложения и уважения частной и семейной жизни, возникающие в практике Европейского суда, некоторые авторы приходят к выводу о необходимости исследования ст. 6 Европейской конвенции ("Право на справедливое судебное разбирательство") <1>. Безусловно, это утверждение разумно, вместе с тем нам не хотелось бы акцентировать внимание на процессуальных моментах, связанных с осуществлением правосудия, что выходит за рамки полномочий налоговых органов. Хотя это может значительно упростить процесс поиска судебной практики.

--------------------------------

<1> Baker Ph. Taxation and Human Rights // Gray's Inn Tax Chambers Review. 2001. Vol. 1. N 1. C. 15.

 

В данной работе мы постараемся раскрыть позиции Европейского суда по довольно серьезным и злободневным проблемам - принудительное исполнение налоговой обязанности и проведение контрольных мероприятий.

 

Принудительное исполнение налоговой обязанности

 

Решение ЕСПЧ по делу Rousk v. Sweden <2>, которое содержит пугающие подробности того, как принудительное исполнение налоговой обязанности нарушает право на уважение частной и семейной жизни, единственное в своем роде. Нам не удалось отыскать подобных решений, что, без сомнения, не может не внушать толику оптимизма.

--------------------------------

<2> Rousk v. Sweden от 25.07.2013; app N 27183/04 // HUDOC Database - Mode of access

 

"Началом конца" стал тот факт, что заявитель довольно длительный период времени не подавал налоговую декларацию и не уплачивал налог, и это не оставило равнодушным налоговый орган, который самостоятельно исчислил сумму подоходного налога. В результате неуплаты образовалась огромная задолженность, включавшая в себя недоимку и штрафы. К сожалению, единственным имуществом, пригодным для взыскания, оказался дом, в котором заявитель проживал со своей женой. В ходе многочисленных встреч представителей налоговых органов и господина Rousk было установлено, что заявитель уже несколько лет страдает от серьезной депрессии, проходил курс терапии, по этой причине он не смог подать налоговую декларацию и уплатить налог. Кроме того, была представлена медицинская справка о состоянии здоровья. Однако налоговые органы не были удовлетворены подобным объяснением, и дом заявителя был продан на открытых торгах.

Заявитель и его жена некоторый период времени сопротивлялись и не выезжали из своего, уже бывшего, дома. Тем не менее их вынудили это сделать. В процесс выселения были вовлечены профессиональные рабочие, которые выносили имущество: часть шла на продажу, а остальное (цветы, еда и т.д.) - признавалось мусором и отправлялось в утиль. Вещи, которые не могли быть вынесены из дома (например, кровать), разрушались и причислялись к мусору. Пожалуй, бессмысленно говорить, что национальные суды не поддержали заявителя, который обратился в Европейский суд с жалобой о нарушении ст. 1 Протокола N 1 и ст. 8 Европейской конвенции.

Особенностью применения доктрины свободы усмотрения в решениях ЕСПЧ, связанных со ст. 8 Конвенции, является акцент, сделанный на требовании "необходимости существования в демократическом обществе". Два других требования (вмешательство, предусмотренное законом, и законная цель), как правило, не рассматривались Судом.

Европейский суд в деле Rousk v. Sweden усмотрел нарушение прав заявителя, признав продажу дома не отвечающей требованию "необходимости". Мы склонны считать, что примененная аргументация выглядит здраво и объективно:

лишение налогоплательщика собственного дома - предельная форма вмешательства в его права;

вместе с тем ЕСПЧ допускает возможность продажи жилой недвижимости налогоплательщика при существовании недоимки по налогам, при этом его права не должны нарушаться;

выселение - мера, которая может быть применена только после решения всех спорных вопросов (так, в рассматриваемом деле выселение проходило в тот момент, когда рассматривалась апелляционная жалоба, связанная с законностью проведения данного процесса);

должны соблюдаться условия, при которых налогоплательщик не будет нести дополнительное финансовое бремя, касающееся поиска нового места жительства;

выселение налогоплательщика должно быть соразмерно тем целям, которые преследуют налоговые органы.

Таким образом, признавая продажу дома, в котором проживает налогоплательщик, в качестве источника погашения задолженности при принудительном исполнении налоговой обязанности допустимой, Европейский суд настаивает на соблюдении прав налогоплательщика и существовании дополнительных гарантий этих прав.

 

Проведение контрольных мероприятий

 

Основная часть решений Европейского суда, которые будут рассмотрены, касается процедуры обыска и изъятия, осуществляющихся в ходе проведения проверок. В частности, допустимости подобных мероприятий без санкции суда. Кроме того, развитие технологий выступает неким вызовом для ЕСПЧ (речь идет о признании информации, хранящейся в электронной форме, в качестве объекта, который может быть изъят в ходе проведения обыска).

Funke v. France <3>, Miailhe v. France <4>, Cremieux v. France <5>.

--------------------------------

<3> Funke v. France от 25.02.1993; app N 10828/84 // HUDOC Database - Mode of access

<4> Miailhe v. France от 25.02.1993; app N 12661/87 // HUDOC Database - Mode of access

<5> Cremieux v. France от 25.02.1993; app N 11471/85 // HUDOC Database - Mode of access

 

До реформ таможенного законодательства 1986 г. и 1989 г., которые были направлены на обеспечение защиты прав граждан, Таможенный кодекс Франции включал положение, предусматривающее проведение обысков жилых помещений и изъятие документов без санкции суда. Надо признать довольно пугающая норма, ставшая катализатором обращений французских подданных в Европейский суд с жалобами о нарушении их права на уважение частной и семейной жизни. Нами были проанализированы три решения ЕСПЧ, которые объединяют основания направления жалобы, и предложенная Европейским судом аргументация. Для простоты понимания обстоятельств данных дел мы взяли в качестве основного одно из решений - Funke v. France.

Господин Funke являлся торговым представителем, деятельность которого привлекла пристальное внимание таможенных органов, подозревавших заявителя в возможных нарушениях законодательства о зарубежных финансовых операциях. В своей жалобе в Европейский суд господин Funke заявлял о нарушении ст. 8 Европейской конвенции, что было вызвано проведенным в его доме обыском. Каких-либо деталей в фабуле дела не содержится, указано лишь на время проведения обыска (с 10:30 до 15:00) и изъятые документы (заявления и чековые книжки из иностранных банков). Более подробно описаны обыски, проводившиеся в отношении заявителя по делу Cremieux v. France: обыски проходили в разных жилых помещениях (в доме заявителя в Париже, в доме его гражданской жены) ранним утром (с 7:00 и 8:00 часов утра), заявитель при этом находился в другом месте. В деле Miailhe v. France указано, что в результате проведенного обыска у заявителя были изъяты тысячи документов, из которых лишь некоторые соответствовали целям таможенных органов.

Как было указано ранее, таможенное законодательство Франции, действовавшее на момент описываемых событий (начало 80-х гг. XX в.), предусматривало возможность проведения обыска и изъятия без санкции суда. Конституционность данной нормы (все три заявителя ссылаются на несоответствие положения Таможенного кодекса Конституции Пятой республики) Европейский суд побоялся оспорить, сославшись на отсутствие подобных полномочий, что, безусловно, справедливо.

Вместе с тем ЕСПЧ так легко не отступился от идеи "необходимости существования в демократическом обществе". Признавая наличие серьезных трудностей в борьбе с оттоком капиталов и уклонением от уплаты налогов, Европейский суд отметил, что должны предусматриваться достаточные гарантии от злоупотреблений со стороны налоговых и таможенных органов. Аргументацию Суда можно представить следующим образом:

таможенные органы обладают большим объемом полномочий (нет ограничений по видам, времени, количеству и сроку проведения проверок);

вместе с тем существующие незначительные ограничения едва ли применимы без судебного вмешательства.

Кроме того, Европейский суд добавил ряд важных замечаний:

недопустимо изъятие документов, не отвечающих целям, которые преследуются таможенными органами при осуществлении проверки (Miailhe v. France);

для правомерного проведения обысков необходимо прямое обвинение в нарушении соответствующего валютного и финансового законодательства (Funke v. France).

Societe Colas Est and Others v. France <6>.

--------------------------------

<6> Societe Colas Est and Others v. France от 16.04.2002; app N 37971/97 // HUDOC Database - Mode of access

 

Ключевые фигуры рассматриваемого дела - юридические лица, в отношении которых, как и в предыдущем решении, были проведены обыски и изъяты документы. Вместе с тем мы делаем значительное допущение, включая в статью анализ этого дела, так как субъектами, проводившими проверку юридических лиц, выступили инспекторы Управления по конкуренции, делам потребителей и предупреждению мошенничества (Department for Competition, Consumer Affairs and Fraud Prevention, Direction generale de la concurrence, de la consommation et de la repression des fraudes). Основанием такого допущения стала нормативная база, на которую ссылались инспекторы при проведении проверки, - Ордонанс 1945 г. о расследованиях, уголовном преследовании и пресечении преступлений в сфере экономики, предусматривающий проведение обыска и изъятие документов без санкции и надзора суда. Действие данной нормы распространялось, помимо инспекторов Управления, на налоговые органы, что объясняет включение правовых позиций Европейского суда по этому делу.

Казалось бы, каким образом ст. 8 Европейской конвенции ("Право на уважение частной и семейной жизни") может распространяться на юридических лиц? Ответ кроется в одном из защищаемых Конвенцией прав - уважение жилища. Позиция Европейского суда такова: данное право в отношении организаций трансформируется в уважение помещений штаб-квартиры, местных представительств и торговых помещений <7>.

--------------------------------

<7> Подробнее см.: Chappell v. the United Kingdom от 30.03.1989, app N 10461/83; Cossey v. the United Kingdom от 27.09.1990, app N 10843/84; Niemietz v. Germany от 16.12.1992, app N 13710/88.

 

Обстоятельства дела Societe Colas Est and Others v. France не слишком отличаются от рассмотренных ранее случаев: на территории заявителей был осуществлен обыск без согласования с руководством компаний и без санкции суда, кроме того, было изъято большое количество документов, послуживших основой для привлечения заявителей к ответственности. Национальные суды остались глухи к жалобам заявителей, у которых не было иного выхода, кроме обращения в Европейский суд.

Как и в предыдущих делах, в данном решении ЕСПЧ акцентировал внимание на последнем элементе доктрины свободы усмотрения - "необходимости существования в демократическом обществе". Аргументация также имеет некоторые общие черты:

в данном случае необходимо использовать узкую трактовку свободы усмотрения;

для правомерности осуществления контрольных мероприятий необходимы более серьезные гарантии прав юридических лиц;

проведенный обыск и изъятие документации не соразмерны заявленным целям, которые преследовались инспекторами.

На последнем моменте нам хотелось бы остановиться и провести разделительную черту: основная цель проведения контрольных мероприятий инспекторов Управления по конкуренции, делам потребителей и предупреждению мошенничества - предотвращение сокрытия доказательств нарушения законодательства о конкуренции. Полагаем, в случае уклонения от уплаты налогов решение ЕСПЧ могло иметь несколько отличный итог. Косвенным подтверждением данного вывода является более позднее решение Европейского суда по делу Bernh Larsen Holdings As and Others v. Norway, в котором налоговые органы наделяются широкой свободой усмотрения в вопросах проведения обыска и изъятия.

Bernh Larsen Holdings As and Others v. Norway <8>.

--------------------------------

<8> Bernh Larsen Holdings As and Others v. Norway от 24.11.2009; app N 24117/08 // HUDOC Database - Mode of access

 

Перипетии взаимоотношений между участниками рассматриваемого дела заслуживают отдельного изложения: поводом для "противостояния" главных действующих лиц - норвежской компании Bernh Larsen Holding AS (далее - B.L.H.) и налогового органа города Берген (ligningskontor) - послужило требование налоговой администрации предоставить зеркальную копию базы данных с сервера, который содержал информацию о счетах налогоплательщика. Проблема заключалась в том, что компания B.L.H. арендовала сервер, имеющиеся на нем сведения принадлежали также двум другим заявителям - Kver AS (собственник сервера) и Increased Oil Recovery AS. В результате переговоров компаний и представителей налогового органа был достигнут компромисс, согласно которому резервная лента, содержавшая не только данные о счетах компаний, но и личную информацию работников (частную переписку, документы), передавалась налоговому органу и опечатывалась до того момента, пока не будет вынесено решение по жалобе налогоплательщиков. Дальнейшие события развивались не в пользу заявителей: в отношении компаний Kver AS и Increased Oil Recovery AS были начаты налоговые проверки, а поданная жалоба отклонена. После прохождения национальных судебных инстанций заявители обратились в Европейский суд с жалобой о нарушении ст. 8 Европейской конвенции.

Напрямую норвежское законодательство не называет сведения, хранящиеся на серверах, в качестве объекта, который может быть изъят в ходе проведения налоговой проверки. Тем не менее ЕСПЧ решил, что данный тип хранения информации подпадает под формулировку "имеющий значение для налогообложения". Европейский суд согласился с мнением Верховного суда Норвегии, который расширил объем прав налоговых органов до изъятия электронных документов при проведении налоговой проверки. При всей противоречивости позиции ЕСПЧ в рассматриваемом деле нельзя отказать в разумности и целесообразности подобного допущения: современные реалии таковы, что сопроводительная деятельность хозяйствующих субъектов немыслима без использования технологий, в том числе при хранении информации.

Кроме того, для целей настоящей статьи большой интерес представляет аргументация Европейского суда, использованная при рассмотрении вопроса изъятия сервера, содержащего, помимо интересующей налоговые органы информации, личные документы и переписку работников компаний, подвергшихся налоговой проверке. ЕСПЧ использовал излюбленную доктрину свободы усмотрения для разрешения данной проблемы. Суд не увидел в действиях налоговой администрации нарушения прав заявителей, подкрепив свою позицию следующими выводами:

в отношении налогоплательщиков-организаций применяется широкая свобода усмотрения;

национальное законодательство Норвегии не возлагает на налоговые органы обязанности, связанной с определением природы документа, подлежащего проверке;

заявители были уведомлены о проведении налоговой проверки, обязаны произвести подготовительные действия: разделить информацию, хранящуюся на сервере.

Позиция ЕСПЧ довольно спорная: применяя широкую трактовку доктрины свободы усмотрения в отношении формального заявителя (организаций), Европейский суд, вероятно, недостаточно четко определил тех лиц, чьи права были нарушены действиями сотрудников налоговой администрации, - физических лиц, работников заявителей. Очевидна вина работодателей, не защитивших в полной мере права своих служащих, гарантированные ст. 8 Европейской конвенции. Вместе с тем, полагаем, налоговые органы обладают законными рычагами давления на налогоплательщиков, применение которых способствует добросовестному поведению последних. В данном деле - дифференциации информации, хранящейся на сервере.

Таким образом, анализ решения по делу Bernh Larsen Holdings As and Others v. Norway позволяет сделать следующие выводы:

при изъятии документов в ходе проведения налоговой проверки полномочия представителей налогового органа подлежат расширительному толкованию;

совместное использование электронных носителей и серверов должно предполагать разделение информации между пользователями, в том числе особый порядок ведения архивов работников.

X v. Belgium <9>.

--------------------------------

<9> X v. Belgium от 07.12.1982; app N 9804/82 // HUDOC Database - Mode of access

 

Идея информирования государства о целях, на которые будет потрачен полученный физическим лицом доход, кажется абсурдной, напоминающей период, когда родители проявляют вполне уместный интерес к карманным расходам своих детей. Или, что еще хуже, эпизод, который с легкостью мог оказаться в романах-антиутопиях Олдоса Хаксли и Джорджа Оруэлла. Тем не менее подобный случай был рассмотрен Комиссией по правам человека в решении по делу X v. Belgium. Оно, безусловно, значительно отличается от предыдущих решений, но в данном случае налоговые органы с таким остервенением использовали свои контрольные полномочия, что мы не видели иного выхода, кроме как включить анализ этого дела в статью.

Заявитель, продав принадлежавшую ему собственность, оказался владельцем значительной суммы денежных средств, к которой свой неуемный интерес проявили налоговые органы, потребовавшие объяснения дальнейшей судьбы этого дохода. Х. указал, что часть денежных средств он вложил в собственную фирму, а оставшуюся сумму собирается инвестировать в другие проекты. Последующее развитие событий заставляет задуматься об адекватности сотрудников налоговых органов: не удовлетворившись пояснениями, налоговые органы решили обложить налогом предполагаемый доход от той части денежных средств, которые не были вложены в собственную фирму заявителя. Потрясает еще одно обстоятельство: жалоба заявителя была отклонена властями, основанием чему послужил рапорт одного из инспекторов налоговых органов, центральное место в котором занимали характер и образ жизни заявителя. Национальные суды Бельгии не поддержали Х. в том, что обязанность дать информацию относительно дальнейшей судьбы полученного дохода заставляет его раскрыть наиболее сокровенные моменты частной жизни. По этой причине заявитель обратился в Европейский суд с жалобой о нарушении ст. 8 Европейской конвенции.

Жалоба была рассмотрена Европейской комиссией по правам человека, которая акцентировала свое внимание на проблеме необходимости применения налоговыми органами подобных мер в демократическом обществе. Оправдание действий властей сводилось к следующим аргументам:

оставшаяся у заявителя сумма была значительной;

Х. не оспаривает замечания о его частной и семейной жизни, сделанные налоговым инспектором и повлиявшие на действия налоговых органов;

действия налоговых органов соизмеримы преследуемым целям - предотвращение мошенничества и уклонение от уплаты налогов.

Сказать, что обоснование признания жалобы недопустимой является скудным и бессмысленным, пожалуй, приравнивается к слабоумию: слишком уж мягко. Подобное решение мы склонны объяснить датой его вынесения - 1982 г. Почти по Оруэллу.

 

Выводы

 

- Принадлежали ли вы когда бы то ни было к Обществу

сторонников вооруженного восстания?

Мунка Ду отрицательно машет головой.

- А к лгунам, проповедующим права человека?

Мунка Ду машет головой.

 

Бертольд Брехт. Турандот, или Конгресс обелителей

 

Исследование решений Европейского суда по делу Rousk v. Sweden и X v. Belgium заставляет задуматься о выражении "лгуны, проповедующие права человека". Пожалуй, лучший способ оценить справедливость данного утверждения - это подведение итогов:

применяя доктрину свободы усмотрения в делах, затрагивающих ст. 8 Европейской конвенции и вопросы налогообложения, ЕСПЧ более детально исследует требование "необходимости существования в демократическом обществе";

Европейский суд допускает возможность продажи жилой недвижимости налогоплательщика при существовании недоимки по налогам, вместе с тем должны соблюдаться права налогоплательщика и существовать дополнительные гарантии этих прав;

процедура проведения обыска и изъятия должна быть регламентирована, в определенных случаях - санкционирована судом;

вмешательство в права налогоплательщиков должно быть соразмерно тем целям, которые преследуются при проведении проверки налогоплательщика;

полномочия налоговых органов, осуществляющих контрольные мероприятия, подлежат расширительному толкованию.

 

Библиографический список

 

1. Baker Ph. Taxation and Human Rights // Gray's Inn Tax Chambers Review. 2001. Vol. 1. N 1.

 

 

К ВОПРОСУ О ПРАВЕ ПОДСУДИМОГО НА ЗАЩИТУ ОТ ОБВИНЕНИЯ И ДОКАЗАТЕЛЬСТВ, ПРЕДСТАВЛЯЕМЫХ ОБВИНИТЕЛЕМ (ПОЗИЦИИ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА)

 

В статье раскрываются европейские общепризнанные стандарты применительно к вопросу о праве подсудимого на защиту от обвинения и доказательств, представляемых обвинителем. Особое внимание автор уделяет позициям Европейского суда по правам человека по данному направлению деятельности.

 

Ключевые слова: Европейский суд по правам человека, стандарты, уголовное судопроизводство, право подсудимого на защиту.

 

On the defendant's right to protection against accusations and evidence brought by the accuser (views of the European court of human rights)

К вопросу о праве подсудимого на защиту от обвинения и доказательств, представляемых обвинителем (позиции Европейского суда по правам человека)

 

In the article the European common standards in relation to the question of the defendant's right to be protected from prosecution so on evidence provided by the prosecutor. Particular attention is paid to the positions of the European Court of Human Rights in this activity.

 

Key words: European court of human rights, standards, criminal justice, the defendant's right to a defense.

 

Лицо, которое обвиняется в совершении преступления, должно по общему правилу иметь право присутствовать и активно участвовать в слушаниях суда первой инстанции. По мнению Европейского суда по правам человека <1>, для того чтобы система уголовного судопроизводства была справедливой, важнейшее значение имеет также адекватная защита обвиняемого в суде первой инстанции <2>. Право на справедливое судебное разбирательство гарантируется системой требований принципиального характера к проведению судебной процедуры <3>.

--------------------------------

<1> Далее - Европейский суд, ЕСПЧ.

<2> См.: Постановление Европейского суда от 22 сентября 1994 по делу "Lala v. The Netherlands". § 33; Постановление Европейского суда от 15 декабря 2005 года по делу "Г.А. Ваньяна против Российской Федерации" (Vanyan v. Russia).

<3> См.: Гриненко А.В. Решения Европейского суда по правам человека и российское уголовно-процессуальное законодательство // Международное уголовное право и международная юстиция. 2008. N 2. С. 14 - 15.

 

Принцип состязательности и равенства сторон составляет одно из ключевых слагаемых широкой концепции справедливого суда. Исходя из этого принципа Европейский суд считает, что все доказательства по уголовному делу следует представлять в присутствии обвиняемого в ходе публичного разбирательства <4>. В свою очередь, это означает, что как обвинению, так и защите должна быть предоставлена возможность знакомиться с соображениями и доказательствами, представленными другой стороной, и комментировать их <5>. Европейский суд придерживается в своих решениях позиции о необходимости соблюдения запрета на поворот к худшему. В частности, ЕСПЧ признал, что изменение в судебном заседании обвинения с получения взятки на мошенничество нарушает право обвиняемого на защиту от нового обвинения. В нашей судебной практике решением Верховного Суда РФ приговор отменен и уголовное дело направлено на новое судебное рассмотрение со стадии предварительного слушания <6>. Соответственно, судебное разбирательство согласно ст. 252 УПК РФ проводится только в отношении обвиняемого и по предъявленному ему обвинению <7>.

--------------------------------

<4> См.: Постановление Европейского суда от 20 ноября 1989 г. по делу "Костовски против Болгарии".

<5> См.: Постановление Европейского суда от 28 августа 1991 г. по делу "Brandstetter v. Austria". § 66 - 67; Постановление Европейского суда, вынесенное по жалобе Г.А. Ваньяна к Российской Федерации от 15 декабря 2005 г. "Vanyan v. Russia" (Ваньян против России). § 62.

<6> См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 2010. N 2. С. 21.

<7> См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 2010. N 7. С. 25.

 

Европейский суд придерживается того, что все доказательства по уголовному делу должны быть представлены в гласном судебном процессе и обвиняемый не может быть ограничен в том, что касается ознакомления с ними и их исследования. По общему правилу о непосредственности судебного доказывания все доказательства должны быть представлены и исследованы в ходе публичного слушания в присутствии подсудимого с тем, чтобы обеспечить состязательность. Для выполнения указанной цели необходимо, чтобы обвиняемому была предоставлена адекватная возможность оспаривать утверждения и допрашивать свидетельствующих против него лиц, когда они дают показания в суде, либо на более поздней стадии <8>.

--------------------------------

<8> См.: Постановление Европейского суда от 15 июня 1992 г. по делу "Люди против Швейцарии". § 49.

 

Российское законодательство на уровне общих условий судебного разбирательства воспроизводит ключевые требования европейского права к справедливости процедуры рассмотрения уголовного дела: гласность, непосредственность, равноправие, состязательность, запрет на поворот к худшему (пределы судебного разбирательства) и пр. Но нормы международного права и позиции ЕСПЧ убеждают еще в одном: центральным в системе права подсудимого на защиту против выдвинутого в отношении его обвинения является правомочие на проведение перекрестного допроса лиц, которые изобличают его своими показаниями или другими материалами, имеющимися в деле. Для подсудимого право на допросы, точнее, право на перекрестный допрос является основным способом защиты от обвинения.

Между тем наш Уголовно-процессуальный кодекс пока не решил проблему создания состязательной структуры судебного допроса, а значит, отсутствует правовой механизм реализации ст. 15 УПК РФ в том, что касается получения судебных доказательств путем допроса лица. И.Л. Петрухин отмечает, что законом не предусмотрен перекрестный допрос обвиняемого, потерпевшего, свидетелей и передопрос их вызвавшей стороной <9>. Институты судебного производства по делу, в том числе институт судебных допросов, сформировался у нас в условиях следственного процесса и до настоящего времени носит на себе отпечаток следственной идеологии. Суды привыкают некритично относиться к доказательствам, полученным органами предварительного расследования, и процессуальным решениям, вынесенным ими. Судебные стадии являются традиционно продолжением следственного производства.

--------------------------------

<9> См.: Судебная власть / Под ред. И.Л. Петрухина. М., 2003. С. 270 - 271.

 

На наш взгляд, из-за отсутствия должного нормативного регулирования процедуры судебных допросов наше правосудие делается уязвимым перед критикой в ЕСПЧ <10>. Прогрессивное правовое развитие требует усиления состязательности, в том числе на уровне регламентации отдельных следственных действий - судебных допросов. Состязательность должна существовать не на уровне благих пожеланий, а воплощаться в конкретных процедурах и институтах уголовного судопроизводства. В том числе она должна определять структуру судебного допроса, являющегося главным средством формирования из личных судебных доказательств фактов. Состязательная структура судебного процесса, включающая три обычных стадии: прямой допрос, перекрестный допрос и передопрос, обеспечивает надлежащий способ представления и исследования показаний, а также соблюдение права подсудимого на защиту <11>. Необходимо ввести в УПК РФ нормы, регулирующие порядок допроса, перекрестного допроса, передопроса <12>. Это предлагают сделать и другие авторы <13>.

--------------------------------

<10> В целом ряде своих решений Европейский суд признавал Российскую Федерацию в той или иной степени ответственной за нарушение требований статьи 6 Конвенции, выразившиеся в отказе заявителю в возможности допросить свидетелей обвинения.

См.: Постановления Европейского суда по правам человека от 25 сентября 2008 г. по делу "Полуфакин и Чернышев (Polufakin and Chernyshev) против Российской Федерации". § 193. Жалоба N 30997/02.

<11> См.: Конева С.И. Судебные допросы в уголовном процессе: Дис. ... канд. юрид. наук. Омск: Омская академия МВД России, 2013. С. 173 - 174.

<12> См.: Судебная власть / Под ред. И.Л. Петрухина. С. 270 - 271.

<13> См.: Александров А.С., Гришин С.П. Перекрестный допрос в уголовном суде // Российская юстиция. 2005. N 11. С. 25 - 30; Ермакова Т.А. О применении перекрестного допроса в судебном следствии // Уголовный процесс. 2009. N 10. С. 28 - 32; Осодоева Н.В. Перекрестный шахматный допрос в Российском уголовном процессе // Вестник Оренбургского государственного университета. 2011. N 3. С. 112 - 117.

 

Мы исходим из того, что международно-правовые стандарты справедливого уголовного судопроизводства предполагают состязательную структуру судебного допроса, проведение прямого, перекрестного допросов. В первую очередь надо сказать о перекрестном допросе: право на него является международно-признанным стандартом. Он закреплен в таких актах, как Всеобщая декларация прав человека <14>, Международный пакт о гражданских и политических правах <15>. Так, согласно подп. "e" ч. 3 ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах каждый имеет право при рассмотрении любого предъявляемого ему уголовного обвинения как минимум на следующие гарантии. На основе полного равенства допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос его свидетелей на тех же условиях, какие существуют для свидетелей, показывающих против него.

--------------------------------

<14> Всеобщая декларация прав человека. Принята Резолюцией 217 A (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 г.

<15> Международный пакт о гражданских и политических правах. Принят Резолюцией 2200 А (XXI) Генеральной Ассамблеи от 16 декабря 1966 г.

 

Важно подчеркнуть и то, что проведение перекрестного допроса закреплено в Правилах процедур и доказывания, применяемых всеми органами международной уголовной юстиции, действующими на основании Римского статута Международного уголовного суда <16>. В соответствии с п. "e" ч. 1 ст. 67 правил процедуры и доказывания Римского статута обвиняемый имеет право допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, а также иметь право на вызов и допрос свидетелей, показывающих в его пользу, на тех же условиях, какие существуют для свидетелей, показывающих против него. Обвиняемый также имеет право выдвигать аргументы в свою защиту и представлять иные доказательства, являющиеся допустимыми согласно настоящему статуту <17>.

--------------------------------

<16> Римский статут Международного уголовного суда (принят в г. Риме 17 июля 1998 г. Дипломатической конференцией полномочных представителей под эгидой ООН по учреждению Международного уголовного суда. Ратифицирован Российской Федерацией в 2000 г.).

<17> См.: Rules of Procedure and Evidence (amended on 8 February 2012). The Special Tribunal for Lebanon.

 

Нарушение права стороны защиты на перекрестный допрос основных свидетелей обвинения считается ЕСПЧ существенным ограничением права на защиту от обвинения. По общему правилу ст. 6 п. п. 1 и 3 (d) Европейской конвенции требуют, чтобы обвиняемому было предоставлена адекватная возможность оспаривать утверждения и допрашивать свидетельствующих против него лиц либо когда они дают показания в суде, либо на более поздней стадии <18>. Согласно подп. "d" п. 3 ст. 6 Европейской конвенции каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления как минимум имеет право "допрашивать показывающих против него свидетелей или право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него". При этом положения, заключенные в ст. 6 п. п. 1 и 3 (d), касаются только главного свидетеля обвинения, на чьих показаниях основывается обвинение: подсудимому должна быть предоставлена возможность провести непосредственно в публичном судебном процессе перекрестный допрос главного свидетеля обвинения <19>. По мнению ЕСПЧ, право обвиняемого допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, может быть реализовано в суде первой инстанции <20>.

--------------------------------

<18> См.: Постановление Европейского суда от 15 июня 1992 г. по делу "Люди против Швейцарии" (Ludi v. Switzerland). § 49; Постановление Европейского суда от 26 марта 1996 г. по делу "Дорсон против Нидерландов" (Doorson v. Netherlands). § 67.

<19> См.: Постановление Европейского суда по правам человека от 28 сентября 2006 г. по делу "Андандонский (Andandonskiy) против Российской Федерации". Жалоба N 24015/02.

<20> См.: § 38 Постановления Европейского суда по правам человека от 4 декабря 2008 г. по делу "Трофимов против России" (Trofimov v. Russia). Жалоба N 1111/02.

 

Таким образом, Европейский суд настаивает на необходимости непосредственного получения показаний свидетеля обвинения, потерпевшего и предоставлении подсудимому возможности участвовать в получении и проверке этих показаний, расценивая это как необходимое условие справедливого судебного разбирательства <21>. Мы согласны с тем, что непосредственное представление и исследование в рамках судебных допросов показаний является наиболее справедливым способом формирования судебных доказательств. Перекрестный допрос не может быть подменен никаким другими "гарантиями" права обвиняемого на справедливое судебное разбирательство. Перекрестный допрос - это есть справедливость уголовного процесса в действии.

--------------------------------

<21> См.: Гриненко А.В. Конституционные гарантии прав и законных интересов участников досудебного производства по уголовному делу // Адвокатская практика. 2002. N 1. С. 39.

 

К этому надо добавить, что с точки зрения Европейского суда специалисты и эксперты рассматриваются в качестве свидетелей, если они подтверждают выводы обвинения, и сторона защиты имеет право допросить их в судебном заседании. Представление заключения эксперта (специалиста) в качестве доказательства может потребовать их допроса, предметом которого может стать ход исследования, получение ответов на вынесенные на анализ вопросы. Заключение эксперта становится судебным доказательством только в ходе проверки его в судебном следствии. Очевидно, что самым радикальным и эффективным способом такой проверки является п