Москва
+7-929-527-81-33
Вологда
+7-921-234-45-78
Вопрос юристу онлайн Юридическая компания ЛЕГАС Вконтакте

Конституционный Суд и права человека (статьи от 13 мая 2017 года)

Обновлено 17.10.2017 23:55

 

ВОПРОСЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ МЕЖДУНАРОДНОГО И ВНУТРЕННЕГО ПРАВА В РЕШЕНИЯХ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Рассматриваются исторические и социально-политические предпосылки формирования конституционными судами различных стран активной позиции по отношению к международному праву, которая все более отчетливо выражается не только в желании защитить национальный конституционный строй, но и в желании деятельно участвовать в создании, толковании и применении норм международного права. Последние решения Конституционного Суда Российской Федерации показывают, что он не остался в стороне от этого процесса: предложенное им толкование конституционных положений фактически свидетельствует о переходе к дуалистической модели взаимодействия международного и национального права.

 

Ключевые слова: КС РФ, международное право, взаимодействие, дуализм.

 

Issues of relationship of international and domestic law in the judgments of the Constitutional Court of the Russian Federation

Вопросы взаимодействия международного и внутреннего права в решениях Конституционного Суда Российской Федерации

 

The author considers the historical and socio-political prerequisites for emerging active attitude of the constitutional courts of different countries towards international law. Such attitude includes not only the desire to be a guardian of the domestic constitutional order but also the desire to be actively involved in creation, interpretation, and application of international law. The recent judgments of the Russian Federation Constitutional Court reveal that the Court didn't stay aside this process: its interpretations of the constitutional provisions indicate transition to the dualistic model of relationships between international and domestic law.

 

Key words: RF Constitutional Court, international law, relationship, dualism.

 

Появившееся в середине прошлого года Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2015 г. N 21-П о порядке исполнения решений ЕСПЧ <1> вызвало бурную и не утихающую до сих пор дискуссию <2>. Ясности не добавили и изменения, внесенные на исходе 2015 г. в Федеральный конституционный закон от 21 июля 1994 г. N 1-ФКЗ "О Конституционном Суде Российской Федерации", где подробно регламентируется порядок рассмотрения запросов о конституционности решений "межгосударственных органов по защите прав и свобод человека" в КС РФ. Наконец, масла в огонь подлило Постановление КС РФ от 19 апреля 2016 г. N 12-П <3> о возможности исполнения решения ЕСПЧ по делу Анчугова и Гладкова <4>. На наш взгляд, это Постановление является не чем иным, как посланием КС РФ в адрес ЕСПЧ с заявкой на равноправное участие КС в динамическом (эволютивном) толковании положений Европейской конвенции.

--------------------------------

<1> Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 г. N 21-П "По делу о проверке конституционности положений статьи 1 Федерального закона "О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней", пунктов 1 и 2 статьи 32 Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации", частей 1 и 4 статьи 11, пункта 4 части 4 статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 13, пункта 4 части 3 статьи 311 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 15, пункта 4 части 1 статьи 350 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации и пункта 2 части 4 статьи 413 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы" // СЗ РФ. 2015. N 30. Ст. 4658.

<2> Бланкенагель А., Левин И. В принципе нельзя, но можно!.. Конституционный Суд России и дело об обязательности решений Европейского суда по правам человека // Сравнительное конституционное обозрение. 2015. N 5. С. 152 - 162; Калиниченко П. К вопросу о коллизии между постановлениями ЕСПЧ Конституцией России в свете позиции Конституционного Суда РФ // Актуальные проблемы рос. права. 2016. N 2. С. 42 - 48.

<3> Постановление Конституционного Суда РФ от 19 апреля 2016 г. N 12-П "По делу о разрешении вопроса о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации Постановления Европейского суда по правам человека от 4 июля 2013 года по делу "Анчугов и Гладков против России" в связи с запросом Министерства юстиции Российской Федерации".

<4> ECHR, Anchugov and Gladkov v. Russia. Judgmentof 4 July 2013.

 

Аргументы, выдвинутые КС РФ в обоих Постановлениях в обоснование своей позиции, требуют серьезного анализа, так как представляют в неком сконцентрированном виде общие подходы КС РФ к разрешению проблемы взаимодействия международного и внутреннего права, а также определению роли высших национальных судов в этом взаимодействии. Причем для полноты анализа нужно учитывать как специфику практики ЕСПЧ, так и особенности сегодняшнего права международных договоров.

 

Современная практика взаимоотношений международного и национального права

 

Современная практика отнюдь не показывает общего согласия государств на верховенство норм международного права в национальных правопорядках. Вопросы о действии международно-правовых норм в национальном праве, их месте среди источников национального права и порядке разрешения коллизий между нормами внутреннего и международного права решаются каждым государством самостоятельно либо в конституции, либо в законодательном акте, либо в решениях его высших судов <1>. Единообразный подход здесь отсутствует. В зависимости от варианта решения этих вопросов Б. Осминин выделяет четыре группы государств:

--------------------------------

<1> Nollkaemper A. The direct effect of public international law // Direct effect: rethinking a classic of EC legal doctrine / Ed. by J.M. Prinssen, A. Schauwen. Gröningen, 2004. P. 165.

 

1) государства, в которых международные договоры превалируют над внутригосударственным правом в целом, включая конституцию, или приравнены к конституционным нормам или законам (Нидерланды, Австрия, Аргентина, Бразилия, Мексика);

2) государства, в которых международные договоры обладают приоритетом перед всем законодательством независимо от времени издания последнего (до или после вступления международного договора в силу для государства) (к этой группе относится Россия);

3) государства, в которых международные договоры превалируют только перед предшествующими законами (Германия, Великобритания, США);

4) государства, в которых все законы (независимо от времени вступления международного договора в силу) имеют приоритет перед всеми международными договорами независимо от факта их одобрения парламентом (ЮАР, Индия) <1>.

--------------------------------

<1> Осминин Б.И. Международные договоры и иерархия источников внутригосударственного права // Журн. рос. права. 2012. N 11. С. 103.

 

Национальные суды тех стран, где провозглашен монизм в сочетании с прямым применением международных договоров, все равно стараются тем или иным способом смягчить чрезмерную жесткость данной конструкции. Например, они разрешают прямое применение не всех договоров, а только их определенной группы, предусматривая для прямого применения договоров ряд условий, среди которых не последнюю роль играет принцип взаимности, и т.д. Это дает основания утверждать, что ни одна страна в мире не является полностью монистической.

Причем разнообразие предлагаемых государствами вариантов взаимодействия международного и внутреннего права таково, что все больше авторов настаивают на том, что каноническая дихотомия "дуализм - монизм", пришедшая из XIX в., не отражает сегодняшнюю реальность, а потому должна уйти в прошлое. А. фон Богданди так пишет по этому поводу: "Монизм и дуализм должны прекратить существовать как доктринальные и теоретические понятия для обсуждения взаимоотношений между внутренним и международным правом. Возможно, они могут быть полезными для сравнения, более открытого и более нерешительного политического отношения к международному праву. Однако с научной точки зрения эти понятия являются интеллектуальными "зомби" ушедшего времени и должны либо найти свое упокоение, либо быть разрушены" <1>.

--------------------------------

<1> Bogdandy A. von. Pluralism, Direct Effect, and the Ultimate Say: On the Relationship between International and Domestic Constitutional Law // International Journal of Constitutional Law. 2008. Vol. 6. P. 400.

 

Законодательное решение вопроса о соотношении международного и внутреннего права в конкретном государстве при очевидных достоинствах не может охватить все разнообразие международно-правовой практики, отразить текущие внешне- и внутриполитические приоритеты страны и в принципе не предполагает принятия во внимание вопросов взаимности. Напротив, судебное толкование, которое априори исходит из необходимости кастомизировать общий подход с учетом всех факторов, представляет собой заведомо более гибкий вариант преодоления рассматриваемой проблемы.

Так, для правовой системы США нормы международного права считаются частью национального права (law of the land), при этом международные договоры не имеют приоритета перед законами, в случае их противоречия будут применяться положения акта, принятого позднее. Это подтверждается и практикой Верховного суда США, который в решении по делу "Whitney v. Robertson" заявил, что "в соответствии с Конституцией договор (международный. - А.И.) находится на таком же уровне и порождает такие же обязательства, что и законодательный акт. Они оба провозглашены (Конституцией) в качестве высшего закона страны и не имеют приоритета друг перед другом. Когда оба они касаются одного и того же предмета и если один из них противоречит другому, должны применяться положения акта, последнего по времени" <1>. В другом решении Верховный суд США был даже более категоричен: "Акт Конгресса... находится в равноправном отношении с договором (международным. - А.И.), и в том случае, если закон, который принят позднее, чем договор (международный. - А.И.), вступает в противоречие с договором, закон лишает этот договор силы в части, в которой имеются противоречия" <2>.

--------------------------------

<1> U.S. Supreme Court, Whitney v. Robertson, 124 U.S. 190, 194 (1888).

<2> U.S. Supreme Court, Reid v. Covert, 354 U.S. 1, 18 (1957).

 

Ряд конституций европейских стран базируются на таком же понимании места международных договоров в национальных правопорядках: договоры имеют статус закона, и в случае конфликта между нормами закона и договора применяется принцип lex posterior derogat legi priori. Высшие суды этих стран исходят из того, что законодательная власть, избранная народом, имеет безусловное право нарушить нормы международного договора принятым законом, если парламент сочтет это необходимым.

Однако в современных условиях одного лишь конституционного определения порядка взаимодействия норм международного и внутринационального права явно недостаточно, особенно с учетом иногда крайне лаконичных или нечетких формулировок соответствующих положений, которые к тому же были закреплены давно и не отражают изменений, произошедших с тех пор в международном праве. Сегодня международное право - это не только международные договоры. Появились и стали уже привычной частью международно-правового пейзажа различные международные интеграционные объединения с наднациональными институтами, состоящими из международных чиновников, а не из представителей государств (Комиссия в Европейском союзе, Евразийская экономическая комиссия в ЕАЭС и т.д.). Институты этих объединений имеют право принимать нормативные акты по широкому кругу вопросов, к тому же действующие в правопорядках стран-членов напрямую, т.е. подлежащие применению всеми, в том числе национальными судами. Суды этих интеграционных объединений настаивают на том, что такие акты имеют приоритет не только перед законами и подзаконными актами, но и перед конституциями стран-членов, оставаясь вне сферы какого-либо судебного контроля на национальном уровне. Практику контроля за внутренними правовыми актами стали активно использовать другие международные суды, в большом количестве появившиеся в разных частях света. Данные международные суды все более смело ставят вопрос о соответствии международному праву самих внутренних нормативных актов государств, покушаясь на казавшиеся незыблемыми прерогативы национальной судебной власти.

В этих условиях высшие национальные суды, которые традиционно сторонились международного права, стали выстраивать собственные конструкции, адаптирующие национальные правовые системы к новой реальности. Сегодня своим настороженно критическим отношением к международному праву наиболее известны конституционные суды ФРГ и Италии. Во многом это вызвано как интеграционными процессами, так и наличием в Европе двух авторитетных международных судов: Суда ЕС и ЕСПЧ, каждый из которых претендует на звание конституционного суда Европы. Это вынуждает конституционные суды устанавливать своего рода ограничительные линии, за которые не могут заходить ни органы ЕС, ни международные суды.

Так, Конституционный суд Италии разработал и активно применяет так называемую доктрину контрлимитов (конституционных пределов, в которых он будет допускать действие норм международного права в правопорядке Италии) <1>. Для этих целей Суд дал свое толкование ст. 11 Конституции Италии, введенной первоначально для того, чтобы обеспечить участие Италии в ООН: "Италия соглашается на ограничения (limitations) суверенитета, если это необходимо для обеспечения действия правовой системы мира и безопасности, при условии обеспечения принципа взаимности".

--------------------------------

<1> Наиболееполныйанализэтойдоктринысм.: Galetta D.-U. European Union Law in the Jurisprudence of Italian High Courts: Is the Counter-Limits Doctrine a Dog That Barks but Does Not Bite? // European Public Law. 2015. Vol. 21. N 4. P. 747 - 764. См. также: Филатова М.А. Конфликты конституционных и наднациональных норм: способы преодоления (на примере Европейского союза и правовых систем государств - членов ЕС) // Междунар. правосудие. 2013. N 4.

 

В ответ на провозглашение Судом ЕС доктрины приоритета права ЕС <1> КС Италии в решениях по делам "Frontini" <2> и "Granital" <3> указал, что такие ограничения суверенитета не разрешаются, если они противоречат конституционному порядку или приводят к нарушению защищаемых Конституцией прав человека. Иными словами, КС Италии установил свой контрлимит как некую "красную линию", за которую не должны заходить ни институты ЕС в своем нормотворчестве, ни Суд ЕС. Верховенство права ЕС над нормами национального законодательства (но не над Конституцией) будет признаваться итальянскими судами только до пересечения этой линии.

--------------------------------

<1> ECJ, Case 6/64, Flaminio Costa v. ENEL [1964] ECR 585.

<2> Italian Constitutional Court Judgment 183/73. December 27, 1973.

<3> Italian Constitutional Court Judgment 170/84. June 5, 1984.

 

Затем КС Италии распространил доктрину контрлимитов на все другие международно-правовые обязательства Италии. Совсем недавно он использовал ее в одном из решений, чтобы признать неконституционность не только внутреннего закона, принятого во исполнение решения Международного суда ООН по делу об юрисдикционных иммунитетах <1>, но и обязательства Италии исполнить это решение (вытекающего из ст. 94 Устава ООН). Как подчеркнул КС Италии, "...нет никаких сомнений в том, что основополагающие принципы конституционного порядка и неотделимых прав человека представляют собой предел для применения общепризнанных норм международного права и служат в качестве контрлимитов (контрпределов) при введении в правопорядок норм права ЕС и норм международного права" <2>.

--------------------------------

<1> ICJ, Jurisdictional Immunities of the State (Germany v. Italy: Greece intervening), Judgment. February 3, 2012. Para. 3.2.

<2> ItalianConstitutionalCourtJudgment 238/2014. October 22, 2014.

 

В том же решении КС Италии отметил, что согласно ст. 10 Конституции "правовая система Италии должна соответствовать общепризнанным нормам международного права", подтвердив тем самым приоритет норм международного права (как договорных, так и обычных) перед нормами внутренних актов. Вместе с тем КС Италии сделал очень важную оговорку, заявив, что только он выступает единственной инстанцией, которая уполномочена рассматривать конституционность норм международного права при их имплементации в правопорядок Италии. При этом основные принципы конституционного строя, включая неотъемлемые права человека, представляют собой фильтр на пути реализации нормы международного права в национальном правопорядке. Нормы международного права не применяются, если они противоречат основным положениям (принципам) Конституции.

Однако гораздо более известна позиция Федерального конституционного суда ФРГ, также выработанная в ответ на признание Судом ЕС верховенства права ЕС. В решении от 29 мая 1974 г. по делу, известному как "Solange I", Суд заявил, что намерен сохранять за собой функцию по проверке норм права ЕС на предмет их соответствия правам человека, изложенным в Основном законе ФРГ, "до тех пор, пока Европейские сообщества не будут обладать собственным каталогом прав человека, который был бы адекватен каталогу прав, установленному Основным законом" <1>. КС ФРГ прямо указывает, что отказ законодателя от соблюдения в исключительных случаях международных соглашений не будет противоречить целям открытости международному праву <2>. Так, Суд считает, что основаниями для отказа признавать верховенство права ЕС (и международных договоров) над национальными нормативными актами (но не над Конституцией) являются ultra vires решения институтов ЕС <3>, а также несоответствие актов ЕС и решений международных судов "конституционной идентичности" <4>. Говоря о необходимости соблюдать обязательства по праву ЕС (и международному праву в целом), КС ФРГ исходит из того, что правительство в исключительных случаях не только вправе, но и обязано не исполнять нормы права ЕС, если они противоречат основным положениям Конституции ФРГ <5>. Однако Суд соглашается с тем, что такое нарушение норм международного права может повлечь за собой международно-правовую ответственность.

--------------------------------

<1> BVerfGE 37, 271 (Solange I). Спустя несколько лет КС ФРГ в решении от 22 октября 1986 г. по делу "Solange II" выразил свое удовлетворение практикой Суда ЕС по вопросам прав человека, указав, что уровень защиты прав человека в ЕС сравним с уровнем, предусмотренным нормами Основного закона ФРГ. Он также заявил, что не намерен проверять нормы права ЕС на их соответствие Основному закону до тех пор, пока Европейские сообщества обеспечивают в целом эффективную защиту прав человека (BVerfGE 73, 339 (Solange II)).

<2> BVerfG, BvE 2/08.

<3> BVerfGE 89, 155.

<4> BVerfGE 123/267.

<5> BVerfG, 2 BvE 2/08.

 

Разработка и заключение Конституционного договора ЕС и пришедшего ему на смену Лиссабонского договора вызвали оживленные дебаты по поводу риска окончательной утраты государствами национальной идентичности и привели к появлению серии решений конституционных судов большинства стран - членов ЕС <1>, которые сформулировали примерно те же выводы, что и высшие суды Италии и ФРГ. В этих решениях суды, признавая в принципе приоритет права ЕС перед национальным законодательством (но не перед основными положениями конституций), устанавливали условия и пределы такого верховенства права ЕС, оставляя за собой право при определенных обстоятельствах рассмотреть вопрос о неприменении актов ЕС в национальных правопорядках <2>. По замечанию одного из исследователей, признавая приоритет права ЕС перед национальным законодательством, конституционные суды стран - членов ЕС предложили свою доктрину относительного и условного приоритета вместо доктрины приоритета абсолютного, продвигаемой Судом ЕС, что было чревато своего рода "конституционной какофонией" <3>. При этом конституционные суды Польши и Литвы заявили о приоритете перед правом ЕС всех, а не только основных положений конституции <4>.

--------------------------------

<1> Witte B. de. Direct Effect, Primacy and the Nature of the Legal Order // The Evolution of EU Law. Oxford, 1999. P. 356.

<2> Wendel M. Lisbon Before the Courts: Comparative Perspectives // European Constitutional Law Review. 2011. Vol. 7. N 1. P. 96 - 137.

<3> Bogdandy A. von, Schil S. Overcoming absolute primacy: Respect for national identity under the Lisbon Treaty // Common Market Law Review. 2011. Vol. 48. Is. 5. P. 1435.

<4> Polish Constitutional Court, Case K 18/04, Judgment of 11 May 2005.; Lithuanian Constitutional Court, joined cases 17/02, 24/02, 06/03, 22/04, Judgment of 14 March 2006.

 

Что касается судов развивающихся государств, то в одном из своих решений Верховный суд Индии заявил, что в случае противоречия национального закона и международного договора первый всегда будет иметь приоритет перед последним <1>. Большой резонанс вызвала позиция Конституционного суда ЮАР, который на фоне эпидемии СПИД в стране и крайне высоких цен на появившиеся к тому времени лекарства от этой болезни принял решение о праве человека на здоровье <2>. По мнению Суда, данное право закреплено в Конституции, включает в себя также право на доступ к лекарствам и подразумевает обязанность государства предпринять все разумные меры для обеспечения указанных прав. На этом основании КС ЮАР признал, что идущие вразрез с правилами ВТО действия правительства ЮАР по организации параллельного импорта и выдаче принудительных лицензий на производство лекарств правомерны с точки зрения Конституции страны.

--------------------------------

<1> Supreme Court of India, Gramaphone Company of India Ltd. v. Birendra Bahadur Pandey & Ors, (1984) 2 Supreme Court Cases 534.

<2> Minister of Health v. Treatment Action Campaign (TAC) (2002) 5 SA 721 (CC).

 

В отличие от других стран Россия избрала очень жесткий вариант приоритета норм международного права перед правом внутренним <1>, а именно верховенство международных договоров над законами, принятыми как до, так и после вступления в силу международных договоров (по крайней мере тех, согласие на обязательность которых было оформлено в виде закона). Такие международные договоры де-факто приобретают характер конституционных законов. Более того, провозглашается прямое действие норм международных договоров, т.е. возможность оспорить положения внутреннего закона, ссылаясь на его противоречие нормам международных договоров. Полученная в итоге конструкция ставит Россию перед всеми теми рисками, с которыми сталкивается любая страна, избравшая путь монизма.

--------------------------------

<1> Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. N 8 "О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия" // Российская газета. 1995. 28 дек.; Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 10 октября 2003 г. N 5 "О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации" // Российская газета. 2003. 2 дек.

 

Государство, чьи возможности принимать нормативные акты (в том числе реагируя на быстро меняющиеся экономические и политические обстоятельства) будут серьезно ограничены уже имеющимися международными договорами, может оказаться в непростой ситуации. Как отмечают исследователи, такая ситуация допустима и даже приветствуется, когда дело касается, например, международных договоров о защите прав человека, но она же может привести к ощутимым ограничениям суверенитета, если речь идет о вопросах экономического характера (таких как налогообложение, защита прав потребителей, защита окружающей среды) <1>. Именно осознание этого обстоятельства подтолкнуло ряд отечественных ученых к выводу о том, что проблема далека от доктринальной ясности и нуждается в обсуждении. Так, Б.Л. Зимненко пишет, что "анализ отечественной доктрины, действующего законодательства РФ не представляет возможности определить юридическую силу общепризнанных принципов и норм международного права в правовой системе Российской Федерации, соотношение этих норм с правилами, содержащимися в источниках национального права России" <2>. С ним солидарен С.Ю. Марочкин, утверждающий, что "проблема существует, она неоднозначна, требует детального рассмотрения и определения конкретных ориентиров" <3>. Однако значительная часть отечественных авторов выступает за безусловный приоритет международных договоров перед законами Российской Федерации (независимо от времени их принятия) <4>, а некоторые отстаивают идею о приоритете норм международного права перед Конституцией <5>.

--------------------------------

<1> Jackson J. Direct effect of the treaties in the US and the EU, the case of WTO: some perception and proposals // Community and change in EU law: Essays in honor of F. Jacobs / Ed. by A. Arnull, P. Eeeckhout, T. Tridimas. Oxford, 2008. P. 365.

<2> Зимненко Б.Л. Международное право и правовая система Российской Федерации. Общая часть. М., 2010. С. 266.

<3> Марочкин С.Ю. Действие и реализация норм международного права в правовой системе Российской Федерации. М., 2011. С. 87.

<4> Пунжин С.М. Правовая система России и международное право (вариации на тему статьи С.В. Бахина) // Правоведение. 2010. N 2. С. 254.

<5> Иваненко В.С. Международные договоры, Конституция и правовая система Российской Федерации: эволюция соотношения и тенденции взаимодействия // Рос. ежегодник междунар. права. 2009. СПб., 2010. С. 31.

 

Судя по всему, именно приведенные обстоятельства принимал во внимание Конституционный Суд РФ, рассматривая в ряде недавних решений вопрос о действии того или иного международного договора в правопорядке Российской Федерации. КС РФ в этих решениях последовательно формулирует свою позицию по вопросу о соотношении международного и национального права, аргументируя ее в опоре на позиции КС Италии и КС ФРГ как двух наиболее авторитетных европейских конституционных судов. Причем КС РФ вынужден это делать, отвечая именно на внешние вызовы, к которым в первую очередь нужно отнести евразийскую интеграцию, а также решения ЕСПЧ в отношении России.

Так, в Определении от 3 марта 2015 г. КС РФ заявил, что только он решает вопрос о конституционности норм, действующих в правопорядке России <1>. В этот правопорядок входят не только национальные нормы, но и нормы международного права, включая как решения ЕЭК, так и Договор о создании Евразийского союза. Исходя из этого, КС РФ заявил о своем праве рассматривать вопросы о конституционности решений ЕЭК, несмотря на то что такая возможность напрямую не закреплена в Законе "О Конституционном Суде" (что неудивительно, так как сам Закон был принят в 1994 г., когда никто еще и не думал о Евразийском союзе). По мнению КС РФ, членство в межгосударственных объединениях не должно приводить к нарушению прав человека и создавать угрозу основам конституционного строя.

--------------------------------

<1> Определение Конституционного Суда РФ от 3 марта 2015 г. N 417-О "По запросу Арбитражного суда Центрального округа о проверке конституционности пункта 4 Порядка применения освобождения от уплаты таможенных пошлин при ввозе отдельных категорий товаров на единую таможенную территорию Таможенного союза" // Вестник Конституционного Суда РФ. 2015. N 3.

 

Таким образом, КС указал на два возможных основания для своего контроля за решениями ЕЭК, главное из которых - необходимость защиты прав человека. По убеждению КС, участие России в ЕАЭС не освобождает ее от конституционной обязанности защищать права человека. В противном случае базирующаяся на принципе pacta sunt servanda обязанность России отдавать приоритет международным договорам, противоречащим национальным нормам, может вылиться в "безоговорочное стремление выполнять взятые на себя обязательства" в ущерб правам человека, что, по мнению КС РФ, недопустимо.

 

Логика и основные аргументы Постановления Конституционного Суда РФ N 21-П

 

Куда более громкий резонанс вызвало уже упомянутое Постановление КС РФ N 21-П о порядке исполнения решений ЕСПЧ, в котором КС изложил свое понимание данной проблемы. Она актуальна уже потому, что из 823 постановлений по существу жалоб, вынесенных ЕСПЧ в 2015 г., на долю России приходятся рекордные 116, т.е. 14% всех постановлений ЕСПЧ за год. Ряд недавних решений ЕСПЧ вызвал как минимум непонимание российской стороны (решение по жалобе компании "ЮКОС" <1>, решения по делам "Catan" <2> (дело о школах в Приднестровье), "Маркин против России" <3>, а также упомянутое решение по делу "Анчугов и Гладков против России").

--------------------------------

<1> ECHR, OAO Neftyanaya Kompaniya Yukos v Russia. App. N 14902/04. Judgment (Just Satisfaction). 31 July 2014. ECHR.

<2> ECHR, Catan and Others v. Moldova and Russia. App. N 43370/04, 8252/05, and 18454/06. Grand chamber judgment. 19 October 2012.

<3> ECHR, Konstantin Markin v. Russia. App. N 30078/06. Judgment. 22 March 2012.

 

КС в этом Постановлении придерживался следующей логики. Любые решения ЕСПЧ в адрес России должны рассматриваться как составная часть российской правовой системы. При этом участие России в международных договорах не должно: а) приводить к нарушению прав человека; б) создавать угрозу основам конституционного строя. Правила международного договора, если они нарушают конституционные положения, имеющие большое для России значение, не могут применяться в ее правовой системе. Следовательно, ни сама Европейская конвенция, ни решения ЕСПЧ, содержащие оценки национального законодательства либо касающиеся необходимости изменения его положений, не должны отменять приоритет Конституции и могут быть реализованы только при соблюдении этого условия.

По мнению КС РФ, лишь он уполномочен осуществлять конституционный контроль за не вступившими в силу международными договорами. Сама по себе Европейская конвенция не противоречит Конституции, но это не означает, что исключено появление решений ЕСПЧ, которые могут ей противоречить. Отсюда следует принципиальный вывод КС: если исполнение решения ЕСПЧ приведет к нарушению принципов и норм Конституции, то Россия может в порядке исключения отступить от выполнения возлагаемых на нее обязательств, когда такое отступление является единственно возможным способом избежать подобного нарушения (абз. 4 п. 2.2 Постановления). Причем речь идет не о действительности или недействительности для России Европейской конвенции в целом, а лишь о невозможности соблюдения обязательства применять ее нормы в толковании, которое ей придал ЕСПЧ в рамках конкретного решения.

КС исходит из того, что при исполнении решений ЕСПЧ, в которых указывается на несоответствие внутренних норм положениям Конвенции (как их трактует ЕСПЧ), все органы государственной власти обязаны в первую очередь признавать и защищать права человека, как они закреплены Конституцией, и не допускать нарушений основ конституционного строя. Поэтому если российские суды оказываются перед необходимостью исполнить такое решение ЕСПЧ, они обязаны приостановить производство по делу и обратиться в КС РФ, который имеет исключительное право выступать верховным арбитром в подобных ситуациях. Более того, вынесение нижестоящим судом решения без обращения в КС создало бы повышенный риск появления различных оценок нижестоящими судами конституционности внутренних норм, что явно недопустимо.

Сам же КС РФ видит свою задачу в поиске разумного баланса, чтобы его решение, с одной стороны, отвечало букве и духу постановления ЕСПЧ, а с другой - не вступало в противоречие с основами конституционного строя и установленным Конституцией правовым регулированием прав человека. Можно отметить поразительное сходство данного пассажа с выводом Конституционного суда Италии, сформулированным в решении от 24 октября 2007 г.: "Должен быть достигнут правильный баланс между конституционной обязанностью гарантировать уважение международных обязательств и необходимостью предотвратить нарушение Конституции в результате этого" <1> (§ 6.2).

--------------------------------

<1> Italian Constitutional Court Judgment 349/2007. October 24, 2007.

 

КС признает значимость деятельности ЕСПЧ по выявлению недостатков национального правового регулирования и по предложению путей их устранения. При этом КС настаивает на том, что взаимодействие европейского и национального конституционного правопорядка невозможно в условиях субординации, поскольку только диалог между различными правовыми системами является основой их надлежащего равновесия. Именно от уважения ЕСПЧ национальной конституционной идентичности государств - участников Европейской конвенции во многом зависит эффективность ее норм во внутригосударственном правопорядке. Конфликтные ситуации должны решаться путем конструктивного взаимодействия и диалога ЕСПЧ с высшими судами стран - членов Совета Европы.

КС РФ подчеркивает, что согласно Конституции РФ именно на него возложено разрешение подобного рода конфликтных ситуаций с ЕСПЧ. КС РФ заверяет, что "лишь в редчайших случаях считает возможным использовать "право на возражение" ради внесения своего вклада (вслед за коллегами из Австрии, Великобритании, Германии и Италии) в формирование сбалансированной практики, а не ради самоизоляции от решений (ЕСПЧ)". Если Конституция РФ не позволяет КС согласиться с каким-либо решением ЕСПЧ, КС РФ обязан отразить это несогласие в своем решении. В то же время, признавая фундаментальное значение европейской системы защиты прав и свобод человека и гражданина, частью которой являются решения ЕСПЧ, КС РФ готов к поиску компромисса ради поддержания этой системы, но определение степени своей готовности он оставляет за собой.

Обращает на себя внимание абз. 3 п. 3 Постановления КС РФ. Если при толковании какого-либо положения Конвенции ЕСПЧ "придает используемому в нем понятию другое, нежели его обычное, значение" либо "осуществляет толкование вопреки объекту и целям Конвенции", то государство вправе отказаться от такого решения как выходящего за пределы обязательств, добровольно принятых на себя этим государством при ратификации Конвенции. В частности, решение ЕСПЧ не будет считаться обязательным для исполнения, если в результате толкования положения Конвенции, осуществленного в нарушение общего правила толкования договоров, смысл этого положения разойдется с императивными нормами общего международного права (jus cogens). К числу таких норм КС РФ относит принцип суверенного равенства и уважения прав, присущих суверенитету, а также принцип невмешательства во внутренние дела государств. Тем самым КС РФ выходит за рамки хранителя национального правопорядка и заявляет о своей готовности поспорить с ЕСПЧ по вопросу о правомерности его толкования тех или иных положений Европейской конвенции.

Прокомментируем логику и аргументы КС РФ, изложенные в Постановлении N 21-П.

Во-первых, КС РФ последовательно выстраивает собственный подход к международному праву в целом и решениям международных судов в частности. В Постановлении прослеживается мысль о том, что КС РФ - это суд, обладающий монополией на толкование положений Конституции РФ, выступающий хранителем конституционных ценностей и осуществляющий контроль за соответствием Конституции всех норм национального правопорядка, включая применимые нормы международного права. Назвать этот подход строго дуалистическим сложно, так как КС РФ явно не планирует ограничиться защитой национального правопорядка и конституционных ценностей, а открыто заявляет о своем желании участвовать в процессе толкования норм Конвенции на основе диалога с ЕСПЧ.

Во-вторых, у Постановления есть не только внутренние, но и внешние адресаты, в первую очередь сам ЕСПЧ. Поэтому КС РФ тщательно выбирает слова (одно признание роли ЕСПЧ говорит о многом), а также показывает, что несогласие с решениями ЕСПЧ имеет место и в практике других государств, например ФРГ, Италии, Австрии и Великобритании. Судя по тому, что КС РФ активно цитирует решение КС ФРГ по делу "Görgülü" <1>, именно позиция немецкого высшего суда более всего импонирует нашим конституционным судьям.

--------------------------------

<1> BVerfG, 2 BvR 1481/04.

 

КС РФ ориентируется и на позицию КС Италии, который еще в 2007 г. в решениях N 348 и 349 обязал нижестоящие суды обращаться к нему с запросами в случае коллизии между внутренней нормой и решением ЕСПЧ <1>. С тех пор КС Италии накопил неоднозначный опыт реализации такого подхода: он не только оказался буквально засыпан запросами нижестоящих судов, но еще и столкнулся со случаями, когда после приведения национального законодательства в соответствие с решениями ЕСПЧ последний менял свою позицию на противоположную. Это вынудило КС Италии принять решение от 26 марта 2015 г. N 49, по которому нижестоящие суды обязывались имплементировать только те решения ЕСПЧ, которые основаны на устоявшейся практике (consolidated law) или на пилотных решениях ЕСПЧ <2>. К признакам отсутствия устоявшейся практики КС Италии относит: а) высокую степень "креативности" судей, т.е. принципиальную новизну подхода; б) наличие внутренних противоречий с другими решениями ЕСПЧ; в) наличие нескольких особых мнений, подкрепленных к тому же серьезными аргументами; г) принятие решения палатой ЕСПЧ, а не Большой палатой; д) принятие решения со ссылкой на особенности правовых систем других стран, что малопродуктивно применительно к Италии. При наличии перечисленных признаков нижестоящие суды освобождаются от обязанности не только реализовывать решение ЕСПЧ, но и запрашивать мнение КС Италии о порядке имплементации этого решения.

--------------------------------

<1> Italian Constitutional Court judgments 348/2007 and 349/2007. October 24, 2007. Подробнеесм.: Biondi Dal Monte F., Fontanelli F. The Decisions N 348 and 349/2007 of the Italian Constitutional Court: The Efficacy of the European Convention in the Italian Legal System // German Law Journal. 2008. Vol. 9. N 7. P. 889 - 932; Mirate S. A New Status for the ECHR in Italy // European Public Law. 2009. Vol. 15. N 1. P. 89 - 110; Pollicino O. The European Court of Human Rights and the Italian Constitutional Court: No "Groovy Kind of Love" // The UK and of European Court of Human Rights - A Strained Relationship? / Ed. by K. Siegler. Oxford, 2015. P. 361 - 377.

<2> ItalianConstitutionalCourt. JudgmentN 49. March 26, 2015.

 

В-четвертых, практика того же ЕСПЧ говорит об ошибочности распространенного тезиса о заведомой безгрешности и безупречности решений международных судов в целом и ЕСПЧ в частности. В связи с этим недостаточно критичное, если не сакральное, отношение к решениям международных судов вряд ли оправданно. Судьи международных судов тоже люди, которые могут ошибаться. Проблема усугубляется тем, что все 47 судей ЕСПЧ распределены по пяти секциям (мини-судам), где решения по существу жалобы выносит либо палата в составе семи судей, либо комитет в составе трех судей. Несмотря на то что ЕСПЧ стремится к скоординированной практике, судьи из разных секций, чьи взгляды на ту или иную проблему меняются с огромной скоростью, могут выносить неодинаковые решения по одним и тем же вопросам. Тем, кто сомневается в этом, можно посоветовать почитать весьма откровенные п. п. 70 - 77 решения Большой палаты по делу "Сергей Золотухин против России", где с сожалением констатируется наличие трех разных подходов к толкованию палатами принципа non bis in idem <1>. Возможность обжалования решения палаты в Большую палату не снимает проблему из-за высокой селективности Большой палаты при принятии апелляций (в 2015 г. из 135 апелляций было принято к рассмотрению только 15) <2>.

--------------------------------

<1> ECHR, Sergey Zolotukhin v. Russia. App. N 14939/03. Grand Chamber Judgment. 10 February 2009.

<2> EuropeanCourtofHumanRights. Annual Report. 2015. P. 64.

 

В-пятых, подход КС РФ кажется новым только для нас, но не для ЕСПЧ и Совета Европы. Суд (как и его коллеги из других стран) лишь обозначил "красные линии", при выходе за которые он не будет санкционировать исполнение решений ЕСПЧ. Надеемся, что это будет происходить редко и лишь при наличии очень серьезных оснований.

Интересно, что публикации отечественных исследователей показывают в целом позитивное отношение к такой позиции КС РФ. Так, П. Калиниченко пишет, что "решения ЕСПЧ нельзя презюмировать как истину в конечной инстанции. Конституционный Суд должен интерпретировать ст. 1 ФЗ о ратификации ЕКПЧ в том русле, что она позволяет КС проводить проверку правильности понимания российских конституционных норм Страсбургским судом" <1>. Идею диалога между КС РФ и ЕСПЧ поддерживают А. Бланкенагель и И. Левин, указывая при этом на "шероховатости" аргументации, использованной КС РФ <2>.

--------------------------------

<1> Калиниченко П. Указ. соч. С. 46.

<2> Бланкенагель А., Левин И. Указ. соч. С. 160 - 162.

 

Постановление Конституционного Суда РФ N 12-П

 

Для анализа основных положений Постановления КС РФ N 12-П предложим несколько исходных тезисов:

1. Все международные договоры (Европейская конвенция не является исключением) начинают устаревать на следующий день после их принятия. Чем больше времени проходит с момента принятия договора, тем более очевидна потребность в его модификации, иначе договор рискует отстать от меняющихся обстоятельств и бесповоротно устареть, потеряв всякую привлекательность для государств. Если такие изменения невозможны в силу объективных сложностей внесения официальных поправок в договор, последний может меняться практикой государств, иногда очень далеко отходя от первоначального текста или своей цели. В данном случае применение принципа pacta sunt servanda оказывается частью непростого выбора, стоящего перед государствами - участниками договора. Это выбор между стабильностью текста договора и необходимостью его адаптации к меняющейся ситуации.

2. Международные суды (ЕСПЧ в том числе) могут ошибаться в своем толковании и применении норм международного права. Кроме того, очевидна генетическая уязвимость международных судов, вытекающая из того, что все они создаются государствами. Именно государства утверждают их правила процедуры, объем полномочий и бюджет, назначают судей, а также разрабатывают, принимают и изменяют международные договоры, которые и призваны толковать и применять международные суды.

3. В этих условиях высшие национальные суды все чаще выступают не только как хранители национального правопорядка. Они полны амбиций и намерены активно участвовать вместе с международными судами в процессе толкования и создания норм международного права. В подтверждение можно привести точку зрения председателя КС ФРГ Андреаса Воскюле, который выразил уверенность в том, что строго иерархический подход к взаимоотношениям ЕСПЧ и "сообщества европейских конституционных судов" никогда не будет работать. Согласие с Конвенцией еще не означает строгое подчинение решениям ЕСПЧ. Сам же ЕСПЧ должен быть не одиноким борцом за права человека, а членом команды судов (первым среди равных), принимая при этом во внимание существование конституционных судов как обязательное условие своей деятельности <1>.

--------------------------------

<1> European Court of Human Rights. Annual Report. 2014. P. 41 - 47.

 

Напомним, что в Постановлении N 12-П КС РФ отвечал на запрос Министерства юстиции Российской Федерации по поводу возможности исполнения Постановления Европейского суда по правам человека от 4 июля 2013 г. по делу "Анчугов и Гладков против России". ЕСПЧ в этом решении признал, что положения ч. 3 ст. 32 Конституции РФ (граждане, содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда, не имеют права избирать и быть избранными в органы государственной власти) нарушают ст. 3 Протокола N 1 к Европейской конвенции, гарантирующую право на участие в выборах. Как считает ЕСПЧ, бланковый запрет, установленный ст. 32 Конституции РФ, прямо противоречит сложившемуся европейскому консенсусу, требующему от стран - членов Совета Европы дифференцированного подхода к лишению заключенных их избирательных прав (решение ЕСПЧ по делу "Hirst" <1>).

--------------------------------

<1> ECHR. Hirst v. the United Kingdom. App. N 74025/01. Judgment of 6 October 2005.

 

КС начинает свои рассуждения с заявления о том, что Конвенция о защите прав человека и основных свобод как международный договор Российской Федерации является составной частью российской правовой системы, а потому государство обязано исполнять постановление ЕСПЧ по жалобе против России в отношении участвующих в деле лиц и в рамках конкретного предмета спора. Сами же постановления ЕСПЧ, по мнению КС РФ, также выступают частью правопорядка России. Затем КС определяет место Европейской конвенции в иерархии внутренних правовых актов: она обладает в правоприменительном процессе большей юридической силой по сравнению с федеральным законом, но не равной и не большей, чем юридическая сила Конституции Российской Федерации.

Далее КС РФ приступает к заочному диалогу с ЕСПЧ, критикуя аргументы, положенные ЕСПЧ в основу своего решения по делу Анчугова и Гладкова.

Во-первых, КС РФ отмечает, что когда в 1996 г. Россия подписывала, а в 1998 г. ратифицировала Конвенцию о защите прав человека и основных свобод, Россия и контролирующие органы Совета Европы исходили из того, что ст. 32 Конституции РФ полностью согласуется с предписаниями ст. 3 Протокола N 1 к Конвенции и поэтому не нуждается в каком-либо изменении. КС РФ указывает, что ЕСПЧ в решении по делу "Анчугов и Гладков против России" придал ст. 3 Протокола N 1 к Конвенции "смысл, имплицитно предполагающий изменение статьи 32 (часть 3) Конституции Российской Федерации", на что Россия при ратификации Конвенции не давала согласие. В связи с этим КС РФ с сожалением констатирует, что вывод ЕСПЧ о том, что Россия нарушила ст. 3 Протокола N 1 к Конвенции, "основан на истолковании ее положений, расходящемся с их смыслом, из которого исходили Совет Европы и Россия как сторона данного международного договора при его подписании и ратификации".

После этого КС РФ приходит к заключению, что при таких обстоятельствах Россия вправе настаивать (!) на толковании ст. 3 Протокола N 1 к Конвенции и ее имплементации в российское правовое пространство в том понимании, которое имело место в 1996 - 1998 гг., т.е. при подписании и ратификации Конвенции и ее введении в действие как составной части российской правовой системы.

Почему КС РФ полагает, что Россия имеет на это право? По его мнению, практика ЕСПЧ в отношении ограничения избирательных прав заключенных является примером эволютивного толкования Конвенции Европейским судом и сегодня не может быть признана устоявшейся (п. 4.3 Постановления КС РФ). Наш Суд не считает, что по этому поводу сложился европейский консенсус.

Слова КС РФ об отсутствии европейского консенсуса требуют пояснений. ЕСПЧ даже в самых радикальных решениях не осмеливается заявлять, что именно он создает нормы права, т.е. сам изменяет Конвенцию. Право изменять и дополнять Конвенцию остается за государствами, и это безусловно признается ЕСПЧ. Однако, как и все международные договоры, Европейская конвенция устаревает. Современные потребности общества разительно отличаются от существовавших не только в 1950 г. - году подписания Конвенции, но и в середине 1990-х гг. - в период присоединения к ней России.

Практика ЕСПЧ выработала уникальный механизм адаптации Конвенции к требованиям текущего дня, поддержанный как научным сообществом, так и (молчаливо) государствами - участниками Конвенции. Суд, толкуя Конвенцию, исходит из того, что она может меняться не только в соответствии с формальной процедурой внесения изменений в текст (эта процедура очень сложна и требует ратификации всех стран - членов Совета Европы). По мнению ЕСПЧ, Конвенция может меняться и последующей практикой государств. Данный способ модификации международного договора напрямую не предусмотрен Венской конвенцией о праве международных договоров 1969 г., однако это не значит, что он невозможен. Такое молчаливое изменение договора государствами будет регулироваться обычными нормами международного права. Анализ практики применения международных договоров говорит о том, что изменение договора последующей практикой государств может приводить либо к полной замене его нормы, либо к ее дополнению неким новым важным элементом (наличие подобного элемента позволяет отличить изменение нормы от простого уточнения ее смысла), либо к молчаливому прекращению действия этой нормы <1>.

--------------------------------

<1> Весьма красноречивым примером молчаливого прекращения действия нормы является практика государств - членов Совета Европы, касающаяся п. 1 ст. 2 Европейской конвенции. Этот пункт провозглашает, что "никто не может быть лишен жизни иначе как во исполнение смертного приговора, вынесенного судом". Однако ЕСПЧ в серии решений, начиная с решения по делу "Soering" 1989 г., указал, что все государства - члены Совета Европы либо отказались от смертной казни, либо ввели бессрочный мораторий на ее применение. Это позволило ЕСПЧ прийти сначала к выводу о возможности прекращения действия п. 1 ст. 2 Конвенции в результате последующей практики государств (Постановление ЕСПЧ по делу "Soering"), а затем и к выводу о том, что такое прекращение уже произошло (Постановление ЕСПЧ по делу "Öcalan" v. Turkey").

 

Рассматривая Конвенцию в качестве "живого инструмента, который должен толковаться в свете условий сегодняшнего дня", ЕСПЧ оперирует ссылкой на последующую практику государств-участников как для расширительного динамичного (эволютивного) толкования положений Конвенции, так и для признания того, что Конвенция была этой практикой модифицирована. В этих целях Суд использует сравнительный анализ практики государств для установления европейского консенсуса по тому или иному вопросу. Под консенсусом ЕСПЧ понимает общее молчаливое согласие большинства стран - членов Совета Европы в виде единообразной или близкой практики разрешения конкретной проблемы. Анализ решений ЕСПЧ показывает, что Суд выделяет три фактора, подтверждающих наличие такого консенсуса: а) нормативный консенсус - схожее внутреннее или региональное законодательство либо участие большинства государств - членов Совета Европы в одном и том же международном договоре; б) согласие экспертного сообщества; в) поддержка европейского общественного мнения <1>. Если консенсус, по мнению Суда, сложился, то такое толкование Конвенции становится обязательным для всех стран - участниц Конвенции, даже для тех, кто не поддерживает подобную практику.

--------------------------------

<1> Helfer L. Consensus, Coherence and the European Convention on Human Rights // Cornell International Law Journal. 1993. Vol. 26. P. 139; Полгари Э. Страсбургский суд и европейский консенсус // Сравнительное конституционное обозрение. 2005. N 3. С. 109.

 

Следовательно, ЕСПЧ выступает в очень непростой роли, возлагающей на него особую ответственность, - он имеет право провозглашать, что практика большинства государств - участников Европейской конвенции привела к молчаливому изменению того или иного положения Конвенции или принятого толкования ее норм. При этом определение порога участвующих в такой практике или поддерживающих ее государств остается исключительно за ЕСПЧ.

Подход Суда можно продемонстрировать на примере уже упомянутого выше и широко известного в России решения ЕСПЧ по делу капитана Маркина (на него ссылается и КС РФ). В этом решении Суд заявил, что в недавнем прошлом он не считал нарушением Конвенции различия в праве мужчин и женщин на отпуск по уходу за детьми. Государствам-членам была предоставлена широкая свобода усмотрения в этом вопросе в силу того, что на национальном уровне он решался достаточно разнообразно. Однако проведя анализ практики в 33 странах Совета Европы, Суд в деле Маркина пришел к выводу, что в 28 из них на законодательном уровне установлено безусловное равное право на отпуск по уходу за детьми для мужчин и для женщин. Это дало Суду основание признать наличие по данному вопросу европейского консенсуса, который отныне становился обязательным стандартом для всех 47 государств Совета Европы <1>.

--------------------------------

<1> ECHR, Markin case. Paras. 29 - 30, 49.

 

Практика использования ЕСПЧ понятия "европейский консенсус" для целей расширительного толкования Конвенции уже стала предметом как отечественных, так и зарубежных исследований <1>. Так, В. Лукашевич, указывая на риски такой интерпретационной активности и независимости ЕСПЧ, пишет, что "Суд не включен ни в какую систему, даже отдаленно напоминающую разделение властей, а способность государств - участников Конвенции радикально изменить ее текст с целью изменения толкования отдельных норм, безусловно, иллюзорна. В такой системе субсидиарный механизм защиты прав человека в реальности представляет собой наиболее сильного игрока на европейском уровне, практически не ограниченного в своей свободе действий" <2>. Э. Полгари считает главной проблемой ЕСПЧ при установлении европейского консенсуса непрозрачность метода правового сравнения и его содержательную необоснованность <3>.

--------------------------------

<1> Dzehtsiarou K. European Consensus and the Evolutive Interpretation of the European Convention on Human Rights // German Law Journal. 2011. Vol. 12. N 10. P. 1730 - 1745; Нуссбергер А. "Консенсус" как элемент аргументации Европейского суда по правам человека // Междунар. правосудие. 2013. N 1. С. 17 - 22.

<2> Лукашевич В. Европейский консенсус в практике Европейского суда по правам человека: институциональные и интерпретативные аспекты // Сравнительное конституционное обозрение. 2009. N 4. С. 56.

<3> Полгари Э. Указ. соч. С. 110.

 

Анализируя использование ЕСПЧ понятия "европейский консенсус" с точки зрения права международных договоров, А. Должиков приходит к выводу, что подход ЕСПЧ к предоставлению заключенным избирательных прав, примененный в деле Анчугова и Гладкова, представляет собой провозглашение судом наличия обычной нормы международного права. Автор видит в этом нормотворчество Суда и отмечает, что, "выступая фактически в качестве "негативного законодателя", ЕСПЧ сформулировал международную региональную (европейскую) обычную норму в рассматриваемой сфере. При этом подобные нормотворческие функции ЕСПЧ не уникальны в системе международного правосудия" <1>.

--------------------------------

<1> Должиков А. "Гордость и предубеждение": соразмерность полного конституционного запрета заключенным голосовать в России // Междунар. правосудие. 2013. N 2.

 

Здесь, на наш взгляд, смешиваются такие явления, как создание государствами обычной нормы международного права, существование которой подтверждается в судебном решении, и нормотворческая деятельность международных судов. Как было указано, сам ЕСПЧ предпочитает не говорить о том, что он своими решениями модифицирует Конвенцию, избегая обвинений в судебном нормотворчестве. Вместо этого ЕСПЧ предпочитает использовать ссылку на практику государств - участников Конвенции для обоснования и некоего "прикрытия" расширительного толкования ее норм, а также для повышения легитимности своих иногда радикальных решений. В конструкции европейского консенсуса право создавать, отменять и изменять нормы Конвенции остается за государствами, а суд лишь фиксирует сделанные ими изменения.

При всех очевидных плюсах у такого подхода к изменению Европейской конвенции есть несколько серьезных изъянов. Во-первых, это игнорирование активно протестующего меньшинства стран-участниц Конвенции, что расходится с основополагающим правилом о согласии государств на обязательность для них нормы международного права. Во-вторых, указанные выше неубедительность и нечеткость критериев установления такого консенсуса. В-третьих, отсутствие какого-либо парламентского контроля (осуществляется при ратификации официальных поправок к Конвенции), что снижает легитимность судебного решения и может негативно влиять на его восприятие государствами. В-четвертых, отход от первоначального текста Конвенции и исходных намерений ее стран-участниц, что подрывает правовую определенность, предсказуемость и ценность устоявшейся практики ЕСПЧ <1>. В-пятых, неясно, к какому тексту государство, которое активно возражает против такого подхода ЕСПЧ, должно применять принцип pacta sunt servanda - к первоначальному тексту, на который государство дало свое согласие, или же к тексту, который, по мнению ЕСПЧ, молчаливо изменен практикой большинства государств-участников Конвенции.

--------------------------------

<1> Dzehtsiarou K. Op. cit. P. 1735.

 

В этом отношении крайне поучительно 30-страничное особое мнение авторитетного юриста-международника Дж. Фицмориса, который после окончания своей карьеры в качестве судьи Международного суда ООН был в течение нескольких лет судьей ЕСПЧ <1>. Возражая на решение большинства Суда толковать ст. 6 Конвенции (о праве на справедливое судебное разбирательство) как устанавливающую также право на доступ к правосудию, Дж. Фицморис рассуждал о рисках интерпретационной активности Суда, которая ограничена согласием государств, и о том, что случаи, вызывающие у Суда сомнение, должны разрешаться в пользу государств - участников Конвенции. На наш взгляд, именно эти соображения о рисках европейского консенсуса в решениях ЕСПЧ и служат причиной обеспокоенности высших национальных судов, которые совершенно правильно исходят из того, что любой международный суд (а ЕСПЧ не исключение) может ошибаться. Именно поэтому высшие национальные суды так настойчиво требуют диалога с ЕСПЧ вместо автоматического подчинения его решениям.

--------------------------------

<1> ECHR, Golder v. UK. App. N 4451/70. Judgment. 21 February, 1975. Series A, N 18. Separate opinion of Judge Sir Gerald Fitzmaurice.

 

КС РФ выражает именно несогласие с выводом ЕСПЧ о наличии европейского консенсуса по вопросу о предоставлении избирательных прав заключенным. По мнению КС, консенсус пока еще не достигнут, поскольку в значительном числе государств осужденные (заключенные) либо полностью лишены избирательных прав, либо тем или иным образом ограничены в активном избирательном праве. При этом КС ссылается на те же данные, что и сам ЕСПЧ в решении по делу Анчугова и Гладкова: в 19 странах Совета Европы запрет на участие в выборах не установлен; семь стран автоматически лишают права избирать всех отбывающих наказание в виде лишения свободы; в 17 государствах принят смешанный подход, при котором лишение осужденных (заключенных) избирательных прав зависит от вида преступления и (или) срока лишения свободы, а в некоторых из них решение о лишении права избирать оставлено на усмотрение суда. Такой разброс позиций стран - участниц Конвенции делает аргументы ЕСПЧ в глазах КС РФ по меньшей мере сомнительными.

Таким образом, КС прямо заявляет, что он не считает убедительным вывод ЕСПЧ о противоречии ст. 32 Конституции нормам Конвенции. Из этого вытекает отсутствие обязанности КС толковать ст. 32 в свете решения ЕСПЧ. Для КС принцип pacta sunt servanda должен применяться к тому значению ст. 3 Протокола N 1, которое существовало в момент подписания Конвенции Россией, а не к тому, которое сейчас придает этому положению ЕСПЧ.

Аналогично у КС РФ отсутствует сама возможность хоть как-то примирить запрет, установленный ст. 32 Конституции, с решением ЕСПЧ. Отвечая на предложение ЕСПЧ исполнить его решение через конституционное толкование, КС заявляет, что такое толкование невозможно, так как было бы толкованием contra legem, т.е. против очевидной воли законодателя. Как пишет КС, иное расходилось бы как с буквальным смыслом ст. 32 (ч. 3) Конституции Российской Федерации, так и с ее смыслом в системе конституционных норм.

Более того, КС РФ фактически упрекает ЕСПЧ в том, что при рассмотрении жалобы Анчугова и Гладкова тот ошибочно принял сторону заявителей, найдя в их случае нарушения прав человека. Как утверждает КС, исходя из установленных самим же ЕСПЧ стандартов лишение избирательных прав за серьезные преступления, т.е. наказываемые лишением свободы на срок три года и более, не может считаться нарушением принципа соразмерности. Анчугов и Гладков были осуждены (в порядке замены смертной казни) к 15 годам лишения свободы за совершение особо тяжких преступлений и в связи с этим лишены избирательных прав, поэтому их нельзя считать жертвами правонарушения, а их права, гарантированные ст. 3 Протокола N 1 к Конвенции, - нарушенными. КС уверен, что ЕСПЧ, дав оценку ст. 32 Конституции при рассмотрении жалобы конкретных лиц, лишение избирательных прав которых было очевидно оправданным, явно и безосновательно вышел за пределы жалобы.

В завершение КС, "принимая во внимание свой многолетний опыт конструктивного взаимодействия и взаимоуважительного диалога с ЕСПЧ", еще раз подчеркивает, "что если в порядке исключения он считает необходимым воспользоваться правом на возражение, то лишь для внесения своего вклада в кристаллизацию развивающейся в сфере защиты избирательных прав практики Европейского суда по правам человека, решения которого призваны отражать консенсус, сложившийся среди государств - участников Конвенции" (выделено мной. - А.И.).

В развитие мысли о конструктивном и взаимоуважительном сотрудничестве КС заявляет, что если "в силу основ российского конституционного строя невозможно интерпретировать норму статьи 32 (часть 3) Конституции Российской Федерации в соответствии с толкованием, данным ЕСПЧ в Постановлении "Анчугов и Гладков против России", на КС РФ лежит обязанность, в русле установившихся партнерских отношений, проинформировать ЕСПЧ об отсутствии такой возможности". Вот в этом и кроется, на мой взгляд, посыл Постановления КС - сообщить ЕСПЧ, что сегодня исполнить его пожелание о приведении ст. 32 Конституции РФ путем конституционного толкования в соответствие с трактовкой ЕСПЧ ст. 3 Протокола N 1 не представляется возможным.

Подведем итоги.

Во-первых, Постановление КС N 12-П - это не рекомендации о том, как лучше уклониться от неисполнения заведомо безошибочного решения ЕСПЧ. На самом деле это по большей части обращение КС к ЕСПЧ с изложением своей позиции и своих контраргументов. Жаль, что Большая палата ЕСПЧ отказалась принимать к рассмотрению апелляционную жалобу России на Постановление ЕСПЧ по делу Анчугова и Гладкова. Это означает, что диалог судов будет продолжен, но уже на основе жалоб других заявителей. Мяч на стороне ЕСПЧ.

Во-вторых, следует все же постараться понять специфику современного права международных договоров, международного правосудия, а также логику и аргументы национальных судов, а не уличать их в авантюрном пренебрежении устоями международного права и принципом pacta sunt servanda. Тем более не надо упрекать Минюст, который обратился с запросом в КС РФ. Ему надо сказать спасибо. Диалог судов может выстраиваться не на основе статей в журналах или заявлений в прессе, а на основе решений. Чтобы эти решения появились, нужны иски, жалобы, запросы. Иначе любой суд останется немым.

В-третьих, пора все же внести ясность в распространенное мнение о том, что Венская конвенция о праве международных договоров 1969 г. запрещает использовать ссылки на национальное право в обоснование нарушения международных договоров. На самом деле ст. 27 Конвенции содержит четкое положение о том, что государство не может ссылаться на положения внутреннего права в качестве оправдания для невыполнения им договора. Слова "в качестве оправдания" означают, что государство не вправе рассчитывать на то, что нарушение международного договора, вызванное его противоречием внутреннему законодательству, не повлечет международно-правовую ответственность. Такая ответственность наступит, ведь на нормы внутреннего закона нельзя ссылаться как на форс-мажор и состояние необходимости. Это признают и все указанные высшие национальные суды, которые заняли особую позицию по отношению к исполнению решений ЕСПЧ. Их позиция - отнюдь не поощрение безудержной вакханалии в части несоблюдения норм международного права, а попытка найти сбалансированный подход к разрешению вопроса о соотношении национального и международного права, основанный на диалоге, а не на бессловесном подчинении.

И наконец, предвосхищая неизбежные упреки в адрес КС РФ, который якобы проигнорировал (или исказил) п. 4 ст. 15 Конституции и обязательства России исполнять решения ЕСПЧ, можно сказать следующее. Вряд ли кто-то предполагал в 1993 г., когда разрабатывалась действующая Конституция, что Россия присоединится к Европейской конвенции и что каждый год ЕСПЧ будет принимать в отношении ее более 100 решений, серьезно влияя на российский правопорядок. Именно поэтому динамичное или эволюционное (исходя из сегодняшних потребностей общества) толкование КС п. 4 ст. 15 Конституции кажется не только своевременным, но и более чем оправданным. Пора признать, что мир оказался гораздо более сложным и даже циничным, чем виделось 20 лет назад при разработке нынешней Конституции. Статья 15 Конституции в современной редакции вряд ли соответствует интересам страны сегодня, поскольку лишает ее возможности проводить собственную внешнюю ивнутреннююполитику.

 

Списоклитературы

 

Biondi Dal Monte F., Fontanelli F. The Decisions N 348 and 349/2007 of the Italian Constitutional Court: The Efficacy of the European Convention in the Italian Legal System // German Law Journal. 2008. Vol. 9. N 7.

Bogdandy A. von, Schil S. Overcoming absolute primacy: Respect for national identity under the Lisbon Treaty // Common Market Law Review. 2011. Vol. 48. Is. 5.

Bogdandy A. von. Pluralism, Direct Effect, and the Ultimate Say: On the Relationship between International and Domestic Constitutional Law // International Journal of Constitutional Law. 2008. Vol. 6.

BVerfG, 2 BvE 2/08.

BVerfG, BvE 2/08.

BVerfGE 123/267.

BVerfGE 37, 271 (Solange I).

BVerfGE 73, 339 (Solange II).

BVerfGE 89, 155.

BVerfG, 2 BvR 1481/04.

Dzehtsiarou K. European Consensus and the Evolutive Interpretation of the European Convention on Human Rights // German Law Journal. 2011. Vol. 12. N 10.

ECHR, Anchugov and Gladkov v. Russia. Judgment of 4 July 2013.

ECHR, Catan and Others v. Moldova and Russia. App. N 43370/04, 8252/05, and 18454/06. Grand chamber judgment. 19 October 2012.

ECHR, Golder v. UK. App. N 4451/70. Judgment. 21 February 1975. Series A. N 18. Separate opinion of Judge Sir Gerald Fitzmaurice.

ECHR, Konstantin Markin v. Russia. App. N 30078/06. Judgment. 22 March 2012.

ECHR, OAO Neftyanaya Kompaniya Yukos v Russia. App. N 14902/04. Judgment (Just Satisfaction). 31 July 2014.

ECHR, Sergey Zolotukhin v. Russia. App. N 14939/03. Grand Chamber Judgment. 10 February 2009.

ECHR, Hirst v. the United Kingdom. App. N 74025/01. Judgment of 6 October 2005.

ECJ, Case 6/64, Flaminio Costa v. ENEL [1964] ECR 585.

European Court of Human Rights. Annual Report. 2014.

European Court of Human Rights. Annual Report. 2015.

Galetta D.-U. European Union Law in the Jurisprudence of Italian High Courts: Is the Counter-Limits Doctrine a Dog That Barks but Does Not Bite? // European Public Law. 2015. Vol. 21. N 4.

Helfer L. Consensus, Coherence and the European Convention on Human Rights // Cornell International Law Journal. 1993. Vol. 26.

ICJ, Jurisdictional Immunities of the State (Germany v. Italy: Greece intervening). Judgment. February 3, 2012.

Italian Constitutional Court Judgment 170/84. June 5, 1984.

Italian Constitutional Court Judgment 183/73. December 27, 1973.

Italian Constitutional Court Judgment 238/2014. October 22, 2014.

Italian Constitutional Court Judgment 349/2007, October 24, 2007.

Italian Constitutional Court Judgments 348/2007. October 24, 2007.

Italian Constitutional Court Judgment N 49. March 26, 2015.

Jackson J. Direct effect of the treaties in the US and the EU, the case of WTO: some perception and proposals // Community and change in EU law: Essays in honor of F. Jacobs / Ed. by A. Arnull, P. Eeeckhout, T. Tridimas. Oxford, 2008.

Lithuanian Constitutional Court, joined cases 17/02, 24/02, 06/03, 22/04. Judgment of 14 March 2006.

Minister of Health v. Treatment Action Campaign (TAC) (2002) 5 SA 721 (CC).

Mirate S. A New Status for the ECHR in Italy // European Public Law. 2009. Vol. 15. N 1.

Nollkaemper A. The direct effect of public international law // Direct effect: rethinking a classic of EC legal doctrine / Ed. by J.M. Prinssen, A. Schauwen. Gröningen, 2004.

Polish Constitutional Court. Case K 18/04. Judgment of 11 May 2005.

Pollicino O. The European Court of Human Rights and the Italian Constitutional Court: No "Groovy Kind of Love" // The UK and of European Court of Human Rights - A Strained Relationship? / Ed. by K. Siegler. Oxford, 2015.

Supreme Court of India, Gramaphone Company of India Ltd. v. Birendra Bahadur Pandey & Ors, (1984) 2 Supreme Court Cases 534.

U.S. Supreme Court, Reid v. Covert, 354 U.S. 1, 18 (1957).

U.S. Supreme Court, Whitney v. Robertson, 124 U.S. 190, 194 (1888).

Wendel M. Lisbon Before the Courts: Comparative Perspectives // European Constitutional Law Review. 2011. Vol. 7. N 1.

Witte B. de. Direct Effect, Primacy and the Nature of the Legal Order // The Evolution of EU Law. Oxford, 1999.

Бланкенагель А., Левин И. В принципе нельзя, но можно!.. Конституционный Суд России и дело об обязательности решений Европейского суда по правам человека // Сравнительное конституционное обозрение. 2015. N 5.

Должиков А. "Гордость и предубеждение": соразмерность полного конституционного запрета заключенным голосовать в России // Междунар. правосудие. 2013. N 2.

Зимненко Б.Л. Международное право и правовая система Российской Федерации. Общая часть. М., 2010.

Иваненко В.С. Международные договоры, Конституция и правовая система Российской Федерации: эволюция соотношения и тенденции взаимодействия // Рос. ежегодник междунар. права. 2009. СПб., 2010.

Калиниченко П. К вопросу о коллизии между постановлениями ЕСПЧ Конституцией России в свете позиции Конституционного Суда РФ // Актуальные проблемы рос. права. 2016. N 2.

Лукашевич В. Европейский консенсус в практике Европейского Суда по правам человека: институциональные и интерпретативные аспекты // Сравнительное конституционное обозрение. 2009. N 4.

Марочкин С.Ю. Действие и реализация норм международного права в правовой системе Российской Федерации. М., 2011.

Нуссбергер А. "Консенсус" как элемент аргументации Европейского суда по правам человека // Междунар. правосудие. 2013. N 1.

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. N 8 "О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия" // Российская газета. 1995. 28 дек.

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 10 октября 2003 г. N 5 "О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации" // Российская газета. 2003. 2 дек.

Определение Конституционного Суда РФ от 3 марта 2015 г. N 417-О "По запросу Арбитражного суда Центрального округа о проверке конституционности пункта 4 Порядка применения освобождения от уплаты таможенных пошлин при ввозе отдельных категорий товаров на единую таможенную территорию Таможенного союза" // Вестник Конституционного Суда РФ. 2015. N 3.

Осминин Б.И. Международные договоры и иерархия источников внутригосударственного права // Журн. рос. права. 2012. N 11.

Полгари Э. Страсбургский суд и европейский консенсус // Сравнительное конституционное обозрение. 2005. N 3.

Постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 г. N 21-П "По делу о проверке конституционности положений статьи 1 Федерального закона "О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней", пунктов 1 и 2 статьи 32 Федерального закона "О международных договорах Российской Федерации", частей 1 и 4 статьи 11, пункта 4 части 4 статьи 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 13, пункта 4 части 3 статьи 311 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, частей 1 и 4 статьи 15, пункта 4 части 1 статьи 350 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации и пункта 2 части 4 статьи 413 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы" // СЗ РФ. 2015. N 30. Ст. 4658.

Постановление Конституционного Суда РФ от 19 апреля 2016 г. N 12-П "По делу о разрешении вопроса о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации Постановления Европейского суда по правам человека от 4 июля 2013 года по делу "Анчугов и Гладков против России" в связи с запросом Министерства юстиции Российской Федерации".

Пунжин С.М. Правовая система России и международное право (вариации на тему статьи С.В. Бахина) // Правоведение. 2010. N 2.

Филатова М.А. Конфликты конституционных и наднациональных норм: способы преодоления (на примере Европейского союза и правовых систем государств - членов ЕС) // Междунар. правосудие. 2013. N 4.

 

References

 

Biondi Dal Monte F., Fontanelli F. The Decisions N 348 and 349/2007 of the Italian Constitutional Court: The Efficacy of the European Convention in the Italian Legal System // German Law Journal. 2008. Vol. 9. N 7.

Blankenagel' A., Levin I. V principe nel'zya, no mozhno!.. Konstitucionnyj Sud Rossii i delo ob obyazatel'nosti reshenij Evropejskogo Suda po pravam cheloveka // Sravnitel'noe konstitucionnoe obozrenie. 2015. N 5.

Bogdandy A. von, Schil S. Overcoming absolute primacy: Respect for national identity under the Lisbon Treaty // Common Market Law Review. 2011. Vol. 48. Is. 5.

Bogdandy A. von. Pluralism, Direct Effect, and the Ultimate Say: On the Relationship between International and Domestic Constitutional Law // International Journal of Constitutional Law. 2008. Vol. 6.

BVerfG, 2 BvE 2/08.

BVerfG, BvE 2/08.

BVerfGE 123/267.

BVerfGE 37, 271 (Solange I).

BVerfGE 73, 339 (Solange II).

BVerfGE 89, 155.

BVerfG, 2 BvR 1481/04.

Dolzhikov A. "Gordost' i predubezhdenie": sorazmernost' polnogo konstitucionnogo zapreta zaklyuchennym golosovat' v Rossii // Mezhdunarodnoe pravosudie. 2013. N 2.

Dzehtsiarou K. European Consensus and the Evolutive Interpretation of the European Convention on Human Rights // German Law Journal. Vol. 12. N 10.

ECHR, Anchugov and Gladkov v. Russia. Judgment of 4 July 2013.

ECHR, Catan and Others v. Moldova and Russia. App. N 43370/04, 8252/05, and 18454/06. Grand chamber judgment. 19 October 2012.

ECHR, Golder v. UK. App. N 4451/70. Judgment, 21 February 1975 Series A, N 18, separate opinion of Judge Sir Gerald Fitzmaurice.

ECHR, Konstantin Markin v. Russia. App. N 30078/06. Judgment. 22 March 2012.

ECHR, OAO Neftyanaya Kompaniya Yukos v. Russia. App. N 14902/04. Judgment (Just Satisfaction). 31 July 2014.

ECHR, Sergey Zolotukhin v. Russia. App. N 14939/03. Grand Chamber Judgment. 10 February 2009.

ECHR, Hirst v. the United Kingdom. App. N 74025/01. Judgment of 6 October 2005.

ECJ, Case 6/64, Flaminio Costa v. ENEL [1964] ECR 585.

European Court of Human Rights. Annual Report. 2014.

European Court of Human Rights. Annual Report. 2015.

Filatova M.A. Konflikty konstitucionnyx i nadnacional'nyx norm: sposoby preodoleniya (na primere Evropejskogo Soyuza i pravovyx sistem gosudarstv-chlenov ES) // Mezhdunar. pravosudie. 2013. N 4.

Galetta D.-U. European Union Law in the Jurisprudence of Italian High Courts: Is the Counter-Limits Doctrine a Dog That Barks but Does Not Bite? // European Public Law. 2015. Vol. 21. N 4.

Helfer L. Consensus, Coherence and the European Convention on Human Rights // Cornell International Law Journal. 1993. Vol. 26.

ICJ, Jurisdictional Immunities of the State (Germany v. Italy: Greece intervening). Judgment. February 3, 2012.

Italian Constitutional Court Judgment 170/84. June 5, 1984.

Italian Constitutional Court Judgment 183/73. December 27, 1973.

Italian Constitutional Court Judgment 238/2014. October 22, 2014.

Italian Constitutional Court Judgment 349/2007. October, 24 2007.

Italian Constitutional Court Judgments 348/2007 and 349/2007. October 24, 2007.

Italian Constitutional Court Judgment N 49. March 26, 2015.

Ivanenko V.S. Mezhdunarodnye dogovory, Konstituciya i pravovaya sistema Rossijskoj Federacii: ehvolyuciya sootnosheniya i tendencii vzaimodejstviya // Ros. ezhegodnik mezhdunar. prava. 2009. SPb., 2010.

Jackson J. Direct effect of the treaties in the US and the EU, the case of WTO: some perception and proposals // Community and change in EU law: Essays in honor of F. Jacobs / Ed. by A. Arnull, P. Eeeckhout, T. Tridimas. Oxford, 2008.

Kalinichenko P. K voprosu o kollizii mezhdu postanovleniyami ESPCh, Konstituciej Rossii v svete pozicii Konstitucionnogo Suda RF // Aktual'nye problemy ros. prava. 2016. N 2.

Lithuanian Constitutional Court. Joined cases 17/02, 24/02, 06/03, 22/04. Judgment of 14 March 2006.

Lukashevich V. Evropejskij konsensus v praktike Evropejskogo suda po pravam cheloveka: institucional'nye i interpretativnye aspekty // Sravnitel'noe konstitucionnoe obozrenie. 2009. N 4.

Marochkin S.Yu. Dejstvie i realizaciya norm mezhdunarodnogo prava v pravovoj sisteme Rossijskoj Federacii. M., 2011.

Minister of Health v. Treatment Action Campaign (TAC) (2002) 5 SA 721 (CC).

Mirate S. A New Status for the ECHR in Italy // European Public Law. 2009. Vol. 15. N 1.

Nollkaemper A. The direct effect of public international law // Direct effect: rethinking a classic of EC legal doctrine / Ed. by J.M. Prinssen, A. Schauwen. Gröningen, 2004.

Nussberger A. "Konsensus" kak ehlement argumentacii Evropejskogo suda po pravam cheloveka // Mezhdunar. pravosudie. 2013. N 1.

Postanovlenie Plenuma Verxovnogo Suda RF ot 31 oktyabrya 1995 g. N 8 "O nekotoryx voprosax primeneniya sudami Konstitucii Rossijskoj Federacii pri osushhestvlenii pravosudiya" // Rossijskaya gazeta. 1995. 28 dek.

Postanovlenie Plenuma Verxovnogo Suda RF ot 10 oktyabrya 2003 g. N 5 "O primenenii sudami obshhej yurisdikcii obshhepriznannyx principov i norm mezhdunarodnogo prava i mezhdunarodnyx dogovorov Rossijskoj Federacii" // Rossijskaya gazeta. 2003. 2 dek.

Opredelenie Konstitucionnogo Suda RF ot 3 marta 2015 g. N 417-O "Po zaprosu Arbitrazhnogo suda Central'nogo okruga o proverke konstitucionnosti punkta 4 Poryadka primeneniya osvobozhdeniya ot uplaty tamozhennyx poshlin pri vvoze otdel'nyx kategorij tovarov na edinuyu tamozhennuyu territoriyu Tamozhennogo soyuza" // Vestnik Konstitucionnogo Suda RF. 2015. N 3.

Osminin B.I. Mezhdunarodnye dogovory i ierarxiya istochnikov vnutrigosudarstvennogo prava // Zhurn. ros. prava. 2012. N 11.

Polgari Eh. Strasburgskij sud i evropejskij konsensus // Sravnitel'noe konstitucionnoe obozrenie. 2005. N 3.

Polish Constitutional Court. Case K 18/04. Judgment of 11 May 2005.

Pollicino O. The European Court of Human Rights and the Italian Constitutional Court: No "Groovy Kind of Love" // The UK and of European Court of Human Rights - A Strained Relationship? / Ed. by K. Siegler. Oxford, 2015.

Postanovlenie Konstitucionnogo Suda RF ot 14 iyulya 2015 g. N 21-P "Po delu o proverke konstitucionnosti polozhenij stat'i 1 Federal'nogo zakona "O ratifikacii Konvencii o zashhite prav cheloveka i osnovnyx svobod i Protokolov k nej", punktov 1 i 2 stat'i 32 Federal'nogo zakona "O mezhdunarodnyx dogovorax Rossijskoj Federacii", chastej 1 i 4 stat'i 11, punkta 4 chasti 4 stat'i 392 Grazhdanskogo processual'nogo kodeksa Rossijskoj Federacii, chastej 1 i 4 stat'i 13, punkta 4 chasti 3 stat'i 311 Arbitrazhnogo processual'nogo kodeksa Rossijskoj Federacii, chastej 1 i 4 stat'i 15, punkta 4 chasti 1 stat'i 350 Kodeksa administrativnogo sudoproizvodstva Rossijskoj Federacii i punkta 2 chasti 4 stat'i 413 Ugolovno-processual'nogo kodeksa Rossijskoj Federacii v svyazi s zaprosom gruppy deputatov Gosudarstvennoj Dumy" // SZ RF. 2015. N 30. St. 4658.

Postanovlenie Konstitucionnogo Suda RF ot 19 aprelya 2016 g. N 12-P "Po delu o razreshenii voprosa o vozmozhnosti ispolneniya v sootvetstvii s Konstituciej Rossijskoj Federacii Postanovleniya Evropejskogo suda po pravam cheloveka ot 4 iyulya 2013 goda po delu "Anchugov i Gladkov protiv Rossii" v svyazi s zaprosom Ministerstva yusticii Rossijskoj Federacii".

Punzhin S.M. Pravovaya sistema Rossii i mezhdunarodnoe pravo (variacii na temu stat'i S.V. Baxina) // Pravovedenie. 2010. N 2.

Supreme Court of India, Gramaphone Company of India Ltd. v. Birendra Bahadur Pandey & Ors, (1984) 2 Supreme Court Cases 534.

U.S. Supreme Court, Reid v. Covert, 354 U.S. 1, 18 (1957).

U.S. Supreme Court, Whitney v. Robertson, 124 U.S. 190, 194 (1888).

Wendel M. Lisbon Before the Courts: Comparative Perspectives // European Constitutional Law Review. 2011. Vol. 7. N 1.

Witte B. de. Direct Effect, Primacy and the Nature of the Legal Order // The Evolution of EU Law. Oxford, 1999.

Zimnenko B.L. Mezhdunarodnoe pravo i pravovaya sistema Rossijskoj Federacii. Obshhaya chast'. M., 2010.

 

 

ПРАВО ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЙ ИНИЦИАТИВЫ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РФ (В КОНТЕКСТЕ ПРИНЦИПА "НИКТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СУДЬЕЙ В СОБСТВЕННОМ ДЕЛЕ")

 

В статье анализируется юридическая конструкция ч. 1 ст. 104 Конституции РФ, предоставляющая Конституционному Суду РФ право законодательной инициативы по вопросам своего ведения. Рассматриваются узкий и широкий подходы к юридическому пониманию словосочетания "вопросы " применительно к Конституционному Суду приводятся аргументы, опровергающие доводы представителей узкого подхода о нарушении принципа разделения властей при реализации права законодательной инициативы Конституционным Судом РФ.

Анализируется компетенционный подход к предоставлению права законодательной инициативы, и делается вывод, что Конституционный Суд РФ относится к органам общей компетенции, поэтому ему должно принадлежать общее (не ограниченное) право законодательной инициативы, поэтому ограничительное толкование словосочетания "вопросы ведения" применительно к Конституционному Суду РФ является неверным.

В статье исследуется исторический аспект включения принципа "никто не может быть судьей в собственном деле" в юридическую практику.

Опровергается тезис о том, что реализация права законодательной инициативы поставит Конституционный Суд РФ в положение судьи в собственном деле. При этом приводятся следующие аргументы: реализация данного права вовсе не гарантирует принятие закона с первоначальным текстуальным содержанием законопроекта; федеральный орган конституционного контроля в большинстве случаев устанавливает не текстуальные изъяны проверяемого закона, а его содержание с учетом правоприменительной практики; при формулировании умозаключений следует исходить из презумпции добросовестности судей Конституционного Суда РФ, а не наоборот.

По результатам исследования делается вывод, что очень редкая реализация Конституционным Судом РФ его публичного субъективного конституционно гарантированного права законодательной инициативы объясняется политическими соображениями, а также тем, что реализация данного права не относится к основным функциям федерального органа конституционного контроля. При этом бытующее в юридической науке мнение о нарушении принципа "никто не может быть судьей в своем деле" при реализации права законодательной инициативы Конституционным Судом РФ основано на чрезвычайно расширительном толковании юридического содержания указанного принципа, такое толкование идет вразрез с положением Конституции России, наделяющим федеральный орган конституционного контроля правом законодательной инициативы.

 

Ключевые слова: законодательная инициатива, право законодательной инициативы, субъекты законодательной инициативы, Конституционный Суд РФ, конституционный контроль, вопросы , принцип разделения властей, судья в собственном деле, беспристрастность, объективность суда, справедливость, равноправие сторон.

 

The right of legislative initiative of the Constitutional Court of the Russian Federation (in the context of the principle of "no man can be judge in his own case")

Право законодательной инициативы Конституционного Суда РФ (в контексте принципа "никто не может быть судьей в собственном деле")

 

The article analyzes the legal construction of P. 1 Art. 104 of the RF Constitution that assigns to the Constitutional Court of the Russian Federation the right of legislative initiative on matters of its Jurisdiction. The paper discusses the narrow and the broad approaches to legal understanding of the term "matters of jurisdiction" in relation to the Constitutional Court, provides arguments to refute the reasons of the representatives of the narrow approach with regard to the violation of the principle of separation of powers in the realization of the right of legislative initiative of the Constitutional Court of the Russian Federation.

The author examines the competence approach to granting the right of legislative initiative and concludes that the Constitutional Court of the Russian Federation is one of the organs of general competence, so it must possess the general (not limited) right of legislative initiative. Thus, a restrictive interpretation of the phrase "matters of jurisdiction" used in relation to the Constitutional Court of the Russian Federation is incorrect.

The article deals with the historical aspect of putting the principle of "no man can be judge in his own case" into legal practice.

The author contests the assertion that implementation of the right of legislative initiative would put the Constitutional Court of the Russian Federation in the position of a judge in its own case. Then the author provides the following arguments: implementation of this right does not guarantee enactment of a draft law with original textual content; a federal organ of constitutionality review in most cases examines the content of the draft law in question taking into account its law enforcement practice rather than its textual flaws; when formulating the conclusions we should rely on a presumption of good faith of judges of Constitutional Court of the Russian Federation, and not vice versa.

The study concludes that the fact that the Constitutional Court of the Russian Federation very rarely realizes its subjective right of legislative initiative guaranteed by the Constitution can be explained by political considerations, as well as by the fact that the realization of this right does not amount to main functions of a federal body of constitutionality review. A wide-spread in the legal science opinion according to which the Constitutional Court of the Russian Federation exercising its right to legislative initiative violates the principle "no man can be judge in his own case" is based on an extremely broad interpretation of the legal content of the principle, such an interpretation is inconsistent with a provision of the Constitution of Russia which gives the federal organ of constitutionality review the right of legislative initiative.

 

Key words: legislative initiative, right of legislative initiative, entities of legislative initiative, Constitutional Court of the Russian Federation, constitutionality review, matters of jurisdiction, principle of separation of powers, judge in his own case, impartiality, objectivity, fairness, equality of the parties.

 

В соответствии со ст. 104 Конституции РФ право законодательной инициативы принадлежит, в том числе Конституционному Суду РФ по вопросам его ведения.

Словосочетание "вопросы ведения" в контексте права законодательной инициативы высших органов судебной власти рассматривается в юридической литературе в широком и узком смыслах.

В узком смысле под вопросами судов понимаются правоотношения в сфере судоустройства и организации судейского сообщества, вопросы, связанные со статусом судей и обеспечением деятельности судов, процессуальным режимом осуществления судопроизводства и проблемами исполнения судебных актов <1>.

--------------------------------

<1> Ганичева Е.С. Пределы осуществления законодательной инициативы высшими органами судебной власти // Журнал российского права. 2014. N 11.

 

Согласно широкому подходу суды могут быть инициаторами законопроекта по любому вопросу, который может быть предметом рассмотрения в данном судебном органе <2>. С.А. Авакьян отмечает, что "любой вопрос жизни страны в той или иной форме может стать вопросом соответствующего суда" <3>. Сторонники узкого подхода указывают, что их оппоненты недооценивают буквальное содержание конституционной нормы, предоставляющей судам право законодательной инициативы только по вопросам их ведения, в отличие от других субъектов права законодательной инициативы, не ограниченных в реализации данного права. В обоснование узкого подхода приводится аргумент о нарушении принципа разделения властей в случае реализации судами права законодательной инициативы по любым вопросам <4>, в особенности этот довод касается Конституционного Суда <5>.

--------------------------------

<2> Кучерявцев Д.А. Роль судов в осуществлении права законодательной инициативы в Российской Федерации // Конституционное и муниципальное право. 2015. N 5.

<3> Авакьян С.А. Федеральное Собрание - парламент России. М., 1999. С. 285.

<4> Виноградов А.С. Органы судебной власти Российской Федерации как субъекты права законодательной инициативы // Представительная власть - XXI век: законодательство, комментарии, проблемы. 2009. N 7. С. 39.

<5> Дубов И.А. Законодательная инициатива: проблемы и пути совершенствования // Государство и право. 1993. N 7. С. 39.

 

По мнению Б.С. Эбзеева, "что же касается высших судебных органов Федерации - КС РФ и ВС РФ, Конституция оговаривает, что принадлежащее им право законодательной инициативы ограничено "вопросами их ". Отсюда следует, что указанное положение может и должно интерпретироваться в системном единстве с положениями Конституции, определяющими статус, цели и задачи, полномочия органов правосудия, осуществляющих различные виды судопроизводства. При этом отчетливо просматривается опасность излишне широкой интерпретации понятия "вопросы ведения" высших судов, которые не должны в силу принципа разделения властей превращаться в законодателей; отсюда - сомнение о соответствии "вопросам " высших судов законодательных инициатив ВС РФ и ВАС РФ, касающихся, например, статуса судей <6>".

--------------------------------

<6> Комментарий к Конституции Российской Федерации (постатейный) / Под ред. В.Д. Зорькина. М., 2011.

 

Вместе с тем такое же "нарушение" принципа разделения властей можно усмотреть в реализации права законодательной инициативы высшим органом исполнительной власти - Правительством Российской Федерации. Более того, одна из палат парламента Федерального Собрания РФ - Государственная Дума РФ вообще не наделена правом законодательной инициативы. Если доводить аргументацию до абсурда, то в законодательной инициативе, в подписании закона или реализации права "вето" Президентом РФ можно усмотреть нарушение принципа разделения властей, так как глава Российского государства не входит ни в одну из ветвей власти, при этом участвует в законодательном процессе. Представляется, что довод о нарушении принципа разделения властей при реализации права законодательной инициативы высшими судебными инстанциями является несостоятельным, поскольку никто не посягает на право парламента принимать или отклонять предложенные ему законопроекты. Более того, разумное расширение субъектов права законодательной инициативы позволит депутатам увидеть и оценить различные точки зрения по рассматриваемому законопроекту, т.е. сформировать более полную картину.

На сегодняшний день почти отсутствует практика реализации права законодательной инициативы со стороны Конституционного Суда РФ, а также практика его участия в законодательной деятельности.

Н.В. Витрук отмечает, что Конституционный Суд РФ осторожен в использовании права законодательной инициативы. Он разработал и внес в Государственную Думу проект Федерального конституционного закона "О Конституционном Суде Российской Федерации", предложения о поправках к проекту Федерального конституционного закона "О судебной системе Российской Федерации" и другим законам (в части полномочий Конституционного Суда РФ и его места в судебной системе). Чаще всего замечания на законопроекты подаются в Государственную Думу специалистами Секретариата Конституционного Суда РФ <7>.

--------------------------------

<7> Витрук Н.В. Конституционное правосудие. Судебно-конституционное право и процесс. М., 2011. С. 316.

 

Такое положение дел можно объяснить следующим. Так, в соответствии со статьей 11 Федерального конституционного закона от 21 июля 1994 г. N 1-ФКЗ "О Конституционном Суде Российской Федерации" судья Конституционного Суда РФ, выступая в печати, иных средствах массовой информации и перед любой аудиторией, не вправе публично высказывать свое мнение о вопросе, который может стать предметом рассмотрения в Конституционном Суде РФ, а также изучается или принят к рассмотрению Конституционным Судом РФ, до принятия решения по этому вопросу. Вместе с тем при реализации права законодательной инициативы высказывается не отдельно взятый судья, а весь Суд, при этом используя предоставленное ему конституционное право.

По мнению Е.С. Ганичевой, "...для Конституционного Суда РФ вопросы ограничения права законодательной инициативы имеют особый смысл. Его активное использование привело бы к появлению целой категории "привилегированных" норм, генетически связанных с Конституционным Судом РФ, изначально задуманных как средство наиболее полной и эффективной реализации положений Конституции РФ. Столь авторитетное происхождение этих новелл в случае оспаривания их конституционности поставило бы под сомнение объективность КС РФ, который был бы вынужден оценивать плоды собственной законотворческой деятельности. В подобных ситуациях конституционное судопроизводство воспринималось бы как формальное осуществление установленной процедуры, т.е. как процесс без правосудия, поскольку нельзя быть судьей в собственном деле" <8>. Представляется, что автором изначально презюмируется недобросовестность судей Конституционного Суда РФ.

--------------------------------

<8> Ганичева Е.С. Указ. соч.

 

Следует отметить, что реализация права законодательной инициативы Конституционным Судом РФ вовсе не гарантирует принятие закона с первоначальным текстуальным содержанием законопроекта. Более того, следует обратить внимание, что федеральный орган конституционного контроля в последнее время в большинстве случаев устанавливает не текстуальные изъяны проверяемого закона, а его содержание с учетом правоприменительной практики. Поэтому сам факт осуществления права законодательной инициативы вряд ли скажется на результате деятельности Конституционного Суда по осуществлению конституционного правосудия.

Т.Я. Хабриева пишет, что если внесенный Конституционным Судом законопроект будет принят, то впоследствии не исключена возможность оспаривания его конституционности. "Никто не может быть судьей в собственном деле" <9>.

--------------------------------

<9> Парламентское право России / Под ред. И.М. Степановой, Т.Я. Хабриевой. М., 1999. С. 172.

 

Принцип neno judex in causa sua "никто не судья в своем деле" является частью принципов беспристрастности и объективности суда, которые, в свою очередь, составляют содержательное наполнение принципов справедливости и равноправия сторон судопроизводства.

Принцип "никто не судья в своем деле" "вошел" в юридическую практику в 1610 г., когда судья сэр Эдуард Коук (Соке), ссылаясь на принципы общего права, признал недействительным закон, принятый британским парламентом. По делу врача Томаса Бонхэма (Bonham), приговоренного врачебной палатой (орган сословно-цехового самоуправления, который рассматривал споры между врачами и жалобы на врачей) к уплате штрафа, половина которого по закону должна была бы поступить в распоряжение председателя палаты, судья Коук постановил, что Врачебная палата не вышла за пределы своей законной компетенции, но соответствующий закон противоречит принципу общего права, согласно которому "никто не может быть судьей в своем деле". Поскольку председатель и судьи палаты прямо заинтересованы во взыскании штрафа, в каждом подобном деле они фактически выступают не только как судьи, но и как сторона, следовательно, в соответствии с общим правом они не могут быть судьями. Судья Коук, в частности, заявил: "Из наших книг следует, что во многих делах общее право заставляет исправлять законы (acts of parliament), а иногда приходится признавать их полностью недействительными. Ибо если закон противоречит праву и разуму, то в силу вступает общее право и закон признается недействительным". Впоследствии суды в странах общего права неоднократно признавали законы, противоречащие этому требованию, недействительными со ссылкой на прецедент 1610 г. <10>.

--------------------------------

<10> Мальская Л.Г. Конституционализм и конституционное правосудие // Сборник материалов международной научно-практической конференции "Конституционный контроль на рубеже веков: актуальные проблемы и перспективы развития". Тирасполь, 2004.

 

Представляется, что по вопросам, урегулированным Федеральным конституционным законом "О Конституционном Суде Российской Федерации", и в первую очередь по вопросам процессуального характера Конституционному Суду не только можно, но иногда даже нужно выступать как с правом законодательной инициативы, так и с официальными заключениями на тех стадиях законодательного процесса, где это возможно, ввиду того что Конституционный Суд является наиболее квалифицированным и профессиональным органом по данному кругу вопросов. При этом нельзя рассматривать такое положение дел нарушением принципа "никто не может быть судьей в собственном деле", поскольку регулирование порядка деятельности Суда направлено на совершенствование механизма осуществления конституционного судопроизводства, а не извлечение персональной выгоды для судей федерального органа конституционной юстиции.

Право законодательной инициативы по своей юридической природе относится к субъективному конституционному публичному праву, т.е. оно реализуется не в частных, а в публичных интересах. Следовательно, предоставляться данное право должно тем государственным органам и должностным лицам, которые могут этот публичный интерес выявить и отразить в законопроекте <11>.

--------------------------------

<11> Кучерявцев Д.А. Роль судов в осуществлении права законодательной инициативы в Российской Федерации // Конституционное и муниципальное право. 2015. N 5.

 

По мнению С.Э. Несмеяновой, представляется, что именно Конституционный Суд на сегодняшний день способен адекватно разработать отдельные законопроекты, потому что настолько часто он вынужден обращаться к анализу определенных законов, подзаконных актов, что как никто иной разбирается в необходимом содержании того или иного нормативного акта. И поэтому именно он может быть инициатором предложений по совершенствованию законодательства в той или иной части. Вместе с тем Конституционный Суд на современном этапе уходит из этого поля <12>.

--------------------------------

<12> Несмеянова С.Э. О возможном влиянии Конституционного Суда Российской Федерации на законодателя // Журнал конституционного правосудия. 2010. N 3. С. 6 - 9.

 

По мнению Кучерявцева Д.А., право законодательной инициативы должно предоставляться исходя из компетенционного критерия, т.е. органы общей компетенции должны наделяться неограниченным правом законодательной инициативы (общим правом), а органы специальной компетенции - ограниченным правом законодательной инициативы (специальным правом). Следовательно, Конституционный Суд РФ и Верховный Суд ошибочно ограничены в праве законодательной инициативы, а ч. 1 ст. 104 Конституции РФ нуждается в корректировке <13>. Соглашаясь с выводом автора о том, что Конституционный и Верховный Суды РФ ошибочно ограничены в праве законодательной инициативы, следует отметить, что широкое толкование положений анализируемой статьи Конституции РФ, касающихся "вопросов ", в сложившейся ситуации представляется единственно верным и не требует изменения текста российской Конституции.

--------------------------------

<13> Кучерявцев Д.А. Роль судов в осуществлении права законодательной инициативы в Российской Федерации // Конституционное и муниципальное право. 2015. N 5.

 

Представляется, что оговорка ч. 1 ст. 104 Конституции РФ о связи права законодательной инициативы высших судов с вопросами их имела смысл для разграничения компетенции Верховного Суда и Высшего Арбитражного Суда, при объединении этих судов такая необходимость отпала. Действительно, было бы нелепо, если бы Высший Арбитражный Суд выступал с законопроектами, предусматривающими поправки в Уголовный кодекс РФ или Уголовно-процессуальный кодекс РФ.

С.А. Авакьян отмечает, что "Конституционному Суду как высшему блюстителю конституционной законности стоило бы как можно реже ставить себя под огонь парламентских баталий и не позволять подрывать свой авторитет непринятием предложенного им закона" <14>.

--------------------------------

<14> Цит. по: Несмеянова С.Э. О возможном влиянии Конституционного Суда Российской Федерации на законодателя // Журнал конституционного правосудия. 2010. N 3. С. 6 - 9.

 

Представляется, что очень редкая реализация Конституционным Судом РФ его публичного субъективного конституционно-гарантированного права законодательной инициативы объясняется как раз политическими соображениями, а также тем, что реализация данного права не относится к основным функциям федерального органа конституционного контроля. При этом бытующее в юридической науке мнение о нарушении принципа "никто не может быть судьей в своем деле" при реализации права законодательной инициативы Конституционным Судом РФ основано на чрезвычайно расширительном толковании юридического содержания указанного принципа, такое толкование идет вразрез с положением Конституции РФ, наделяющим федеральный орган конституционного контроля правом законодательной инициативы.

 

Библиография

 

1. Авакьян С.А. Федеральное Собрание - парламент России. М., 1999.

2. Виноградов А.С. Органы судебной власти Российской Федерации как субъекты права законодательной инициативы // Представительная власть - XXI век: законодательство, комментарии, проблемы. 2009. N 7.

3. Витрук Н.В. Конституционное правосудие. Судебно-конституционное право и процесс. М., 2011.

4. Ганичева Е.С. Пределы осуществления законодательной инициативы высшими органами судебной власти // Журнал российского права. 2014. N 11.

5. Дубов И.А. Законодательная инициатива: проблемы и пути совершенствования // Государство и право. 1993. N 7.

6. Комментарий к Конституции Российской Федерации (постатейный) / Под ред. В.Д. Зорькина. М., 2011.

7. Кучерявцев Д.А. Роль судов в осуществлении права законодательной инициативы в Российской Федерации // Конституционное и муниципальное право. 2015. N 5.

8. Мальская Л.Г. Конституционализм и конституционное правосудие // Сборник материалов международной научно-практической конференции "Конституционный контроль на рубеже веков: актуальные проблемы и перспективы развития". Тирасполь, 2004.

9. Несмеянова С.Э. О возможном влиянии Конституционного Суда Российской Федерации на законодателя // Журнал конституционного правосудия. 2010. N 3.

10. Парламентское право России / Под ред. И.М. Степановой, Т.Я. Хабриевой. М., 1999.

 

Bibliography

 

1. Avakyan S.A. The Federal Assembly-Russian Parliament. M., 1999.

2. Vinogradov A.S. Judicial authorities of the Russian Federation as subjects of the right of legislative initiative // Representative Power - XXI century: legislation, commentary, problems. 2009. N 7.

3. Vitruk N.V. Constitutional Justice. Constitutional Court Law and the judicial process. M., 2011.

4. Ganicheva E.S. Limits on exercising of legislative initiative by the highest authorities of the judiciary // Journal of Russian law. 2014. N. 11.

5. Dubov I.A. Legislative initiative: problems and ways of improving // The State and Law. 1993. N 7.

6. Commentaries to the Constitution of the Russian Federation (article-for-article) / Ed. by V.D. Zorkin. M., 2011.

7. Kucheryavtsev D.A. The role of the courts in the exercise of the right of legislative initiative in the Russian Federation // Constitutional and Municipal Law. 2015. N 5.

8. Malskaya L.G. Constitutionalism and constitutional justice // Materials of the International Scientific And Practical Conference "Constitutional control on the border of the centuries: problems and perspectives of development". Tiraspol, 2004.

9. Nesmeyanova S.E. On the possible impact of the Constitutional Court of the Russian Federation on the legislator // Journal of Constitutional Justice. 2010. N 3.

10. The parliamentary Law of Russia / Ed. by I.M. Stepanova, T.Ya. Habrieva. M., 1999.

 

 

"ДЕЛО АНЧУГОВА И ГЛАДКОВА" И РЕШЕНИЯ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РФ, ОРГАНОВ КОНСТИТУЦИОННОГО КОНТРОЛЯ ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАН

 

В статье представлен анализ содержания ч. 3 ст. 32 Конституции РФ, закрепляющей запрет на участие в избирательном процессе граждан, содержащихся в местах лишения свободы по приговору суда. Выделены характеристики избирательных прав, сформулированные в Постановлении Европейского суда по правам человека от 4 июля 2013 г. по делу "Анчугов и Гладков против Российской Федерации": право на участие в голосовании не является привилегией; презумпция в пользу инклюзии (всеобщее избирательное право должно стать основным принципом); наличие уважительных и убедительных причин ограничений избирательных прав заключенных. Рассмотрены правовые позиции, изложенные в Постановлении Конституционного Суда РФ от 19 апреля 2016 г. N 12-П, касающиеся применимости указанного решения Европейского суда по правам человека. В статье проанализирована зарубежная практика рассмотрения аналогичных дел: решение Верховного суда США по делу "Ричардсон против Рамиреса" (1974 г.); практика Верховного суда Канады (дело "Belczowski против Королевы", 1991 г.; "дело Совэ", 2002 г.); решение Конституционного Суда Южно-Африканской Республики по делу "Август и другие против Избирательной комиссии и других" (1999 г.); практика Верховного суда Индии (дело "Jan Chaukidar (Peoples Watch) v. UOI & Ors.", 2004 г.; дело "Rama Prasad Sarkar v. The State Of West Bengal & Ors.", 2011 г.). Детально проанализированы мотивы принятия ряда постановлений Европейским судом по правам человека, предшествовавших принятию решения против Российской Федерации (дело "Херст против Великобритании", 2005 г.; дело "Фродль против Австрии", 2010 г.; дело "Скоппола против Италии", 2011 г.). Автором поддержана позиция Конституционного Суда РФ о неприменимости постановления Европейского суда по правам человека в Российской Федерации ввиду противоречия представленной интерпретации положений Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод Конституции РФ.

 

Ключевые слова: избирательные права, конституционный запрет, осужденный, отбывание лишения свободы, приговор суда, лишение избирательных прав, европейский опыт, Конституционный Суд России, Европейский суд по правам человека, применимость постановлений.

 

Anchugov and Gladkov Case and the Decisions of the Constitutional Court of the Russian Federation, Bodies of the Constitutional Control of Foreign Countries

"Дело Анчугова и Гладкова" и решения Конституционного Суда РФ, органов конституционного контроля зарубежных стран

 

This paper presents an analysis of the content of Part 3 Art. 32 of the Constitution, which enshrines the prohibition citizens held in places of deprivation of liberty by a court sentence to participate in the electoral process. The author highlights some features of electoral rights formulated in the decision of the European Court of Human Rights dated July 4, 2013 in the case "Anchugov and Gladkov v. Russian Federation": the right to vote is not a privilege; presumption in favour of inclusion (universal suffrage should be the main principle); the availability of good and compelling reasons for restrictions of the electoral rights of prisoners. The author considers the legal position laid down in the decision of the Constitutional Court of the Russian Federation of April 19, 2016 No 12-P regarding the applicability of the decision of the European Court of Human Rights. The article analyses foreign practice of dealing with similar cases: United States Supreme Court decision in "Richardson v. Ramirez" (1974); the practice of the Supreme Court of Canada ("Belczowski v. the Queen", 1991; "Sovje case", 2002); the decision of the Constitutional Court of the Republic of South Africa in "August and others v. Electoral Commission, and others" (1999); the practice of the Supreme Court of India ("Jan Chaukidar (Peoples Watch) v. UOI &. Ors", 2004; "Rama Prasad Sarkar v. The State Of West Bengal & Ors., 2011). The author considers in detail the reasons for a series of rulings by the European Court of human rights, preceding the decision against the Russian Federation (the case of "Hirst v. United Kingdom", 2005; "Frodl' Prouty Austria", 2010; "Skoppola v. Italy", 2011). The author supports the position of the Constitutional Court of the Russian Federation on the non-applicability of the judgement of the European Court of human rights in the Russian Federation due to contradictions presented by interpreting the provisions of the European Convention for the protection of human rights and fundamental freedoms, the Constitution of the Russian Federation.

 

Key words: the electoral law, the constitutional prohibition, the convict, serving imprisonment, the sentence of the Court, disenfranchisement, European experience, the Constitutional Court of Russia, the European Court of human rights, the applicability of the regulations.

 

Избирательные права граждан, отбывающих уголовное наказание в виде лишения свободы, не являлись в России предметом пристального изучения. Часть 3 ст. 32 Конституции РФ устанавливает категорический запрет: не имеют права избирать и быть избранными граждане, содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда. Данное право автоматически отсекает чуть более полумиллиона граждан (именно столько в 2015 г. содержалось в исправительных колониях Федеральной службы исполнения наказания России <1>). Однако "второе дыхание" приведенной проблематике дало принятое Европейским судом по правам человека Постановление от 4 июля 2013 г. по делу "Анчугов и Гладков против Российской Федерации". Оба заявителя находились в местах лишения свободы и в это время пытались принять участие в голосовании. Не останавливаясь на подробностях дела, приведем ключевые доводы ЕСПЧ, определившего нарушение Россией прав указанных граждан:

--------------------------------

<1>

 

1) право на участие в голосовании не является привилегией;

2) в XXI в. в демократическом государстве должна существовать презумпция в пользу инклюзии, всеобщее избирательное право стало основным принципом;

3) с учетом современной пенитенциарной политики и стандартов прав человека должны быть приведены уважительные и убедительные причины в оправдание сохранения столь общего ограничения прав заключенных на голосование, как предусмотренного ч. 3 ст. 32 Конституции России.

Суд также напомнил об ответственности государства за любые действия и бездействие его органов власти, независимо от того, было ли данное действие или бездействие основано на национальном законодательстве или необходимости соблюдения международно-правовых обязательств.

Заявление представителя России о невозможности быстрого пересмотра гл. 2 Конституции РФ не произвело на ЕСПЧ нужный эффект. Суд указал, что государство должно само найти выход из сложившейся ситуации, подсказав, что он (выход) может находиться в плоскости толкования Конституции Конституционным Судом РФ.

Совет был реализован. По запросу Минюста РФ Конституционным Судом РФ принято Постановление от 19 апреля 2016 г. N 12-П "По делу о разрешении вопроса о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации постановления Европейского суда по правам человека от 4 июля 2013 г. по делу "Анчугов и Гладков против России" в связи с запросом Министерства юстиции Российской Федерации". Данное Постановление фактически стало апробацией положений Федерального конституционного закона от 14 декабря 2015 г. N 7-ФКЗ "О внесении изменений в Федеральный конституционный закон "О Конституционном Суде Российской Федерации", согласно которым орган конституционного контроля был наделен полномочием по решению вопроса о возможности исполнения решения межгосударственного органа по защите прав и свобод человека.

В указанном Постановлении Конституционный Суд РФ отметил, что произошла определенная динамика в толковании сущности избирательных прав. Действительно, ЕСПЧ неоднократно указывал на "современное" понимание в "XXI веке". Однако Российская Федерация, как и Совет Европы, при подписании международных соглашений исходила из того толкования, по которому был существующий консенсус на момент введения обязательств в составную часть российской правовой системы: "Следовательно, через "эволютивное" толкование ст. 3 Протокола N 1 к Конвенции (речь идет о Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод - далее ЕКПЧ) конкретное содержание критериев "неавтоматизма", соразмерности и дифференцированности в правовых позициях Европейского суда по правам человека на протяжении десятилетия претерпевало существенные изменения".

Конституционный Суд РФ признал исполнение Постановления ЕСПЧ по делу "Анчугов и Гладков против Российской Федерации" в части мер общего характера, предполагающих внесение изменений в российское законодательство (и тем самым изменение основанной на нем судебной практики), которые позволяли бы ограничивать в избирательных правах не всех осужденных, отбывающих наказание в местах лишения свободы по приговору суда, - невозможным.

К Постановлению Конституционного Суда РФ были представлены особые мнения - судей К.В. Арановского, В.Г. Ярославцева и С.М. Казанцева. К.В. Арановский не согласился с тем, что Минюст России мог быть заявителем по данному делу, а также указал, что не так видна категоричность Постановления ЕСПЧ, каким образом ее представил российский орган конституционного контроля. К.В. Арановский отметил: "Обычно несомненное - лишь видимость и существует до поры, пока не открылись предвзятые заблуждения и отложенные разногласия, а бесспорная достоверность встречается редко. Но Постановлению Конституционного Суда РФ от 19 апреля 2016 г. N 12-П нечем возразить в том, что в части избирательного права, равноправия и справедливости согласие между конвенционными и конституционными установлениями изначально установилось, продолжается и не исключает новых линий совместного их действия в российском правопорядке. Только вряд ли это надо доказывать в итоговом акте конституционного правосудия, особенно когда тому сопутствуют риски и нет процессуальных поводов в виде допустимого обращения от надлежащего заявителя".

В.Г. Ярославцев сослался на практику ФРГ, приведя фразу из решения германского органа конституционного контроля: "Исходя из этого Основной закон следует интерпретировать, по возможности, таким образом, чтобы не возникал конфликт с международно-правовыми обязательствами ФРГ".

С.М. Казанцев прямо указал, что Постановление ЕСПЧ могло быть признано исполнимым на территории России: "Следовательно, в случае если бы федеральный законодатель, предоставив части граждан, содержащихся в местах лишения свободы по приговору суда, активное или пассивное избирательное право, сузил бы ограничение избирательных прав, установленное частью 3 статьи 32 Конституции Российской Федерации, то такое правовое регулирование не могло бы быть признано нарушающим Конституцию Российской Федерации".

Правила, ограничивающие избирательные права осужденных, аналогичные российским, содержатся в конституционных актах различных стран как стран "молодой демократии", так и имеющих давние демократические традиции. Так, ст. 53 Конституции Великого Герцогства Люксембург предусматривает, что не имеют права выбирать и быть избранными: осужденные за преступления, лишенные права голоса по приговору суда за мелкие правонарушения. Статья 58 Конституции Мальтийской Республики закрепляет ограничения участвовать в выборах для любого гражданина, если он отбывает наказание более продолжительное, чем 12 месяцев.

Часть 2 ст. 27 Конституции Республики Армения содержит следующее правило: граждане, приговоренные к лишению свободы по вступившему в законную силу приговору суда и отбывающие наказание, не могут избирать и быть избранными. Параграф 70 Конституции Венгерской Республики устанавливает, что не имеет избирательных прав "лицо, отбывающее имеющее законную силу наказание лишением свободы, или лицо, проходящее принудительное клиническое лечение по имеющему законную силу приговору уголовного суда". Статья 28 (ч. 2) Конституции Грузии закрепляет: в выборах и референдуме не участвуют лица, отбывающие по приговору суда наказание в учреждениях исполнения наказаний. Некоторые государства устанавливают ограничения на уровне законов, не внося соответствующий запрет в конституцию страны.

Подобные положения не подвергались бы сомнению, если бы не принятое в 2005 г. Европейским судом по правам человека решение по делу "Херст против Великобритании". В последующем оно послужило отправной точкой для действий российских заявителей. Во многом именно на это решение ссылался и ЕСПЧ в Постановлении по делу "Анчугов и Гладков против Российской Федерации". Это решение обусловило появление российских жалоб, образцы которых до сих пор размещены на сайтах ряда правозащитных организаций.

Избирательные права находят свое международное закрепление. Статья 25 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 г. устанавливает, что каждый гражданин должен иметь без какой бы то ни было дискриминации и без необоснованных ограничений право и возможность голосовать и быть избранным на подлинных периодических выборах, производимых на основе всеобщего и равного избирательного права при тайном голосовании и обеспечивающих свободное волеизъявление избирателей. Подобное правило предполагает также проведение периодических подлинных выборов, что вряд ли можно отнести к правовому статусу личности. Субъект права определен как "каждый гражданин", что обусловливает возможность введения ограничений для иностранцев и лиц без гражданства. В статье 25 есть дополнение - "без какой бы то ни было дискриминации и без необоснованных ограничений", что допускает введение ограничений, которые должны быть обоснованными, но не носить характер дискриминационный.

Статья 3 Протокола N 1 ЕКПЧ заметно отличается от положений Пакта, поскольку налагает обязанность на государство создавать институциональную инфраструктуру, обеспечивающую реализацию некоторых прав. Статья 3 ЕКПЧ позволяет сформулировать вывод, что она не закрепляет субъективные права. "Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются проводить с разумной периодичностью свободные выборы путем тайного голосования в таких условиях, которые обеспечат свободное волеизъявление народа при выборе законодательной власти". Понадобилось принятие решения ЕСПЧ, чтобы со временем произошло расширение ее понимания: "От идеи "институционального" права на проведение свободных выборов Комиссия перешла к концепции всеобщего избирательного права" <2>. В первом же решении по упомянутой ст. 3 (дело "Матье Моэн и Клерфейт против Бельгии" <3> от 2 марта 1987 г.) ЕСПЧ отметил, что "межгосударственный оттенок" текста не придает ст. 3 существенного отличия от всех других нормативных статей Конвенции и Протоколов.

--------------------------------

<2> Гомьен Д., Харрис Д., Зваак Л. Европейская конвенция о правах человека и Европейская социальная хартия: право и практика. М., 1998. С. 434.

<3> Европейский суд по правам человека: Избранные решения: В 2 т. М., 2000. Т. 1. С. 532 - 537.

 

Европейской комиссией за демократию посредством закона (Венецианской комиссией) разработан Кодекс добросовестной практики в сфере избирательного права (2002 г.), в котором представлены допустимые основания лишения лица права избирать или быть избранным:

1) они должны быть предусмотрены законом;

2) необходимо соблюдать принцип пропорциональности;

3) условие лишения - психическая недееспособность лица или осуждение за совершение тяжкого преступления <4>.

--------------------------------

<4>

 

Налицо допустимость поражения в избирательных правах с точки зрения "европейского стандарта" защиты прав человека применительно к лицам, отбывающим уголовное наказание в виде лишения свободы.

Европейским судом по правам человека было проведено объемное компаративистское исследование. Рассмотрим некоторые решения органов конституционного контроля зарубежных стран. Верховный суд США вынес решение в 1974 г. по делу "Ричардсон против Рамиреса". Законодательство Калифорнии предусматривало ограничение избирательных прав лиц, не только находящихся в местах лишения свободы, но и в течение определенного времени после освобождения, если они были осуждены за совершение тяжкого преступления. Подобное ограничение позволило нескольким гражданам обратиться в Верховный суд штата Калифорния, который по их жалобе вынес решение, признавшее данное правило не соответствующим конституционным принципам <5>. Истцы настаивали, что отсутствует какой-либо общественный интерес в данном правиле, что и было подтверждено судебной инстанцией. Решение сразу же не нашло однозначной поддержки, поэтому было принято к рассмотрению Верховным судом США, который вынес иное решение, указав, что государство не обязано доказывать в данном случае наличие общественного интереса. Данное правило нельзя оценивать с точки зрения традиционных принципов допустимости ограничений избирательных прав. Дело было отправлено в Верховный суд Калифорнии, но прежде чем оно было рассмотрено, законодательство уже было изменено, что не потребовало принятия нового решения <6>.

--------------------------------

<5>

<6>

 

Судебные органы Канады в период с 1993 по 2002 г. неоднократно рассматривали обращения одного заявителя, обобщенные одним именем "дело Совэ против Канады" (Совэ был приговорен к пожизненному лишению свободы за убийство 1-й степени). Предтечей данного дела стало решение Верховного суда Канады, принятое в 1991 г. по делу "Belczowski против Королевы". Заявителем выступал гражданин, осужденный к пожизненному лишению свободы за убийство 1-й степени. Однако Суд впервые установил, что ограничение не носит разумный характер. Предметом толкования стала ст. 3 Канадской хартии прав и свобод 1982 г.: "Каждый гражданин имеет право голосовать и быть избранным на выборах членов Палаты общин и законодательных собраний провинций".

Представитель Правительства при рассмотрении "дела Belczowski" отталкивался от двух моментов:

1) данный запрет носит исторический характер;

2) возможность ограничения избирательных прав.

В указанном деле один из экспертов обосновывал три цели лишения заключенных права голоса:

1) подтверждение следованию традициям демократии со стороны самих избирателей;

2) сохранение целостности процедуры голосования;

3) санкция, налагаемая на правонарушителя.

Первые две цели не были приняты судом во внимание. В первом случае Суд указал на "недопустимость навязывания испытаний на порядочность и ответственность на самих избирателей". В решении говорится: "Неприличные и безответственные граждане могут быть найдены и среди незаключенных, которые, несмотря на это, не утрачивают права голоса". Вторая цель - сохранение целостности избирательного процесса - также не была признана Судом. Информирование заключенных - несложная проблема в условиях современных информационных технологий. Третья цель - наказание преступника - единственная цель, которой можно найти оправдание, но и ее суд оценил с точки зрения пропорциональности. Суд установил, что установление абсолютного запрета приводит к ограничению прав "больше, чем это необходимо". В законе не учитывается ни тяжесть преступления, ни срок лишения свободы <7>.

--------------------------------

<7> Sauvé v. Canada (1993) - Voting Rights for Prisoners.

 

Опыт Канады показателен и тем, что растянутая судебная эпопея позволила вскрыть все доводы и показать их практическую реальность. Дело в том, что по "делу Совэ" различные судебные инстанции принимали разные решения. В 1995 г. Федеральный суд Канады признал закон неконституционным, что позволило заключенным участвовать в федеральном голосовании в июне 1997 г. В 1999 г. решение было отменено Федеральным апелляционным судом, а в 2002 г. неконституционность была подтверждена Верховным судом Канады. Столь длительный срок мобилизовал доводы как сторонников, так и противников участия в голосовании заключенных, которые актуальны и для российской действительности.

Сторонники предоставления права голоса отмечали, что одной из целей лишения свободы является реабилитация лиц в законопослушных граждан. Правонарушителей следует поощрять в принятии на себя большей гражданской ответственности. Голосование же способствует чувству принадлежности к обществу (заключенные - не изгои и не лишенные гражданства). Сторонники ограничений настаивали, что участие заключенных может привести к искажению результатов выборов в пользу кандидатов, которые будут "заигрывать" с правонарушителями <8>. Некоторые депутаты посчитали, что "провозглашенная Верховным судом политкорректности" оскорбляет жертв преступлений <9>.

--------------------------------

<8> Общество Джона Говарда.

<9>

 

1 апреля 1999 г. по делу "Август и другие против Избирательной комиссии и других" (August and another v. Electoral Commission and others) Конституционный суд Южно-Африканской Республики рассмотрел ходатайство заключенных о вынесении распоряжений и заявления о том, чтобы Избирательная комиссия приняла меры для включения их и других заключенных в списки избирателей, с тем чтобы позволить им принять участие в выборах во время нахождения в тюрьме. Закон о выборах 1993 г. предусматривал, что не имеют права участвовать в выборах лица, находящиеся в местах лишения свободы по обвинению в грабеже при отягчающих обстоятельствах и изнасиловании. Все остальные заключенные обладали правом голоса. Закон о выборах 1998 г. формальные ограничения не предусматривал. Двое заключенных, обвиненных в мошенничестве, подали заявление в Избирательную комиссию в целях их регистрации в качестве избирателей. Комиссия не чинила формальных препятствий, но решила заручиться поддержкой судебной инстанции, поскольку считала, что есть серьезные затруднения в реализации избирательных прав заключенными. Закон о выборах закреплял регистрацию избирателей по месту постоянного проживания, что вносило неясность, какое именно место считается местом постоянного проживания заключенных. В суде, кстати, также анализировался довод о дискриминации по имущественному положению, поскольку около 200 заключенных (на момент рассмотрения дела) отбывали наказание, связанное с лишением свободы, так как не имели возможности оплатить наложенный на них штраф.

Вернемся к основным аспектам решения Конституционного суда ЮАР. Подвергся серьезной оценке вопрос о месте постоянного проживания заключенного. Если заключенные регистрировались бы как избиратели по своему прежнему адресу, то подсчет голосов усложнялся, поскольку их бюллетени необходимо было доставить из места заключения. Представители государственных органов настаивали, что это будет чрезвычайно дорогостоящим и трудоемким. В то же время контрдоводом стала возможность голосования для граждан, находящихся в больницах и за рубежом. Однако и здесь аргумент заключался в том, что заключенные не лишены избирательных прав (ст. 19 Конституции ЮАР, так же как и Канадская Хартия, закрепляет, что каждый гражданин обладает избирательными правами). Получалось, что в принципе никто не возражал против предоставления избирательных прав заключенным, но вопрос об определении места жительства превращал потенциальную возможность в фикцию. Заключенный не мог зарегистрироваться как избиратель по своему прежнему месту жительства, значит, не мог участвовать в голосовании. Поскольку его поступок стал причиной ограничения прав, заключенный не мог требовать для себя какого-то особого порядка участия в голосовании. Соответственно, не сам закон стал препятствием для реализации права избирать, а система регистрации избирателей.

В ходе судебного разбирательства подробно рассматривалось, можно ли считать место отбытия наказания местом постоянного жительства. Было выяснено, что при избрании центрального законодательного органа, формируемого по партийным спискам, место жительства заключенного слабо влияет на результат голосования и позволяет осуществлять голосование по месту отбытия наказания. В решении было четко обозначено, что парламент не может занять положение умолчания, а избирательная комиссия не уполномочена на определение субъекта голосования. Ее задача - обеспечить избирательный процесс <10>. Конституционный суд ЮАР пришел к выводу, что право голоса в силу своего характера устанавливает положительные обязательства для законодательной и исполнительной властей и что Закон о выборах необходимо толковать таким образом, чтобы приводить в действие конституционные заявления, гарантии и обязательства. Он отметил, что многие демократические общества устанавливают ограничения избирательного права в отношении некоторых категорий заключенных. Хотя в Конституции Южно-Африканской Республики отсутствуют похожие положения, он признал, что ограничения могут вводиться на осуществление основных прав человека при условии, что они являются, inter alia, обоснованными и справедливыми. Вопрос о том, обоснованны ли в соответствии с Конституцией нормы, запрещающие заключенным участвовать в выборах, не рассматривался в ходе судебного разбирательства. Конституционный суд подчеркнул, что его постановление не должно толковаться как не позволяющее Парламенту лишать определенные категории заключенных избирательных прав. Вследствие отсутствия такого законодательства заключенные были вправе голосовать, и ни Избирательная комиссия, ни суд не имели полномочий лишать их права голоса. В заключение Конституционный суд указал на обязанность Избирательной комиссии принять все необходимые меры, чтобы обеспечить заключенным участие в выборах.

--------------------------------

<10> South Africa: Constitutional Court.

 

В соответствии с законодательством о выборах в Индии заключенным запрещено участвовать в голосовании. Данное правило также оспаривалось в Верховном Суде Индии, который неоднократно подчеркивал, что такое ограничение установлено в интересах общества (решения по делам "Anukul Chandra Pradhan v. Union of India & Anr", "Mahendra Kumar Shastri v. Union of India and Anr"). В 2004 г. врешенииподелу "Jan Chaukidar (Peoples Watch) v. UOI & Ors." Верховный Суд Индии установил, что право голоса основано на законе, поэтому законом может быть и ограничено. Аналогичный вывод был также сделан в решении по делу "Rama Prasad Sarkar v. The State Of West Bengal & Ors.", вынесенном 18 марта 2011 г. Отметим, что правительство Западной Бенгалии в принципе не возражало против предоставления избирательных прав заключенным <11>.

--------------------------------

<11> Medha Srivastava. The Voting Rights of Prisoners: Examining the Indian stand in light of the recent ECHR Decision in Scoppola v. Italy.

 

В Австралии также рассматривалась жалоба на ограничение избирательных прав Вики Ли Роуч, отбывавшей 6-летний срок наказания за целый ряд преступлений (кража со взломом, неосторожное причинение тяжкого вреда и др.). Законодательство Австралии устанавливало, что лица, отбывающие наказание в виде лишения свободы, не могут участвовать в голосовании. 26 сентября 2007 г. Верховный Суд Австралии признал данное правило неконституционным в связи с несовместимостью с принципами представительной власти <12>. Интересен факт, что абсолютному запрету предшествовало ограничение для тех лишенных свободы, чей срок наказания был более трех лет. Верховный Суд установил, что абсолютный запрет исходит только из одного факта заключения, не учитывая ни срок лишения свободы, ни тяжесть преступления, что приводит к исключению из избирательного процесса целой группы населения <13>.

--------------------------------

<12>

<13> Guttman D. Before the High Court. Roach v. Commonwealth: Is the Blanket Disenfranchisement of Convicted Prisoners Unconstitutional?.

 

Согласно решению Европейского суда по правам человека по делу "Херст против Великобритании" первоначально было принято решение, констатирующее нарушение ст. 3 Протокола N 1 ЕКПЧ. В последующем жалоба была передана на рассмотрение Большой Палаты, которая вынесла 6 октября 2005 г. соответствующее решение. В своем представлении власти Соединенного Королевства утверждали, что лишение лица избирательных прав в данном деле преследовало взаимосвязанные законные цели предупреждения совершения нового преступления, наказания правонарушителей и укрепления чувства гражданского долга и уважения к верховенству права путем лишения тех, кто нарушил основные нормы общества, права высказывать свое мнение, продлив действие этих норм на весь срок приговора этих лиц. Отбывающие наказание заключенные нарушили общественный договор, и поэтому можно считать, что (временно) они лишены права принимать участие в управлении делами государства. В тексте решения приводится практически полный "расклад" стран в зависимости от допуска заключенных к урнам для голосования. В нем констатируется, что страны, в которых устанавливается запрет на выборы для заключенных, составляют меньшинство. ЕСПЧ нередко отказывает в удовлетворении жалобы, ссылаясь на отсутствие единого европейского подхода по той или иной проблеме. Однако здесь при решении значимого положения, касающегося процесса формирования политических институтов государства, ЕСПЧ совершил "правовой кульбит": отсутствие единства не может быть определяющим в разрешении этого вопроса.

В процессе в качестве третьей стороны выступали власти Латвии (Российская Федерация таким правом не воспользовалась), которые выразили свою обеспокоенность тем, что Постановление Палаты будет иметь "горизонтальное" влияние на другие страны, которые установили абсолютный запрет на право отбывающих наказание заключенных принимать участие в выборах.

Европейский суд по правам человека указал, что избирательные права не являются абсолютными. Существуют подразумеваемые ограничения, и государствам должна быть предоставлена свобода действий в этом вопросе: "Главное - такие ограничения не должны препятствовать свободному волеизъявлению народа при выборе законодательной власти, т.е. они должны отражать, а не препятствовать, заботу о поддержании целостности и эффективности процедуры выборов, направленной на определение воли народа посредством всеобщего избирательного права... Любое отклонение от принципа всеобщего избирательного права может подорвать демократическую действенность законодательной власти, избранной таким способом, а также эффективность тех законов, которые они принимают. Таким образом, исключение каких-либо категорий или групп населения страны должно соответствовать целям статьи 3 Протокола N 1 к Конвенции". Основной итог Постановления по делу "Херст против Великобритании" заключается в том, что практика, которая лишает гарантированного Конвенцией права голоса значительное число лиц, при этом на недифференцированной основе, а именно устанавливает абсолютный запрет на право голоса в отношении всех осужденных, находящихся в тюремном заключении, автоматически применяется к таким заключенным, независимо от срока их наказания и тяжести или характера совершенного ими преступления, а также их личных характеристик, несовместима со ст. 3 Протокола N 1. Отдельно следует подчеркнуть, что представители Соединенного Королевства запросили: тогда какие именно ограничения будут соответствовать европейскому стандарту защиты прав человека. Однако на этот вопрос Суд ответил, что этим поиском должно заниматься само государство.

Необходимо также подчеркнуть, что к рассматриваемому Постановлению были написаны особые мнения, среди которых следует выделить Совместное особое мнение судей Л. Вильдхабера, Ж.-П. Коста, П. Лоренсена, А. Ковлера, С.Э. Йебенса. В Особом мнении подчеркивается, что ограничение избирательных прав заключенных на основании законодательства Соединенного Королевства являлось законным в целях предупреждения совершения новых преступлений, наказания правонарушителей и укрепления чувства гражданского долга и уважения к принципу верховенства права. Государствам необходимо дать широкую свободу действия, которые и должны вырабатывать правила избирательного процесса в зависимости от особенных для каждого из них исторических и политических факторов. Авторы напомнили, что Европейский суд не является законодательным органом и должен быть осторожен, чтобы не взять на себя законотворческие функции.

8 апреля 2010 г. было вынесено Постановление по делу "Фродль против Австрии" <14>. Заявитель, приговоренный к пожизненному лишению свободы за убийство, настаивал на участии в выборах в местные органы власти. В Постановлении констатируется факт нарушения статьи 3 Протокола N 1, так как отсутствует целевое судебное решение о лишении избирательных прав. Такое судебное решение должно выявить связь между преступлением и вопросами выборов и демократических институтов: "Существенная цель этих критериев заключалась в установлении того, что лишение избирательных прав является исключением, даже в делах осужденных, и обеспечении того, чтобы оно сопровождалось конкретными мотивами, содержащимися в индивидуальном решении, которое разъясняет, почему при обстоятельствах конкретного дела лишение избирательных прав являлось необходимым. Принцип пропорциональности требует различимой и достаточной связи между поведением и обстоятельствами заинтересованного лица. Однако такая связь отсутствовала в законодательных положениях, согласно которым заявитель был лишен избирательного права".

--------------------------------

<14> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2010. N 11.

 

18 января 2011 года II Секцией ЕСПЧ было вынесено решение по делу "Скоппола против Италии" <15>. Скоппола был приговорен к пожизненному лишению свободы за убийство (ему инкриминировался еще целый ряд преступлений). В соответствии с законодательством Италии пожизненное заключение влекло постоянное лишение избирательного права. ЕСПЧ и в этом случае применил формулу: безусловное лишение избирательного права заключенных - общее, автоматическое и неизбирательное ограничение. 20 июня 2011 года дело было передано в Большую Палату по требованию государства-ответчика. 22 мая 2012 года Большой Палатой <16> было вынесено соответствующее постановление, которое признало правоту государства-ответчика (16 голосами против 1), хотя и подтвердило "правило Херста" (общий, неразборчивый, автоматический характер ограничений избирательных прав).

--------------------------------

<15> Бюллетень Европейского суда по правам человека. 2011. N 7.

<16>

 

Решение по "делу Херста" вызвало не то что неоднозначную реакцию, а бурю недовольства в Великобритании. В феврале 2011 г. во время парламентских дебатов существующий запрет был поддержан членами всех партий (234 голосами против 22). При этом члены всех партий, входящих в состав парламента, поочередно в процессе прений выражали свой протест против наделения заключенных правом участвовать в выборах, а также против того, что этот вопрос должны решать судьи Страсбургского суда, а не сам британский парламент <17>. Горячие головы предлагали даже выйти из ЕКПЧ и не признавать решения Европейского суда по правам человека, но данная позиция не была поддержана <18>.

--------------------------------

<17> Эндикотт Т. Перспективы развития права в сфере прав человека // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2012. N 2. С. 22.

<18> Эндикотт Т. Указ. соч.

 

Если предположить возможность участия российских заключенных в избирательном процессе, то она наткнется на значительное число трудностей. Последние наиболее ярко проявятся при выборах в законодательные органы субъектов РФ (как и одномандатников на выборах в Государственную Думу РФ). Их можно проиллюстрировать практикой участия в голосовании в Республике Мордовия, где находится значительное количество исправительных учреждений. В Зубово-Полянском муниципальном районе насчитывается чуть более 30 тыс. избирателей (это один избирательный округ). Здесь же находится 15 учреждений (14 исправительных и 1 лечебное) ФСИН России, в которых насчитывается чуть более 13 тыс. осужденных. Всего в республике один из наивысших показателей по количеству заключенных - около 1 500 на 100 тыс. населения. Напомним, средняя явка по стране составляет около 60% - по федеральным выборам, а по региональным - 35%. Заключенные же будут более дисциплинированными (если им дать право голоса). Если всех заключенных регистрировать как избирателей Зубово-Полянского избирательного округа, понятно, что именно они будут решать исход выборов.

Статья 73 УИК РФ закрепляет общее правило, что осужденные к лишению свободы отбывают наказание в исправительных учреждениях в пределах территории субъекта РФ, в котором они проживали или были осуждены. Но в этой же статье содержится значительное количество исключений. Отметим, что в Зубово-Полянском районе отбывает наказание много жителей г. Москвы и Московской области. В г. Москве, например, исправительные учреждения отсутствуют. В этом случае бывшие жители Москвы должны участвовать в голосовании тогда, когда будут объявлены выборы в законодательный орган г. Москвы. Более того, москвичи отбывают наказание практически по всей стране.

Потребуется серьезное изменение избирательного законодательства. Федеральный закон от 12 июня 2002 г. N 67-ФЗ "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации" <19> закрепляет базовые положения процесса голосования. Статья 2 устанавливает понятие "адрес места жительства" - адрес (наименование субъекта РФ, района, города, иного населенного пункта, улицы, номера дома и квартиры), по которому гражданин России зарегистрирован по месту жительства в органах регистрационного учета граждан по месту пребывания и по месту жительства в пределах Российской Федерации. В соответствии со ст. 7 Закона РФ от 25 июня 1993 г. N 5242-1 "О праве граждан Российской Федерации на свободу передвижения, выбор места пребывания и жительства в пределах Российской Федерации" <20> снятие гражданина РФ с регистрационного учета по месту жительства производится органом регистрационного учета в случае осуждения к лишению свободы на основании вступившего в законную силу приговора суда. Все избирательные процедуры вращаются вокруг общего понятия - места жительства гражданина. Статья 16 Федерального закона "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации" устанавливает, что основанием для регистрации (учета) избирателей, участников референдума на территории муниципального образования является факт нахождения места жительства (в отношении вынужденных переселенцев - факт временного пребывания) избирателей, участников референдума на соответствующей территории. Указанный факт устанавливается на основании сведений, представляемых органами, осуществляющими регистрацию граждан РФ по месту пребывания и по месту жительства в пределах Российской Федерации. Аналогичны правила составления списков избирателей.

--------------------------------

<19> СЗ РФ. 2002. N 24. Ст. 2253.

<20> ВСНД и ВС РФ. 1993. N 32. Ст. 1227.

 

Таких частных моментов можно привести неограниченное количество. Не зря, представляя объемное выхода из ситуации с делом "Анчугов и Гладков против Российской Федерации", В.В. Лапаева заключает: "За рамками нашего анализа остался вопрос о практических трудностях реализации в России рассматриваемого решения ЕСПЧ. Здесь, конечно, есть большое пространство для рассуждений о том, что в процессе голосования заключенных их свободное волеизъявление будет неизбежно искажено под влиянием криминалитета или руководства пенитенциарных учреждений. Однако сетования подобного рода хороши лишь для "внутреннего пользования". Совет Европы вряд ли отнесется к ним с пониманием и сочувствием" <21>. Однако Конституционный Суд РФ не поставил точку во всех возможных дискуссиях, призвал ЕСПЧ к диалогу, в том числе и по анализируемому решению.

--------------------------------

<21> Лапаева В.В. Возможные способы выполнения решения ЕСПЧ по делу "Анчугов и Гладков против России" путем толкования ч. 3 ст. 32 Конституции РФ.

 

"Провернем" обратную ситуацию: Конституционный Суд РФ согласился с доводами ЕСПЧ. Как указывалось, невозможность избирать и быть избранными для граждан, находящихся в местах лишения свободы по приговору суда, установлена Конституцией РФ (ч. 3 ст. 32). Статья находится во второй, "защищенной" главе, пересмотр (если соответствующая инициатива будет поддержана тремя пятыми голосов от общего числа членов Совета Федерации и депутатов Государственной Думы) которой автоматически ведет к созыву Конституционного Собрания. Абсолютно ясно, что ситуация с избирательными правами заключенных - не тот случай для пересмотра всей Конституции России. Хотя в юридической науке обосновывалось иное мнение <22>.

--------------------------------

<22> Дуксин П.А. Конституционные ограничения избирательных прав граждан Российской Федерации, находящихся в местах лишения свободы по приговору суда: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Саратов, 2010. С. 9.

 

Внесение изменений в избирательное законодательство поставило бы вопрос о его соответствии ст. 32 Конституции РФ. Корректировка закона практически будет представлять собой корректировку Конституции, что может иметь далеко идущие последствия. Какими благими пожеланиями ни руководствовался законодатель, это означало бы открытие "ящика Пандоры". Предлагаемые изменения обязательно бы стали предметом оценки в Конституционном Суде РФ, которым ранее принималось Определение от 1 октября 2009 г. N 1053-О-О по жалобе гражданина А.А. Байкова <23> (уже тогда в своей жалобе гражданин ссылался на решение Европейского суда по правам человека по делу "Херст против Великобритании"). В 2009 г. Конституционный Суд России "выкрутился", отказав по основанию несоответствия субъекта обращения требованиям Конституции.

--------------------------------

<23> Вестник Центризбиркома РФ. 2009. N 9.

 

С принятием Федерального конституционного закона от 14 декабря 2015 г. N 7-ФКЗ "О внесении изменений в Федеральный конституционный закон "О Конституционном Суде Российской Федерации" российский орган конституционного контроля получил право устанавливать невозможность применения на территории России решений межгосударственных органов по защите прав человека. Указанный Закон вызвал неоднозначную оценку, особенно среди правозащитников. Однако он позволил обозначить серьезную юридическую проблему соотношения не только актов весьма значимых судебных инстанций, но и источников права. Напомним, в Постановлении ЕСПЧ по делу "Анчугов и Гладков против Российской Федерации" неоднократно указывалось на современное понимание ЕКПЧ. Уточним - то понимание, которое сформулировано большинством состава ЕСПЧ. Причем довод об отсутствии единства мнений в странах Совета Европы был отметен без каких-либо серьезных объяснений.

Кстати, ЕСПЧ и Конституционный Суд России уже не в первый раз высказывали различное понимание тех или иных прав человека. Противостояние можно наблюдать в менее политическом деле - по поводу предоставления военнослужащим-мужчинам отпусков по уходу за ребенком до достижения ими 3-летнего возраста. Там была обратная ситуация. Изначально в Определении от 15 января 2009 г. N 187-О-О, принятом в связи с жалобой гражданина К. Маркина, Конституционный Суд России отметил, что российское правовое регулирование, предоставляющее военнослужащим-женщинам возможность отпуска по уходу за ребенком до достижения им 3-летнего возраста и по общему правилу не признающее такое право за военнослужащими-мужчинами (они могут воспользоваться лишь кратковременным отпуском), не нарушает положения Конституции о равенстве прав и свобод независимо от пола. 7 октября 2010 г. Европейским судом по правам человека было принято Постановление по делу "Константин Маркин против России", в котором был сделан вывод не только о нарушении прав заявителя, но и о том, что "рассматриваемое российское законодательство не является совместимым с Конвенцией и обнаруживает широко распространенную в правовом механизме проблему, касающуюся значительного числа людей". Таким образом, Европейский суд выполнил функцию нормоконтроля.

 

В.Д. Зорькин дает такую оценку "дела Константина Маркина" (в тот раз не подвергая сомнению необходимость исполнения решений Европейского суда): "Накопленный опыт взаимодействия ЕСПЧ и органов конституционного правосудия показывает, что в подобных ситуациях - с целью выработки рекомендаций для преодоления коллизий, возникающих в связи с решениями ЕСПЧ и затрагивающих основы конституционного правопорядка и его базовые ценности, - мог бы использоваться, в частности, такой достаточно авторитетный институт в европейском сообществе, каковым является Круг председателей европейских конституционных судов". В.Д. Зорькин дополняет: "Ни в коем случае мы не должны своими действиями разрушать наметившиеся позитивные международные тенденции. Мы должны быть предельно тактичны, умны и уступчивы" <24>.

 

--------------------------------

 

<24> Зорькин В.Д. Диалог Конституционного Суда Российской Федерации и Европейского суда по правам человека в контексте конституционного правопорядка. Доклад на XIII Международном форуме по конституционному правосудию. СПб. 18 - 20 ноября 2010 г.

 

Библиография

 

1. Гомьен Д., Харрис Д., Зваак Л. Европейская конвенция о правах человека и Европейская социальная хартия: право и практика. М., 1998.

 

2. Де Сальвиа М. Прецеденты Европейского суда по правам человека. Руководящие принципы судебной практики, относящейся к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Судебная практика с 1960 по 2002 г. СПб., 2004.

 

3. Зорькин В.Д. Диалог Конституционного Суда Российской Федерации и Европейского суда по правам человека в контексте конституционного правопорядка: Доклад на XIII Международном форуме по конституционному правосудию. СПб. 18 - 20 ноября 2010 г.

 

4. Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации (постатейный) / Ю.В. Грачева, Л.Д. Ермакова, Г.А. Есаков и др.; отв. ред. А.И. Рарог. М., 2011.

 

5. Лапаева В.В. Возможные способы выполнения решения ЕСПЧ по делу "Анчугов и Гладков против России" путем толкования ч. 3 ст. 32 Конституции РФ.

 

6. Общество Джона Говарда.

 

7. Эндикотт Т. Перспективы развития права в сфере прав человека // Право. ЖурналВысшейшколыэкономики. 2012. N 2.

 

8. Guttman D. Before the High Court. Roach v Commonwealth: Is the Blanket Disenfranchisement of Convicted Prisoners Unconstitutional?.

 

9. Srivastava M. The Voting Rights of Prisoners: Examining the Indian stand in light of the recent ECHR Decision in Scoppola v. Italy.

 

10. Right To Vote. Key Decisions in Felony Disenfranchisement Litigation.

 

11. Sauvé v. Canada (1993) - Voting Rights for Prisoners.

 

Bibliography

 

1. Gomien D., Harris D., Zwaak I. The European Convention on human rights and the European Social Charter: the law and practice. M., 1998.

 

2. De Salvia M. Precedents of the European Court of human rights. Guidelines of the judicial practice of the European Convention for the protection of human rights and fundamental freedoms. Litigation with the 1960 to 2002. St. Petersburg, 2004.

 

3. Zorkin V.D. Dialogue of the Constitutional Court of the Russian Federation and the European Court of human rights in the context of the constitutional rule of law. Report on XIII International Forum on constitutional justice. SPb. November 18 - 20, 2010

 

4. Commentary on the Criminal Code of the Russian Federation (article by article) / Yu.V. Gracheva, L.D. Ermakova, G.A. Esakov, etc.; A.I. Rarog (Ed.). M., 2011.

 

5. Lapaeva V.V. Possible ways to implement the decision of the ECTHR in the case of Anchugov and Gladkov v. Russia by the interpretation of Part 3 Art. the Constitution of the Russian Federation 32.

 

6. John Howard Society.

 

7. Endicott T. Prospects for the development of human rights law // Law. Journal of the High School of Economics. 2012. N 2.

 

ОБЗОР ИЗБРАННЫХ ОПРЕДЕЛЕНИЙ, ВЫНЕСЕННЫХ КОНСТИТУЦИОННЫМ СУДОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ В 2016 ГОДУ

 

 

 

Обзор избранных определений, вынесенных Конституционным Судом Российской Федерации в 2016 году

 

Определение от 14 января 2016 года N 3-О по запросу Пятнадцатого арбитражного апелляционного суда о проверке конституционности части 2 статьи 117 и части 2 статьи 259 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: восстановление пропущенного процессуального срока на подачу апелляционной жалобы; несвоевременное опубликование судебного акта в сети Интернет.

 

Судья-докладчик: Г.А. Жилин.

 

Заявитель: Пятнадцатый арбитражный апелляционный суд (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: часть 2 статьи 117 и часть 2 статьи 259 АПК РФ в той мере, в какой данные нормы позволяют признавать несвоевременное размещение судом первой (апелляционной) инстанции судебного акта в сети Интернет основанием для восстановления пропущенного срока на апелляционное (кассационное) обжалование.

 

Позиция заявителя. Указанные законоположения в толковании, придаваемом им правоприменительной практикой арбитражных судов, противоречат статьям 19 (часть 1) и 123 (часть 3) Конституции РФ, поскольку обязывают восстанавливать процессуальный срок на подачу апелляционной жалобы при несвоевременном опубликовании судебного акта в сети Интернет без учета того, отсутствовала ли у заявителя реальная возможность подать жалобу в установленный законом срок.

 

Позиция суда. При допущении заявителем просрочки большей продолжительности по сравнению с просрочкой суда необходимо устанавливать наличие у заявителя достаточного времени для подготовки и подачи апелляционной (кассационной) жалобы в предусмотренный процессуальным законодательством срок, а также оценивать обоснованность доводов лица, настаивающего на восстановлении срока.

 

Мотивы решения. Гарантией для лиц, не реализовавших по уважительным причинам свое право на апелляционное обжалование решения арбитражного суда в установленный срок, является институт восстановления процессуальных сроков, правила которого закреплены во взаимосвязанных положениях части 2 статьи 117 и части 2 статьи 259 АПК РФ. Вопрос о восстановлении пропущенного процессуального срока решается арбитражным судом в каждом конкретном случае на основе установления и исследования фактических обстоятельств дела в их совокупности в пределах предоставленной ему свободы усмотрения.

 

Согласно пункту 30 Постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 25 декабря 2013 года N 99 "О процессуальных сроках" несвоевременное размещение судом первой (апелляционной) инстанции судебного акта в сети Интернет при наличии соответствующего ходатайства заявителя является основанием для восстановления пропущенного срока на апелляционное (кассационное) обжалование. Именно на такое его применение направлены и другие взаимосвязанные с ним положения указанного Постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ, ориентирующие суды на необходимость установления при допущении заявителем просрочки большей продолжительности по сравнению с просрочкой суда наличия у него достаточного промежутка времени для подготовки и подачи апелляционной (кассационной) жалобы в предусмотренный процессуальным законодательством срок, а также на оценку обоснованности доводов лица, настаивающего на восстановлении срока.

 

Конституционный Суд РФ отметил, что в деле, в связи с которым был направлен запрос о конституционности части 2 статьи 117 и части 2 статьи 259 АПК РФ, позднее размещение обжалуемого решения суда первой инстанции в сети Интернет не было единственным основанием отмены в кассационном порядке определения о прекращении производства ввиду существенных нарушений норм процессуального права (помимо этого, суд кассационной инстанции указал на изготовление данного решения с нарушением установленного законом срока, отсутствие в материалах дела доказательств направления ответчику его копии, а также то, что самим заявителем не была допущена просрочка большей продолжительности по сравнению с просрочкой суда). Таким образом, Суд пришел к выводу, что неопределенность в вопросе о соответствии Конституции РФ оспариваемых норм АПК РФ в указанном заявителем аспекте отсутствует.

 

Определение от 14 января 2016 года N 13-О по жалобе гражданина Петрова Максима Владимировича на нарушение его конституционных прав частью первой и подпунктом "б" пункта 2 части четвертой статьи 413, частью пятой статьи 415 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: Европейский суд по правам человека; возобновление производства по уголовному делу; пересмотр приговора.

 

Судья-докладчик: Н.В. Мельников.

 

Заявитель: гражданин М.В. Петров (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: положения части первой и подпункта "б" пункта 2 части четвертой статьи 413 и части пятой статьи 415 УПК РФ, регламентирующие основания и порядок внесения представления Председателя в Президиум Верховного Суда РФ о пересмотре приговора на основании постановления Европейского суда по правам человека (далее - Европейский суд), установившего нарушение положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция) при производстве по уголовному делу.

 

Позиция заявителя. Оспариваемые положения не соответствуют Конституции РФ, ее статьям 21, 49 (часть 1), 50 (часть 2) и 56 (часть 3), поскольку не обязывают Председателя Верховного Суда РФ вносить представление в Президиум Верховного Суда РФ о пересмотре приговора на основании постановления Европейского суда, установившего нарушение положений Конвенции при производстве по уголовному делу, и не определяют конкретный срок для внесения такого представления.

 

Позиция суда. Установление наличия оснований для передачи вопроса о пересмотре приговора в Президиум Верховного Суда РФ предполагает оценку того, оказали ли установленные Европейским судом нарушения Конвенции и Протоколов к ней влияние на постановленный по делу заявителя приговор.

 

Мотивы решения. Процедура исполнения в уголовном судопроизводстве решений Европейского суда должна позволять устанавливать наличие или отсутствие связи между признанным нарушением Конвенции и исходом судебного разбирательства, а также определять необходимость пересмотра вступившего в законную силу приговора суда в отношении гражданина, обратившегося в Европейский суд.

 

УПК РФ устанавливает основания и порядок принятия решения о пересмотре приговора (пункт 2 части четвертой статьи 413, часть пятая статьи 415). При этом определение Председателем Верховного Суда РФ наличия оснований для пересмотра приговора носит характер процессуального акта, на который распространяется требование части четвертой статьи 7 УПК РФ о законности, обоснованности и мотивированности судебного решения. Поэтому в случае, если установленное нарушение Конвенции привело к неправосудности приговора как итогового решения по уголовному делу вследствие судебной ошибки, допущенной при рассмотрении дела и влияющей на существо приговора, а значит, требует его пересмотра, внесение соответствующего представления является обязанностью Председателя Верховного Суда РФ.

 

Порядок установления наличия оснований для передачи вопроса о пересмотре приговора в Президиум Верховного Суда РФ не исключает оценки того, имело ли нарушение условий содержания под стражей характер пытки, оказавшей определяющее влияние на формирование доказательственной базы по уголовному делу и, как следствие, на правосудность приговора. При этом признание факта неудовлетворительных условий содержания под стражей само по себе не является обстоятельством, исключающим преступность и наказуемость деяния (Определения Конституционного Суда РФ от 24 марта 2015 года N 620-О и от 29 сентября 2015 года N 1953-О). Это касается и оценки с учетом всех обстоятельств дела влияния установленного Европейским судом нарушения принципа презумпции невиновности, которое выразилось в высказываниях должностных лиц в СМИ о виновности М.В. Петрова в совершении преступлений до вынесения подтвердившего это судебного решения, на постановленный по делу заявителя приговор.

 

С учетом данных обстоятельств Конституционный Суд РФ указал, что неопределенность в вопросе о конституционности оспоренных норм УПК РФ с учетом их применения во взаимосвязи со статьей 46 Конвенции, правовыми позициями Европейского суда и Конституционного Суда РФ отсутствует.

 

См. также: Определение от 14 января 2016 года N 14-О.

 

Определение от 14 января 2016 года N 15-О по запросу Курганского областного суда о проверке конституционности положений статьи 252, части первой статьи 389.13, части третьей статьи 389.20 и части первой статьи 389.24 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: возвращение уголовного дела на стадию предварительного расследования; функции суда апелляционной инстанции; поворот к худшему.

 

Судья-докладчик: Н.В. Мельников.

 

Заявитель: Курганский областной суд (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: положения статьи 252, части 1 статьи 389.13, части третьей статьи 389.20 и части первой статьи 389.24 УПК РФ в той части, в какой данные нормы регламентируют порядок возвращения судом апелляционной инстанции уголовного дела со стадии судебного разбирательства на стадию предварительного расследования.

 

Позиция заявителя. Оспариваемые положения не соответствуют Конституции РФ в той мере, в какой по смыслу, придаваемому им сложившейся правоприменительной практикой, они не позволяют суду апелляционной инстанции по собственной инициативе возвратить уголовное дело прокурору для устранения препятствий рассмотрения его судом и допущенных нарушений, если в ходе судебного разбирательства установлены фактические обстоятельства, указывающие на наличие оснований для квалификации действий обвиняемого как более тяжкого преступления.

 

Позиция суда. Суд апелляционной инстанции вправе отменить приговор и возвратить уголовное дело прокурору, указав при этом основания для квалификации действий обвиняемого как более тяжкого преступления, если в представлении прокурора или жалобе потерпевшего поставлен вопрос об учете отягчающего наказание обстоятельства и (или) об ужесточении наказания осужденному.

 

Мотивы решения. В Постановлении от 2 июля 2013 года N 16-П Конституционный Суд РФ отметил, что продолжение рассмотрения дела судом после выявления им допущенных органами предварительного расследования процессуальных нарушений, которые препятствуют правильному разрешению дела и которые суд не может устранить самостоятельно, а стороны об их устранении не ходатайствовали, приводило бы к постановлению неправосудного приговора. При этом вынесение решения, направленного на исправление подобных нарушений, не может расцениваться как принятие на себя судом функции обвинения - иное вынуждало бы его принять решение, заведомо противоречащее закону.

 

Как отмечал Конституционный Суд РФ, уголовно-процессуальное законодательство не допускает поворот обвинения к худшему по решению суда апелляционной инстанции иначе как посредством отмены приговора и направления дела прокурору для изменения обвинения (Определение от 15 января 2015 года N 129-О). Следовательно, при наличии представления прокурора или жалобы потерпевшего на приговор, которыми инициирован апелляционный пересмотр уголовного дела и в которых поставлен вопрос об ухудшении положения осужденного, суд апелляционной инстанции вправе, вне зависимости от отсутствия в представлении или жалобе вопросов о правовой оценке фактических обстоятельств дела, отменить приговор и вернуть уголовное дело прокурору, указав при этом обстоятельства, являющиеся основанием для квалификации действий обвиняемого как более тяжкого преступления.

 

Определение от 15 января 2016 года N 76-О по жалобе гражданина Буркова Василия Владимировича на нарушение его конституционных прав частью четвертой статьи 49 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: сведения, составляющие адвокатскую тайну; право на получение адвокатской помощи; правовая определенность.

 

Судья-докладчик: Ю.М. Данилов.

 

Заявитель: гражданин В.В. Бурков (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: часть четвертая статьи 49 УПК РФ, согласно которой адвокат допускается к участию в уголовном деле в качестве защитника по предъявлении удостоверения адвоката и ордера.

 

Позиция заявителя. Оспариваемая норма противоречит статьям 24, 45 (часть 2), 48, 51 (часть 1) и 123 (часть 3) Конституции РФ в той мере, в которой ограничивает пределы действия адвокатской тайны, позволяя не относить к ней сведения, собранные адвокатом при оказании правовой помощи по уголовному делу до предъявления следователю удостоверения адвоката и ордера, допуская использование в качестве доказательств по уголовному делу материалов адвокатского производства по другим делам, а также фактически обязывая обвиняемого согласовывать со следователем выбор защитника и уведомлять его о действиях по своей защите.

 

Позиция суда. Юридическая помощь адвоката (защитника) в уголовном судопроизводстве не очерчивается лишь процессуальными и временными рамками его участия в деле при производстве расследования и судебного разбирательства.

 

Мотивы решения. В отношении вопроса о том, с какого времени сведения, собранные адвокатом при оказании юридической помощи, относятся к адвокатской тайне и получают процессуальные гарантии неприкосновенности, Конституционный Суд РФ применительно к возможности допроса адвоката в качестве свидетеля ранее выработал ряд правовых позиций, сохраняющих свою силу (Постановления от 27 марта 1996 года N 8-П и от 28 января 1997 года N 2-П; Определения от 6 июля 2000 года N 128-О и от 29 мая 2007 года N 516-О-О). Так, юридическая помощь адвоката (защитника) в уголовном судопроизводстве не очерчивается лишь процессуальными и временными рамками его участия в деле при производстве расследования и судебного разбирательства. Установленный в УПК РФ запрет допрашивать адвоката об обстоятельствах, которые стали ему известны в связи с участием в производстве по уголовному делу или в связи с оказанием иной юридической помощи, распространяется на обстоятельства любых событий - безотносительно к тому, имели они место после или до того, как адвокат был допущен к участию в деле в качестве защитника, а также независимо от того, кем решается вопрос о возможности допроса адвоката - судом или следователем. Правило пункта 1 части первой статьи 72 УПК РФ, согласно которому защитник не вправе участвовать в производстве по уголовному делу, если он ранее участвовал в нем в качестве свидетеля, исключает возможность допроса защитника в качестве свидетеля о фактах, ставших ему известными при оказании юридической помощи, независимо от времени и обстоятельств получения им таких сведений.

 

Указанные правовые позиции Конституционного Суда РФ являются обязательными для судов и иных правоприменителей при решении в уголовном деле вопросов, связанных в том числе с обеспечением охраны адвокатской тайны.

 

Определение от 15 января 2016 года N 4-О по жалобе гражданина Шефлера Юрия Викторовича на нарушение его конституционных прав пунктом 5 Постановления Государственной Думы от 2 июля 2013 года N 2559-6 ГД "Об объявлении амнистии".

 

Правовые категории в Определении: амнистия; возмещение ущерба потерпевшему; правовая неопределенность.

 

Судья-докладчик: А.И. Бойцов.

 

Заявитель: гражданин Ю.В. Шефлер (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: пункт 5 Постановления Государственной Думы от 2 июля 2013 года N 2559-6 ГД "Об объявлении амнистии", предписывающий прекратить находящиеся в производстве органов дознания, предварительного следствия и суда уголовные дела о совершенных до дня вступления его в силу преступлениях, предусмотренных статьями 146, 147, 159.1, 159.4, 171, 171.1, частью первой статьи 172, статьями 173.1, 173.2, 174, 174.1, 176, 177, частями первой и второй статьи 178, статьями 180, 181, 191, 192, 193, частями первой, второй и пунктом "а" части третьей статьи 194, статьями 195, 196, 197, 198, 199, 199.1 и 199.2 УК РФ, если лица, подозреваемые и обвиняемые в совершении указанных преступлений, выполнили обязательства по возврату имущества и (или) возмещению убытков потерпевшим.

 

Позиция заявителя. Оспариваемое нормативное положение не соответствует статьям 1, 15, 17 и 18 Конституции РФ, поскольку по смыслу, придаваемому ему правоприменительной практикой, допускает увеличение размера ущерба (убытков), вменяемого обвиняемому по уголовному делу, после опубликования акта об амнистии и (или) инициирования им процедуры применения амнистии.

 

Позиция суда. Оспариваемое положение не предполагает возможность произвольного увеличения объема подлежащих возмещению убытков потерпевшего.

 

Мотивы решения. Решая вопрос о возможности применения акта об амнистии к лицу, имеющему статус подозреваемого, обвиняемого, орган уголовного преследования должен исходить из суммы причиненного преступлением ущерба, установленной им и включенной в официальное обвинение. Стороны, несогласные с оценкой степени возмещения ущерба, вправе оспорить принятое им решение в судебном порядке. В случае возникновения законных оснований для взыскания с подозреваемого, обвиняемого по уголовному делу иных, не установленных органом предварительного расследования убытков, потерпевший даже в случае прекращения уголовного преследования вследствие применения акта об амнистии на стадии досудебного производства по делу не лишен права обратиться с иском о возмещении причиненного ему вреда, включая упущенную выгоду, в порядке гражданского судопроизводства. Возмещение убытков в рамках гражданского судопроизводства предполагает возможность уточнения судом их размера на основании собственного исследования обстоятельств дела.

 

Определение от 9 февраля 2016 года N 214-О по жалобе гражданина Давыдова Александра Александровича на нарушение его конституционных прав частью 4 статьи 29.6 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях.

 

Правовые категории в Определении: право на квалифицированную юридическую помощь; право на вызов свидетелей; производство по делам об административных нарушениях.

 

Судья-докладчик: С.Д. Князев.

 

Заявитель: гражданин А.А. Давыдов (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: часть 4 статьи 29.6 КоАП РФ, согласно которой дело об административном правонарушении, совершение которого влечет административный арест либо административное выдворение, рассматривается в день получения протокола об административном правонарушении и других материалов дела, а в отношении лица, подвергнутого административному задержанию, - не позднее 48 часов с момента его задержания.

 

Позиция заявителя. Оспариваемое законоположение по смыслу, придаваемому правоприменительной практикой, не соответствует статьям 17 (часть 1) и 48 Конституции РФ, поскольку позволяет отказать лицу, привлекаемому к административной ответственности, в получении квалифицированной юридической помощи адвоката (защитника), а также препятствует вызову в суд свидетелей, которые могли бы подтвердить его невиновность в совершении административного правонарушения.

 

Позиция суда. Положение части 4 статьи 29.6 КоАП РФ не препятствует лицу, привлекаемому к административной ответственности, пользоваться помощью защитника (адвоката) и ходатайствовать о вызове в судебное заседание свидетелей, способных подтвердить его невиновность в совершении административного правонарушения.

 

Мотивы решения. Соблюдение установленных частью 4 статьи 29.6 КоАП РФ сроков рассмотрения дел об административных правонарушениях, за совершение которых предусмотрено применение административного ареста или административного выдворения, не должно приводить к ограничению права лица, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении, пользоваться помощью защитника (адвоката), а потому судьи (органы, должностные лица), рассматривающие дело об административном правонарушении, не вправе ссылаться на необходимость соблюдения сроков как на безусловное обстоятельство, препятствующее реализации этого права.

 

Право лица, привлекаемого к административной ответственности, на вызов свидетелей может быть реализовано путем заявления соответствующего ходатайства, которое подлежит незамедлительному рассмотрению судьей, органом, должностным лицом, что, однако, не предполагает обязательного удовлетворения каждого заявленного ходатайства. Отказ в удовлетворении ходатайства о вызове свидетелей должен быть мотивированным и оформленным в виде отдельного определения.

 

Определение от 10 февраля 2016 года N 215-О по запросу Московского областного суда о проверке конституционности пункта 2 части третьей статьи 30 и статьи 389.20 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: право на судебную защиту; состав суда апелляционной инстанции.

 

Судья-докладчик: Н.В. Мельников.

 

Заявитель: Московский областной суд (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: пункт 2 части третьей статьи 30 УПК РФ, регламентирующий порядок определения состава суда при рассмотрении уголовного дела в апелляционном порядке, и статья 389.20 УПК РФ, содержащая виды принимаемых судом апелляционной инстанции решений.

 

Позиция заявителя. Оспариваемыми нормами УПК РФ в нарушение требований статей 46 (часть 1) и 47 (часть 1) Конституции РФ не урегулирован вопрос о составе суда апелляционной инстанции для случаев, когда судом первой инстанции содеянное подсудимым оценено как менее тяжкое преступление по сравнению с ранее предъявленным ему обвинением в совершении особо тяжкого преступления.

 

Позиция суда. Жалоба на приговор районного суда в отношении лица, которому органом предварительного расследования инкриминировалось совершение тяжкого или особо тяжкого преступления, предполагает ее коллегиальное рассмотрение судом апелляционной инстанции.

 

Мотивы решения. Пункт 2 части третьей статьи 30 УПК РФ в настоящее время допускает единоличное рассмотрение судом в апелляционном порядке уголовных дел о преступлениях небольшой и средней тяжести и не связывает вопрос о составе суда ни с видом приговора, ни с квалификацией в приговоре содеянного как преступления той или иной тяжести. Однако в системе действующего правового регулирования критерием для определения состава суда служит квалификация, которая была дана органом предварительного расследования при направлении уголовного дела в суд, поскольку апелляционному рассмотрению подлежит уголовное дело в целом, а не только окончательное решение суда первой инстанции. Так, при оправдании подсудимого по обвинению в особо тяжком преступлении поступившее в вышестоящий суд дело остается делом об особо тяжком преступлении. Следовательно, предполагается коллегиальное рассмотрение судом апелляционной инстанции жалобы на приговор районного суда в отношении лица, которому органом предварительного расследования инкриминировалось совершение тяжкого или особо тяжкого преступления.

 

Определение от 10 февраля 2016 года N 216-О по жалобе регионального отделения политической партии "Республиканская партия России - Партия народной свободы" в Новосибирской области на нарушение конституционных прав и свобод подпунктом "в" пункта 64 статьи 38 Федерального закона "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации".

 

Правовые категории в Определении: гарантии обеспечения избирательных прав граждан; проверка подписей избирателей; достоверность сведений, содержащихся в подписных листах.

 

Судья-докладчик: Ю.Д. Рудкин.

 

Заявитель: региональное отделение политической партии "Республиканская партия России - Партия народной свободы" в Новосибирской области (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: подпункт "в" пункта 6.4 статьи 38 Федерального закона от 12 июня 2002 года N 67-ФЗ "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации", устанавливающий основания и порядок признания подписей избирателей недействительными.

 

Позиция заявителя. Оспариваемое законоположение не позволяет избирательному объединению оспаривать достоверность сведений, содержащихся в официальной справке уполномоченного государственного органа, представлять доступные ему доказательства в подтверждение своих доводов и устанавливает тем самым для избирательного объединения ограничения на выдвижение списка кандидатов в депутаты, что противоречит статьям 19 (часть 2), 32 (часть 2) и 55 (часть 3) Конституции РФ.

 

Позиция суда. Суд, осуществляющий повторную проверку сведений, содержащихся в подписных листах, вправе запросить у уполномоченного органа информацию для проверки достоверности сведений, содержащихся в подписных листах.

 

Мотивы решения. Положенная в основу правового регулирования проверки подписных листов презумпция достоверности сведений, содержащихся в официальных справках компетентных государственных органов, не означает, что такие сведения во всех случаях соответствуют действительности, а потому не исключает возможности их оспаривания. Суд, осуществляющий повторную проверку сведений, содержащихся в подписных листах, в целях проверки законности и обоснованности решения избирательной комиссии не может быть связан исключительно данными официальной справки уполномоченного государственного органа, использованной избирательной комиссией. Он вправе запросить у уполномоченного органа информацию, необходимую для проверки достоверности сведений, содержащихся в подписных листах.

 

Определение от 10 февраля 2016 года N 217-О по запросу Ленинск-Кузнецкого городского суда Кемеровской области о проверке конституционности частей 3 и 4 статьи 36 Федерального закона "О страховых пенсиях".

 

Правовые категории в Определении: обязательное пенсионное страхование; трудовая пенсия по старости; определение размера страховых пенсий.

 

Судья-докладчик: Ю.Д. Рудкин.

 

Заявитель: Ленинск-Кузнецкий городской суд Кемеровской области (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: положения статьи 36 Федерального закона от 28 декабря 2013 года N 400-ФЗ "О страховых пенсиях", устанавливающие порядок вступления в силу данного Закона.

 

Позиция заявителя. Оспариваемые законоположения противоречат статьям 1 (часть 1), 2, 18, 39 (часть 1), 54 (часть 1), 55 (часть 2) и 57 Конституции РФ, поскольку они, не допуская возможность применения пункта 17 статьи 14 Федерального закона "О трудовых пенсиях в Российской Федерации" при перерасчете страховых пенсий лицам, которым по состоянию на 31 декабря 2014 года установлена трудовая пенсия по старости, приводят к тому, что их законные ожидания, связанные с повышением размеров трудовых пенсий по старости в зависимости от продолжительности стажа, не реализуются в связи с вступлением в силу Федерального закона "О страховых пенсиях".

 

Позиция суда. Оспариваемые нормы гарантируют при перерасчете пенсии с 1 января 2015 года получение застрахованными лицами пенсии в прежнем, более высоком размере.

 

Мотивы решения. Переход к новому правовому регулированию в области пенсионного обеспечения граждан в рамках системы обязательного пенсионного страхования осуществлен законодателем в пределах дискреционных полномочий с соблюдением требования о предоставлении гражданам возможности в течение разумного переходного периода адаптироваться к вносимым изменениям и не должен приводить к снижению уровня пенсионного обеспечения граждан.

 

Для пенсионеров, получавших на 31 декабря 2014 года трудовые пенсии по старости, в статье 34 Федерального закона "О страховых пенсиях" установлен особый порядок перерасчета их пенсий, который позволяет выплачивать лицу страховую пенсию в прежнем, более высоком размере, если при перерасчете размер страховой пенсии на 1 января 2015 года не достигает размера страховой пенсии трудовой части пенсии. Таким образом, оспариваемые нормы в системе действующего законодательства гарантируют разумную стабильность правового регулирования и реализацию пенсионных прав застрахованных лиц.

 

Определение от 10 февраля 2016 года N 226-О по запросу Курганского областного суда о проверке конституционности части восьмой статьи 246 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: изменение обвинения в судебном разбирательстве в сторону смягчения; самостоятельность и независимость суда.

 

Судья-докладчик: Н.В. Мельников.

 

Заявитель: Курганский областной суд (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: часть восьмая статьи 246 УПК РФ, устанавливающая, что государственный обвинитель до удаления суда в совещательную комнату для постановления приговора может изменить обвинение в сторону смягчения.

 

Позиция заявителя. Оспариваемая норма противоречит статьям 10 и 120 (часть 1) Конституции РФ в той мере, в какой содержащиеся в ней положения по смыслу, придаваемому им правоприменительной практикой, наделяют изменение государственным обвинителем обвинения свойством обязательности для судов первой и апелляционной инстанций, исключая его квалификацию вопреки позиции государственного обвинителя в рамках ранее предъявленного, а не измененного обвинения.

 

Позиция суда. Решение суда по вопросу об объеме обвинения при его изменении государственным обвинителем в судебном заседании в сторону смягчения предопределено позицией государственного обвинителя при условии ее мотивированности и обоснованности ссылкой на предусмотренные законом основания.

 

Мотивы решения. Суд, рассматривая уголовные дела, осуществляет исключительно функцию отправления правосудия и не должен подменять органы и лиц, формирующих и обосновывающих обвинение. Если органы уголовного преследования не смогли доказать виновность обвиняемого в полном объеме и если прокурор и потерпевший отказались от поддержания обвинения в суде (полностью или частично), это должно приводить к постановлению в отношении обвиняемого оправдательного приговора или обвинительного приговора, констатирующего виновность лица в менее тяжком преступлении. При этом право суда на возвращение уголовного дела прокурору для устранения препятствий к его рассмотрению не может быть распространено на случаи изменения обвинения в суде государственным обвинителем в сторону смягчения.

 

Определение от 10 марта 2016 года N 450-О по жалобе гражданина Барсукова Александра Викторовича на нарушение его конституционных прав подпунктом 58 статьи 2 и пунктом 2.1 статьи 33 Федерального закона "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации".

 

Правовые категории в Определении: пассивное избирательное право; сведения о судимости кандидата.

 

Судья-докладчик: Л.М. Жаркова.

 

Заявитель: гражданин А.В. Барсуков (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: подпункт 58 статьи 2 и пункт 2.1 статьи 33 Федерального закона "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации".

 

Позиция заявителя. Оспариваемые законоположения не соответствуют статьям 3 (части 2 и 3), 15 (часть 4), 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2), 32 (части 1, 2 и 3) и 55 (части 2 и 3) Конституции РФ, поскольку их действие распространяется на лиц, считающихся несудимыми в соответствии с частью второй статьи 86 УК РФ.

 

Позиция суда. Требование о представлении лицом при его выдвижении в качестве кандидата сведений об осуждении с последующим освобождением от наказания выступает в качестве условия реализации пассивного избирательного права, а не как его ограничение.

 

Мотивы решения. Федеральный законодатель предусмотрел в оспариваемых законоположениях требование к кандидату представлять сведения о судимости вне зависимости от ее погашения или снятия. Поскольку для целей избирательного законодательства сам факт совершения кандидатом того или иного преступления, установленный приговором, является обстоятельством, влияющим на оценку избирателями личности кандидата на выборную должность, постольку исполнение гражданином обязанности сообщить в заявлении о согласии баллотироваться по соответствующему избирательному округу сведения о вынесении в отношении его обвинительного приговора выступает одним из условий реализации пассивного избирательного права.

 

Нет оснований подвергать сомнению компетенцию федерального законодателя установить требование о представлении лицом при его выдвижении в качестве кандидата сведений об осуждении с последующим освобождением от наказания.

 

Особое мнение представил судья Конституционного Суда РФ С.Д. Князев.

 

Определение от 12 мая 2016 года N 1002-О по запросам Курганского городского суда Курганской области о проверке конституционности части пятой статьи 247 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: заочное разбирательство уголовных дел, личное участие обвиняемого в судебном разбирательстве.

 

Судья-докладчик: В.Г. Ярославцев.

 

Заявитель: Курганский городской суд Курганской области (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: часть пятая статьи 247 УПК РФ, предусматривающая, что в исключительных случаях судебное разбирательство по уголовным делам о тяжких и особо тяжких преступлениях может проводиться в отсутствие подсудимого.

 

Позиция заявителя. Оспариваемая норма противоречит статьям 19 и 52 Конституции РФ в той мере, в какой она не позволяет в исключительных случаях проводить судебное разбирательство по уголовным делам о преступлениях небольшой и средней тяжести в отсутствие подсудимого, который уклоняется от явки в суд и не был привлечен к ответственности на территории иностранного государства по данному уголовному делу.

 

Позиция суда. Установление законодателем исчерпывающего перечня случаев заочного рассмотрения уголовных дел имеет объективные основания и не противоречит конституционным требованиям, в том числе требованию юридического равенства.

 

Мотивы решения. При наличии общего правила о личном участии обвиняемого в рассмотрении его уголовного дела возможны и случаи заочного рассмотрения уголовных дел. От права на участие в судебном заседании обвиняемый может отказаться, и такой отказ может быть принят судом, если этому не препятствуют публичные интересы и законные интересы других лиц. Кроме того, данное право может быть ограничено федеральным законом лишь при том условии, что судебные процедуры в целом обеспечивают соблюдение конституционных требований справедливого судопроизводства и реализацию задач уголовного права и процесса.

 

Дифференциация условий заочного рассмотрения уголовных дел о преступлениях небольшой и средней тяжести и о тяжких и особо тяжких преступлениях имеет объективные основания и не противоречит Конституции РФ, в том числе конституционным требованиям юридического равенства. Тем не менее законодатель, регулируя порядок рассмотрения судом уголовных дел, не лишен возможности предусмотреть способы защиты имущественных прав потерпевших, когда обвиняемый скрылся от правосудия.

 

Определение от 6 июня 2016 года N 1436-О по жалобе гражданина Максимова Максима Николаевича на нарушение его конституционных прав положениями частей пятой, шестой и седьмой статьи 109 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: срок содержания под стражей; досудебная стадия производства по уголовным делам; ознакомление обвиняемого и его защитника с материалами уголовного дела; возобновление предварительного расследования.

 

Судья-докладчик: А.И. Бойцов.

 

Заявитель: М.Н. Максимов (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: положения частей пятой, шестой и седьмой статьи 109 УПК РФ, регламентирующие сроки содержания под стражей.

 

Позиция заявителя. Оспариваемые положения содержат неопределенность в вопросе о том, какую именно дату предъявления для ознакомления обвиняемому и его защитнику материалов уголовного дела надо учитывать при продлении срока содержания обвиняемого под стражей свыше предельно установленного для досудебной стадии срока содержания под стражей в случае возобновления предварительного расследования и следующего за ним повторного предъявления материалов дела - первоначальную или последующую.

 

Позиция суда. При продлении срока содержания обвиняемого под стражей сверх его предельной продолжительности должна учитываться первоначальная дата предъявления материалов дела для ознакомления.

 

Мотивы решения. Предельный срок пребывания обвиняемого под стражей на досудебной стадии производства по уголовным делам может быть продлен в связи с необходимостью обеспечения обвиняемому достаточного времени для завершения ознакомления с материалами дела по окончании предварительного расследования. Продление содержания обвиняемого под стражей по истечении его предельного срока на период ознакомления с материалами уголовного дела возможно лишь при исчерпании лимита времени, оказавшегося недостаточным для ознакомления с заблаговременно предъявленными после окончания предварительного следствия материалами. Следовательно, именно первоначальная дата их предъявления и должна учитываться при продлении срока содержания обвиняемого под стражей. Иное влекло бы нарушение запрета произвольного содержания под стражей.

 

Определение от 7 июля 2016 года N 1422-О по запросу группы депутатов Государственной Думы о проверке конституционности пункта 1 статьи 30 Федерального закона "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации".

 

Правовые категории в Определении: активное избирательное право; избирательный процесс; подсчет голосов; принцип обязательности итогов выборов; гласность и транспарентность выборов; обжалование решений и действий избирательных комиссий.

 

Судья-докладчик: Н.С. Бондарь.

 

Заявители: группа депутатов Государственной Думы (в порядке части 2 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: пункт 1 статьи 30 Федерального закона "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации" как не содержащий положений, гарантирующих присутствие избирателей, представителей от общественных объединений при подсчете голосов, установлении итогов голосования в помещении избирательной комиссии, а также незамедлительное получение ими заверенной копии протокола об итогах голосования.

 

Позиция заявителей. Оспариваемый пункт противоречит статьям 3 (часть 3), 15 (части 1, 2 и 4), 19 (части 1 и 2), 32, 55 (часть 3), 130 и 131 Конституции РФ, поскольку не обеспечивает необходимые условия для того, чтобы избиратели могли удостовериться в правильном учете поданных ими голосов, не позволяет им непосредственно выявлять и фиксировать допущенные при подсчете голосов и установлении итогов голосования нарушения избирательного законодательства и тем самым препятствует осуществлению эффективной судебной защиты нарушенных избирательных прав граждан, не имеющих возможности представить суду в обоснование своей позиции по делу необходимые доказательства.

 

Позиция суда. Действующее законодательство не препятствует гражданам обжаловать решения и действия (бездействие) избирательных комиссий на том избирательном участке, на котором они проголосовали. Разрешение вопроса о расширении объема правовых средств, предназначенных для выявления и фиксации гражданами допущенных нарушений, относится к полномочиям федерального законодателя.

 

Мотивы решения. Возможность граждан обжаловать решения и действия (бездействие) избирательных комиссий как таковая не обусловлена наличием у них права присутствовать лично или посредством представителей при подсчете голосов, установлении итогов голосования в помещении избирательной комиссии и не предопределяет непременно необходимость предоставления такой возможности.

 

Законодательством предусмотрены различные способы непосредственного выявления и фиксации обстоятельств, указывающих на наличие признаков нарушений законодательства при подведении итогов выборов, как гражданами, так и представителями СМИ. При этом закон не препятствует гражданам на основе ставших им известными фактов о допущенных нарушениях при подсчете голосов и определении результатов голосования обжаловать соответствующие решения и действия (бездействие) избирательных комиссий на том избирательном участке, где такие граждане приняли участие в голосовании.

 

Разрешение вопроса о расширении объема правовых средств, предназначенных для выявления и фиксации гражданами допущенных нарушений в деятельности избирательных комиссий, включая возможную дифференциацию в зависимости от уровня выборов правового регулирования избирательных отношений, относится к дискреционным полномочиям законодателя.

 

Определение от 7 июля 2016 года N 1428-О по жалобе граждан Анохиной Анастасии Владимировны, Бадова Дениса Владимировича и других на нарушение их конституционных прав положениями пункта 1 части 4 статьи 6, части 1 статьи 7 и части 1.1 статьи 8 Федерального закона "О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях", а также части 5 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях.

 

Правовые категории в Определении: право на свободу мирных собраний; ответственность участника публичного мероприятия за сокрытие своего лица.

 

Судья-докладчик: С.Д. Князев.

 

Заявители: граждане А.В. Анохина, Д.В. Бадов, В.А. Бочкарева и А.Г. Корнеева (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: положения пункта 1 части 4 статьи 6, части 1 статьи 7 и части 1.1 статьи 8 Федерального закона "О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях" (далее - Закон о митингах), часть 5 статьи 20.2 КоАП РФ, регламентирующие порядок проведения публичных мероприятий без предварительного уведомления органа исполнительной власти субъекта РФ или органа местного самоуправления.

 

Позиция заявителей. Оспариваемые положения части 1 статьи 7 и части 1.1 статьи 8 Закона о митингах по смыслу, придаваемому им правоприменительной практикой, вследствие неопределенности обязывают граждан подавать уведомление о проведении в специально отведенном месте публичного мероприятия численностью менее 100 человек (кроме одиночного пикетирования и собрания) и тем самым способствуют произвольному ограничению права на свободу мирных собраний, а потому не соответствуют Конституции РФ, ее статьям 19 (часть 1), 31 и 55 (часть 3).

 

Тем же статьям Конституции РФ, а также ее статье 54 (часть 3) противоречат, по мнению А.В. Анохиной, пункт 1 части 4 статьи 6 Закона о митингах и часть 5 статьи 20.2 КоАП РФ как позволяющие привлекать к административной ответственности участников публичного мероприятия за сокрытие своего лица по формальным основаниям и вне зависимости от мотивов и целей их действий.

 

Позиция суда. Оспариваемые положения не содержат признаков неопределенности регулирования порядка проведения публичных мероприятий в специально отведенных местах без предварительного уведомления уполномоченных органов публичной власти. Они также исключают привлечение к административной ответственности участников публичного мероприятия, скрывающих свое лицо, без исследования преследуемых ими целей, используемых средств (способов), наступивших последствий, а также иных обстоятельств, свидетельствующих о виновности таких лиц в совершении соответствующего административного правонарушения.

 

Мотивы решения. Следуя правовым позициям, сформулированным в Постановлениях от 18 мая 2012 года N 12-П, от 14 февраля 2013 года N 4-П и от 13 мая 2014 года N 14-П, Конституционный Суд РФ заключил, что части 1 статьи 7 и части 1.1 статьи 8 Закона о митингах не препятствуют проведению в специально отведенных местах без предварительного уведомления публичных мероприятий любой формы (вида), если количество участников таких мероприятий не превышает предельной численности лиц, установленной законом субъекта РФ, которая не может быть менее ста человек, что, в свою очередь, исключает наступление административной ответственности по части 5 статьи 20.2 КоАП РФ за проведение соответствующих публичных мероприятий без подачи уведомления в орган исполнительной власти субъекта РФ или орган местного самоуправления.

 

Запрет применения участниками публичного мероприятия средств, специально предназначенных для затруднения установления личности, не препятствует использованию предметов, скрывающих лицо, если это обусловлено погодными, медицинскими и подобными причинами. Кроме того, поскольку закон разрешает участникам публичных мероприятий использовать средства наглядной агитации, они не лишены возможности размещать на своем лице отдельные элементы наглядной агитации (наносить рисунки, надписи, аппликации и др.).

 

В силу этого предусмотренная частью 5 статьи 20.2 КоАП РФ административная ответственность участника публичного мероприятия за сокрытие своего лица невозможна без установления его вины в совершении административно-противоправного деяния, что не предполагает сугубо формального подхода и императивно обязывает субъектов административной юрисдикции к выяснению всех обстоятельств, с которыми было сопряжено сокрытие участником публичного мероприятия своего лица.

 

Определение от 15 сентября 2016 года N 1742-О по запросу группы депутатов Государственной Думы о проверке конституционности положений части 5 статьи 42 Федерального закона "О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации".

 

Правовые категории в Определении: представление сведений кандидатами в избирательную комиссию; пассивное избирательное право; юридическое равенство; правовая определенность.

 

Судья-докладчик: Н.С. Бондарь.

 

Заявители: группа депутатов Государственной Думы (в порядке части 2 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: часть 5 статьи 42 Федерального закона от 22 февраля 2014 года N 20-ФЗ "О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации" как положение, устанавливающее в дополнение к частям 1 и 4 указанной статьи перечень документов финансово-имущественного характера, необходимых для регистрации в ЦИК РФ кандидата на выборы в Государственную Думу.

 

Позиция заявителей. Оспариваемое положение, во-первых, исключает возможность дополнения, изменения, замены ранее представленных в избирательную комиссию сведений финансово-имущественного характера о кандидате, его (ее) супруге и (или) несовершеннолетних детях и, во-вторых, позволит исключать кандидата из списка и отказывать в регистрации по формальному основанию в связи с непредставлением таких сведений, даже если эти сведения сами по себе отсутствуют, что нарушает право гражданина быть избранным и не соответствует статьям 18, 19 и 32 (часть 2) Конституции РФ.

 

Позиция суда. Запрет на представление указанных выше сведений после подачи избирательным объединением документов для уведомления избирательной комиссии о выдвижении списка кандидатов не выходит за рамки дискреционных полномочий федерального законодателя.

 

Мотивы решения. Оспариваемое требование преследует конституционно значимые цели, а именно полное информирование избирателей о кандидатах, формирование осознанного электорального волеизъявления, предотвращение рисков сращивания политической власти и бизнеса и зависимости от неправомерного влияния. Такое правовое регулирование предопределяется необходимостью обеспечения равенства выдвинутых кандидатов и проведения качественной проверки избирательной комиссией сведений в установленные сроки.

 

Законоположения, устанавливающие сроки представления документов, содержат в себе требования, которые являются едиными и равными условиями выдвижения кандидатов в федеральном списке кандидатов. Проанализировав правоприменительную практику ЦИК РФ, Конституционный Суд РФ также отметил, что оспариваемые законоположения получают единообразное толкование и применение. Заявители не продемонстрировали существование в их деле исключительных обстоятельств, препятствовавших избирательному объединению представить в избирательную комиссию необходимые сведения в установленный срок.

 

Особое мнение представил судья Конституционного Суда РФ Г.А. Гаджиев.

 

Определение от 27 сентября 2016 года N 2017-О по жалобе на нарушение конституционных прав и свобод частью 2 статьи 1.7 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях.

 

Правовые категории в Определении: обратная сила норм международного договора; принцип поддержания доверия к закону и действиям государства.

 

Судья-докладчик: С.Д. Князев.

 

Заявитель: автономная некоммерческая организация "СЕРТИНФО" (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет жалобы: часть 2 статьи 1.7 КоАП РФ, определяющая, что закон, смягчающий или отменяющий административную ответственность за административное правонарушение либо иным образом улучшающий положение лица, совершившего административное правонарушение, имеет обратную силу.

 

Позиция заявителя. Оспариваемое положение противоречит статьям 15 (часть 4), 19 (часть 1) и 54 (часть 2) Конституции РФ постольку, поскольку по смыслу, придаваемому ему правоприменительной практикой, не позволяет признавать в качестве нормы, имеющей обратную силу, положение международного договора Российской Федерации, исключающее квалификацию вменяемого лицу деяния в качестве административного правонарушения, ответственность за которое предусмотрена КоАП РФ.

 

Позиция суда. В системе действующего правового регулирования часть 2 статьи 1.7 КоАП РФ не препятствует признанию обратной силы норм, установленных международным договором Российской Федерации, устраняющих противоправность деяний, подпадающих под признаки административных правонарушений.

 

Мотивы решения. Содержащиеся в законодательстве об административной ответственности отсылочные положения могут быть направлены на обеспечение правовой охраны норм, установленных в том числе международными договорами Российской Федерации. Изменение закрепленных международными договорами Российской Федерации правил, за нарушение которых бланкетными нормами КоАП РФ предусмотрена административная ответственность, если такое изменение устраняет противоправность совершенного лицом деяния, подразумевает признание обратной силы норм международного договора. Толкование оспариваемого положения вопреки конституционному требованию, императивно предполагающему придание обратной силы правовой норме, отменяющей (смягчающей) ответственность, приводило бы к отступлению от конституционных принципов юридической справедливости и поддержания доверия к закону и действиям государства.

 

Определение от 27 сентября 2016 года N 2026-О по запросу Верховного Суда Республики Карелия о проверке конституционности пункта 4 части первой статьи 24, пункта 1 статьи 254, пунктов 5 и 8 части первой статьи 389.20, статьи 389.21 и части второй статьи 389.24 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: отмена оправдательного приговора и прекращение уголовного дела в отношении умершего; функции суда апелляционной инстанции; правовая определенность.

 

Судья-докладчик: Н.В. Мельников.

 

Заявитель: Верховный Суд Республики Карелия (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: положения пункта 4 части первой статьи 24 "Основания отказа в возбуждении уголовного дела или прекращения уголовного дела", пункта 1 статьи 254 "Прекращение уголовного дела или уголовного преследования в судебном заседании", пунктов 5 и 8 части первой статьи 389.20 "Решения, принимаемые судом апелляционной инстанции", статьи 389.21 "Отмена обвинительного приговора или иного решения суда первой инстанции с прекращением уголовного дела" и части второй статьи 389.24 "Отмена приговора или изменение иного судебного решения в сторону ухудшения положения осужденного, оправданного, лица, в отношении которого уголовное дело прекращено" УПК РФ.

 

Позиция заявителя. Оспариваемые нормы не позволяют суду апелляционной инстанции принять решение об отмене оправдательного приговора и прекращении уголовного дела в связи со смертью оправданного, поскольку ухудшение положения лица в случае отмены оправдательного приговора возможно лишь при новом рассмотрении дела судом первой инстанции. В то же время продолжение производства по делу в отношении умершего возможно лишь с целью его реабилитации, что лишает возможности апелляционный суд отменить оправдательный приговор и направить дело на новое рассмотрение. Сторона защиты ставится в преимущественное положение по отношению к стороне обвинения. Тем самым оспариваемые нормы не соответствуют Конституции РФ, ее статьям 46 (часть 1), 52 и 123 (часть 3).

 

Позиция суда. Неопределенность в вопросе о том, соответствуют ли Конституции РФ оспариваемые положения, отсутствует. Суд апелляционной инстанции вправе принять решение об отмене оправдательного приговора и прекращении уголовного дела в связи со смертью подсудимого.

 

Мотивы решения. Суд апелляционной инстанции, разрешая вопрос о наличии или отсутствии оснований для реабилитации умершего, правомерности его уголовного преследования, учитывая законные интересы его близких родственников, осуществляет повторное рассмотрение уголовного дела в том же объеме и с теми же процессуальными гарантиями, что и в суде первой инстанции. В связи с этим Конституционный Суд РФ, указывая на позицию, изложенную им в Постановлении от 14 июля 2011 года N 16-П, отметил, что суд, рассматривая жалобу потерпевшего либо представление прокурора на оправдательный приговор в отношении подсудимого, который умер после провозглашения приговора, но до разбирательства уголовного дела в суде апелляционной инстанции, в зависимости от установленных обстоятельств должен либо вынести оправдательный приговор, либо принять решение об отмене оправдательного приговора и прекращении уголовного дела в связи со смертью подсудимого.

 

Определение от 11 октября 2016 года N 2152-О по запросу группы депутатов Государственной Думы о проверке конституционности Федерального закона "О внесении изменений в части первую и вторую Налогового кодекса Российской Федерации" и Закона города Москвы "О торговом сборе".

 

Правовые категории в Определении: торговый сбор; законодательный процесс; единое экономическое пространство; налоговый федерализм.

 

Судья-докладчик: А.Н. Кокотов.

 

Заявители: группа депутатов Государственной Думы (в порядке части 2 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: Федеральный закон от 29 ноября 2014 года N 382-ФЗ "О внесении изменений в части первую и вторую Налогового кодекса Российской Федерации", в соответствии с которым в Налоговый кодекс РФ были включены положения о торговом сборе как местном сборе, а также Закон города Москвы от 17 декабря 2014 года N 62 "О торговом сборе".

 

Позиция заявителей. Оспариваемые акты не соответствуют статьям 8 (часть 1), 57, 72 (пункт "и" части 1), 76 (часть 2), 104 и 106 Конституции РФ. Заявители приводят доводы о неконституционности как порядка принятия, так и содержания законодательных актов. Нарушения законодательной процедуры заключаются в том, что во втором чтении были внесены поправки, которые изменили общую концепцию проекта. Более того, после внесения правок законопроект не проходил согласование с органами государственной власти субъектов Российской Федерации. Эти нарушения также свидетельствуют о неконституционности принятого на его основе Закона города Москвы от 17 декабря 2014 года N 62 "О торговом сборе".

 

Оспариваемыми нормами нарушаются гарантии единого экономического пространства Российской Федерации и поддержки конкуренции. Введение торгового сбора только в г. Москве приводит к возникновению неравного положения предпринимателей, осуществляющих торговлю в г. Москве и в других регионах. Размеры ставок торгового сбора в г. Москве для отдельных видов объектов торговой сети чрезмерны, а правила их определения ставят субъектов малого и среднего предпринимательства в менее благоприятное положение по сравнению с крупными торговыми сетями.

 

Позиция суда. Нарушения установленной законодательной процедуры при принятии оспариваемого Федерального закона отсутствовали. Введение торгового сбора не влечет за собой несоразмерность обременения в сфере налогообложения. Региональные и местные отличия в системах налогообложения не могут рассматриваться как нарушение принципа равенства. Осуществленное законодателем налоговое регулирование само по себе не создает условия, наносящие ущерб конкуренции между малым и средним предпринимательством, с одной стороны, и крупными торговыми сетями - с другой.

 

Мотивы решения. Поправки, принятые к законопроекту во втором чтении, в том числе положения о торговом сборе, имели ту же цель, что и концепция законопроекта, утвержденная Государственной Думой в первом чтении. Стенограммы заседаний Государственной Думы свидетельствуют о том, что обсуждение поправок носило содержательный характер, поэтому отсутствуют основания для вывода об искажении действительной воли законодателя. То, что проект оспариваемого Закона не был согласован с органами власти субъектов РФ - с учетом того что введение торгового сбора в городах федерального значения не является обязанностью представительных органов этих субъектов, - не свидетельствует о неопределенности в вопросе о соответствии оспариваемого закона Конституции РФ по порядку его принятия.

 

Торговый сбор не является препятствием для свободного движения товаров на территории Российской Федерации, поскольку этот сбор распространяется на розничную торговлю, которая ориентирована на местных потребителей и во многом зависит от места осуществления торговли. Закон города Москвы "О торговом сборе" дифференцирует ставки в зависимости от территории, на которой ведется торговля, чем подчеркивается связь между размером сбора и местом осуществления торговой деятельности. Оспариваемый федеральный закон не возлагает чрезмерное бремя на граждан, осуществляющих предпринимательскую деятельность. Принцип налогового федерализма, предусматривающий возможное существование региональных и местных отличий в системах налогообложения, не позволяет прийти к выводу о нарушении принципа равенства.

 

Конституционный Суд РФ указал также, что на момент решения им вопроса о принятии запроса к рассмотрению число депутатов, подписавших его и сохранивших статус депутата в Государственной Думе седьмого созыва (44 депутата), не соответствует требованию о минимальном количестве депутатов, имеющих право на обращение с соответствующим запросом.

 

Определение от 10 ноября 2016 года N 2561-О по запросу Арбитражного суда Алтайского края о проверке конституционности пункта 4.1 статьи 161 Налогового кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Определении: налог на добавленную стоимость; реализация имущества должников, признанных банкротами; правовая определенность.

 

Судья-докладчик: К.В. Арановский.

 

Заявитель: Арбитражный суд Алтайского края (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет запроса: пункт 4.1 статьи 161 Налогового кодекса РФ в редакции Федерального закона от 19 июля 2011 года N 245-ФЗ.

 

Позиция заявителя. Пункт 4.1 статьи 161 Налогового кодекса РФ не соответствует Конституции РФ постольку, поскольку судебное истолкование его положений отклоняется от буквального их смысла и в случае реализации имущества налогоплательщиков-банкротов дает основания вместо уплаты сумм налога на добавленную стоимость (НДС) в бюджет через покупателя (налогового агента) направлять эти суммы в первоочередном порядке на ведение конкурсного производства и на иные цели, а при передаче заложенного имущества кредитору-залогодержателю дает ему право на вычет по НДС без его участия в уплате такого налога, как и без внесения платежей в конкурсную массу, из которой подлежат удовлетворению в том числе требования об уплате налогов.

 

Позиция суда. Выявленная неточность правового регулирования была устранена законодателем путем принятия Федерального закона от 24 ноября 2014 года N 366-ФЗ.

 

Мотивы решения. Необходимая степень определенности правового регулирования может быть достигнута путем выявления более сложной взаимосвязи правовых предписаний в их действии по кругу лиц, во времени и в пространстве с помощью разъяснений Верховного Суда РФ по вопросам судебной практики.

 

Согласно интерпретации Верховного Суда РФ по смыслу пункта 4.1 статьи 161 Налогового кодекса РФ оставление залогодержателем за собой не реализованного путем продажи с публичных торгов предмета залога в погашение требований по обеспеченному залогом обязательству относилось к операциям реализации для целей исчисления НДС, в которых передающая сторона должна была исчислить этот налог, а получающая - имела право заявить исчисленную сумму налога к вычету. Допустимость такого истолкования подтверждается и принятием впоследствии Федерального закона от 24 ноября 2014 года N 366-ФЗ, которое повлекло отмену оспариваемого положения и исключение из перечня операций, признаваемых объектом обложения НДС, операций по реализации имущества должников, признанных банкротами.

 

ОБЗОР ПОСТАНОВЛЕНИЙ, ВЫНЕСЕННЫХ КОНСТИТУЦИОННЫМ СУДОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

 

 

Обзор постановлений, вынесенных Конституционным Судом Российской Федерации

 

НОЯБРЬ-2016

 

Постановление от 29 ноября 2016 года N 26-П по делу о проверке конституционности подпункта 8 пункта 2 статьи 235 Гражданского кодекса Российской Федерации и статьи 17 Федерального закона "О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам".

 

Дело рассмотрено в заседании без проведения слушания.

 

Правовые категории в Постановлении: государственная и муниципальная служба; противодействие коррупции; декларирование доходов и расходов; изъятие незаконных доходов или имущества, приобретенного на них.

 

Заявитель: Верховный суд Республики Башкортостан (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет рассмотрения: положения подпункта 8 пункта 2 статьи 235 ГК РФ и статьи 17 Федерального закона "О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам" постольку, поскольку на их основании разрешается вопрос об обращении в доход Российской Федерации принадлежащих лицу, замещающему должность государственной (муниципальной) службы, его супруге (супругу) и несовершеннолетним детям земельных участков, других объектов недвижимости, транспортных средств, ценных бумаг, акций (долей участия, паев в уставных (складочных) капиталах организаций), в отношении которых данным лицом не представлено сведений, подтверждающих их приобретение на законные доходы.

 

Позиция заявителя: оспариваемые законоположения предполагают учет дохода лишь за три последних года, предшествующие году, в котором понесены контролируемые расходы, и не допускают возможность учета доходов, полученных ранее, а также в данном году до таких расходов; препятствуют суду принять доказательства законности происхождения полученных лицом доходов, дополнительно представленные им в судебном заседании; позволяют при отсутствии сведений, подтверждающих приобретение части имущества на законные доходы, обращать его в доход государства в полном объеме, а также позволяют обращать взыскание на имущество, принадлежащее не государственному (муниципальному) служащему, добровольно принявшему на себя повышенные обязательства перед государством, а его супруге (супругу) и несовершеннолетним детям, неправомерно лишая их права собственности; допускают расширительное толкование, позволяя отчуждать не только указанное в них имущество, но и денежные средства, полученные от продажи этого имущества; предусматривают рассмотрение судом соответствующего дела в порядке гражданского судопроизводства, притом что ГПК РФ в части, регламентирующей производство по делам, возникающим из публичных правоотношений, утратил силу в связи с введением в действие КАС РФ.

 

Итоговый вывод решения: оспариваемые законоположения признаны не противоречащими Конституции РФ в той мере, в какой эти положения по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования:

 

- предполагают необходимость учета при определении оснований применения данной меры государственного принуждения всего объема законных доходов, которые были получены указанными лицами и могли быть использованы для приобретения соответствующего имущества, в том числе законных доходов, не отраженных в представленных государственным (муниципальным) служащим сведениях о доходах, и позволяют указанным лицам представлять доказательства законности происхождения своих доходов;

 

- не препятствуют суду принимать любые допустимые ГПК РФ доказательства, представленные как государственным (муниципальным) служащим, так и его супругой (супругом) и - с особенностями, установленными данным Кодексом, - несовершеннолетними детьми в подтверждение законного происхождения средств, позволивших приобрести соответствующее имущество, которые подлежат оценке судом по его внутреннему убеждению с учетом правовых позиций, выраженных Конституционным Судом РФ в настоящем Постановлении;

 

- не препятствуют суду при выявлении незначительного расхождения размера доходов, законность происхождения которых подтверждена, и размера расходов на приобретение соответствующего имущества с учетом фактических обстоятельств конкретного дела определить ту его часть, которая приобретена на доходы, законность происхождения которых не доказана, и потому подлежит обращению в доход Российской Федерации (либо денежные средства, полученные от реализации такого имущества), а также определить порядок исполнения своего решения с учетом особенностей этого имущества.

 

Мотивы решения. Избранный федеральным законодателем подход, основанный на учете и сопоставлении поддающегося фиксации и оценке совокупного дохода государственного (муниципального) служащего и его супруги (супруга) за определенный период (три года) и произведенных ими расходов, обеспечивает соблюдение баланса частных и публичных интересов при применении данной меры государственного принуждения к лицу, в отношении имущества которого не доказана законность происхождения доходов, направленных на его приобретение, и, следовательно, является конституционно допустимым.

 

Вместе с тем в отдельных случаях - особенно если при выявлении несоответствия расходов государственного (муниципального) служащего, его супруги (супруга) и несовершеннолетних детей за определенный период их общему доходу доля доходов, законность которых не доказана, оказывается незначительной - изъятие в целом имущества, происхождение которого презюмируется как незаконное, может повлечь в нарушение статьи 55 (часть 3) Конституции РФ несоразмерное целям борьбы с коррупцией ограничение прав указанных лиц, что, принимая во внимание право соответствующего собственника доказывать факт приобретения того или иного имущества на законные доходы, не исключает и право суда с учетом фактических обстоятельств конкретного дела обращать в доход государства только ту часть имущества, законность приобретения которой не доказана.

 

Статья 17 Федерального закона "О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам" во взаимосвязи с другими его положениями предполагает, что подлежащее изъятию имущество, в отношении которого государственным (муниципальным) служащим не представлено сведений, подтверждающих его приобретение на законные доходы, может принадлежать как самому государственному (муниципальному) служащему, так и членам его семьи - супруге (супругу) и несовершеннолетним детям, которые тем самым претерпевают неблагоприятные последствия презюмируемого нарушения им антикоррупционного законодательства.

 

В связи с этим в системе действующего правового регулирования статья 17 указанного Закона не может рассматриваться как противоречащая статье 55 (часть 3) Конституции РФ, поскольку не предполагает лишение члена семьи государственного (муниципального) служащего, к которому применяется мера государственного принуждения в виде обращения принадлежащего ему имущества в доход Российской Федерации, права представлять любые необходимые доказательства законности происхождения доходов, направленных на приобретение этого имущества, и опровергать или корректировать сведения, сообщенные о них государственным (муниципальным) служащим.

 

В случае когда имущество, в отношении которого не доказана законность происхождения доходов, направленных на его приобретение, было реализовано собственником с целью избежать применения соответствующих мер, а полученные от реализации указанного имущества средства фактически выступают его денежным эквивалентом, изъятие этих средств не может рассматриваться как свидетельствующее о расширительном толковании закона, на недопустимость которого применительно к установленным им мерам ответственности неоднократно указывал Конституционный Суд РФ (см.: Постановление от 27 мая 2008 года N 8-П; Определения от 8 февраля 2001 года N 33-О, от 1 июня 2010 года N 841-О-П).

 

Следовательно, статья 17 не препятствует обращению взыскания на денежные средства, полученные государственным (муниципальным) служащим и членами его семьи от реализации имущества, в отношении которого не подтверждена законность происхождения доходов, направленных на его приобретение, - иное истолкование являлось бы неоправданным и не согласующимся с конституционно значимыми целями законодательного регулирования в сфере противодействия коррупции допущением возможности уклонения государственного (муниципального) служащего от неблагоприятных последствий в виде изъятия имущества и с неизбежностью приводило бы к существенному снижению эффективности осуществленного федеральным законодателем правового регулирования вопреки его действительной воле.

 

Заявленные прокурором в порядке статьи 17 требования связаны с разрешением вопроса о судьбе права собственности на имущество, в отношении которого не представлены доказательства его приобретения на законные доходы, то есть по своему характеру являются исковыми. Учитывая, что соответствующее основание прекращения права собственности на такое имущество предусмотрено ГК РФ (подпункт 8 пункта 2 статьи 235), рассмотрение данной категории дел именно в порядке гражданского судопроизводства не только допустимо, но и оправданно, поскольку позволяет обеспечить оптимальный баланс публичных и частных интересов, связанных с необходимостью предоставления государственному (муниципальному) служащему, его супруге (супругу) и несовершеннолетним детям достаточного объема прав по доказыванию законности происхождения доходов, на которые было приобретено соответствующее имущество, и опровержению сведений, послуживших основанием для обращения органов прокуратуры в суд с соответствующим заявлением.

 

Акты международного права, использованные в Постановлении: Конвенция Организации Объединенных Наций против коррупции (преамбула, статья 20, пункты 1, 4, 5, 8, 9 статьи 31); Конвенция об уголовной ответственности за коррупцию (преамбула, пункт 3 статьи 19); Конвенция о гражданско-правовой ответственности за коррупцию (преамбула); Рекомендации по совершенствованию законодательства государств - участников Содружества Независимых Государств в сфере противодействия коррупции (пункты 3 и 4.2); Конвенция о защите прав человека и основных свобод (статьи 6 и 13); Постановление Европейского суда по правам человека от 12 мая 2015 года по делу "Гогитидзе (Gogitidze) и другие против Грузии".

 

Постановление от 30 ноября 2016 года N 27-П по делу о проверке конституционности положений пункта 1 части 8 статьи 14 Федерального закона "О страховых взносах в Пенсионный фонд Российской Федерации, Фонд социального страхования Российской Федерации, Федеральный фонд обязательного медицинского страхования" и статьи 227 Налогового кодекса Российской Федерации.

 

Дело рассмотрено в заседании без проведения слушаний.

 

Правовые категории в Постановлении: обязательное пенсионное страхование, страховые взносы на обязательное пенсионное страхование, плательщики страховых взносов, исчисление страховых взносов, недоимки по страховым взносам, налог на доходы физических лиц.

 

Заявитель: Кировский областной суд (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет рассмотрения: взаимосвязанные положения пункта 1 части 8 статьи 14 Федерального закона "О страховых взносах в Пенсионный фонд Российской Федерации, Фонд социального страхования Российской Федерации, Федеральный фонд обязательного медицинского страхования" и статьи 227 Налогового кодекса РФ в той части, в которой на их основании решается вопрос о размере дохода, учитываемого для определения размера страховых взносов на обязательное пенсионное страхование, подлежащих уплате индивидуальным предпринимателем, уплачивающим налог на доходы физических лиц и не производящим выплаты и иные вознаграждения физическим лицам.

 

Позиция заявителя: пункт 1 части 8 статьи 14 Федерального закона "О страховых взносах в Пенсионный фонд Российской Федерации, Фонд социального страхования Российской Федерации, Федеральный фонд обязательного медицинского страхования" во взаимосвязи со статьей 227 Налогового кодекса РФ является недостаточно определенным, не содержит понятия дохода для целей исчисления и уплаты страховых взносов, приводит к возложению на индивидуального предпринимателя бремени уплаты обязательных публичных платежей, несоразмерного результатам его экономической деятельности. Оспариваемые нормы не учитывают фактическую способность индивидуального предпринимателя к уплате указанных публичных платежей, поскольку сумма страховых взносов превышает сумму заработанных им денежных средств в отчетном периоде, в результате чего он фактически неправомерно лишается собственности.

 

Итоговый вывод решения: признать взаимосвязанные положения пункта 1 части 8 статьи 14 Федерального закона "О страховых взносах в Пенсионный фонд Российской Федерации, Фонд социального страхования Российской Федерации, Федеральный фонд обязательного медицинского страхования" и статьи 227 Налогового кодекса РФ в той мере, в какой на их основании решается вопрос о размере дохода, учитываемого для определения размера страховых взносов на обязательное пенсионное страхование, подлежащих уплате индивидуальным предпринимателем, не противоречащими Конституции РФ. По своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования указанные положения предполагают, что для данной цели доход индивидуального предпринимателя, уплачивающего налог на доходы физических лиц и не производящего выплаты и иные вознаграждения физическим лицам, подлежит уменьшению на величину фактически произведенных им и документально подтвержденных расходов, непосредственно связанных с извлечением дохода. Величина таких расходов определяется в соответствии с установленными Налоговым кодексом РФ правилами их учета для целей исчисления и уплаты налога на доходы физических лиц.

 

Мотивы решения. Конституция РФ гарантирует гражданам не только свободу труда и право свободно распоряжаться своими способностями к труду, но и право каждого на социальное обеспечение по возрасту, в случае болезни, инвалидности, потери кормильца, для воспитания детей и в иных случаях, установленных законом, в том числе посредством создания пенсионной системы (часть 2 статьи 7, части 1 и 2 статьи 39 Конституции РФ). Одним из важнейших элементов этой системы является обязательное пенсионное страхование.

 

Страховые взносы на обязательное пенсионное страхование, как это прямо следует из статьи 9 Федерального закона от 15 декабря 2001 года N 167-ФЗ "Об обязательном пенсионном страховании в Российской Федерации", служат основой для формирования финансовой базы, предназначенной для осуществления Пенсионным фондом РФ гарантируемой государством выплаты застрахованным лицам обязательного страхового обеспечения.

 

Система обязательного пенсионного страхования охватывает в том числе индивидуальных предпринимателей, которые обязаны уплачивать страховые взносы в Пенсионный фонд РФ в период с начала предпринимательской деятельности и до ее прекращения и таким образом выступают одновременно в качестве страховщиков и в качестве страхователей. Отнесение индивидуальных предпринимателей к числу лиц, которые подлежат обязательному пенсионному страхованию, само по себе не противоречит Конституции РФ и, напротив, направлено на реализацию принципа всеобщности пенсионного обеспечения, вытекающего из статьи 39 (часть 1) Конституции РФ, учитывая, что индивидуальные предприниматели подвержены такому же социальному страховому риску, как и лица, работающие по трудовому договору.

 

Поскольку индивидуальные предприниматели осуществляют предпринимательскую деятельность на свой риск, как это вытекает из статьи 2 ГК РФ, величина их дохода не является постоянной. С учетом этого факта федеральный законодатель предусмотрел для индивидуальных предпринимателей особый порядок исчисления страховых взносов с учетом минимального размера оплаты труда, установленного федеральным законом.

 

В частности, с 1 января 2014 года статьей 14 Федерального закона "О страховых взносах в Пенсионный фонд Российской Федерации, Фонд социального страхования Российской Федерации, Федеральный фонд обязательного медицинского страхования" установлено два способа определения размера страховых взносов в зависимости от уровня дохода индивидуального предпринимателя: в фиксированном размере (исходя из одного минимального размера оплаты труда) при доходе до 300 000 рублей за расчетный период либо в повышенном размере (не более восьмикратного минимального размера оплаты труда) - при доходе свыше 300 000 рублей за расчетный период.

 

Данный подход направлен на снижение негативных последствий повышения размера страховых взносов в государственные внебюджетные фонды для малого предпринимательства, в особенности - для индивидуальных предпринимателей, осуществляющих низкодоходные виды деятельности. В то же время подобный подход позволяет представителям бизнеса с высоким доходом формировать свои пенсионные права в большем объеме.

 

Согласно пункту 1 части 8 статьи 14 Федерального закона "О страховых взносах в Пенсионный фонд Российской Федерации, Фонд социального страхования Российской Федерации, Федеральный фонд обязательного медицинского страхования" для плательщиков страховых взносов, уплачивающих налог на доходы физических лиц, доход учитывается в соответствии со статьей 227 Налогового кодекса РФ, подпунктом 1 пункта 1 которой определено, что исчисление и уплату налога в соответствии с данной статьей физические лица, осуществляющие предпринимательскую деятельность без образования юридического лица, производят по суммам доходов, полученных от осуществления такой деятельности.

 

При этом в целях исчисления налоговой базы и суммы налога на доходы физических лиц федеральный законодатель предусмотрел право индивидуальных предпринимателей на уменьшение полученного ими дохода на сумму фактически произведенных ими и документально подтвержденных расходов, непосредственно связанных с извлечением доходов. Следовательно, доход для целей исчисления и уплаты налога на доходы физических лиц для индивидуальных предпринимателей в силу взаимосвязанных положений статей 210, 221 и 227 Налогового кодекса РФ подлежит уменьшению на сумму расходов, непосредственно связанных с извлечением доходов, что аналогично определению прибыли в целях исчисления налога на прибыль организаций. Таким образом, доход индивидуального предпринимателя определяется как валовой доход за вычетом документально подтвержденных расходов, непосредственно связанных с извлечением доходов.

 

Такое понимание рассматриваемых взаимосвязанных норм соответствует требованию экономической обоснованности установления расчетной базы для обложения страховыми взносами по обязательному пенсионному страхованию и согласуется с Конституцией РФ. Также действующее правовое регулирование соответствует правовой позиции Конституционного Суда РФ, согласно которой обеспечение неформального равенства граждан требует учета их фактической способности к уплате обязательных публичных платежей, следовательно, облагаться налогом должен только доход за вычетом документально подтвержденных расходов (см.: Постановление от 24 февраля 1998 года N 7-П).

 

ДЕКАБРЬ-2016

 

Постановление от 13 декабря 2016 года N 28-П по делу о проверке конституционности положений подпункта 1 статьи 1301, подпункта 1 статьи 1311, подпункта 1 пункта 4 статьи 1515 Гражданского кодекса Российской Федерации.

 

Правовые категории в Постановлении: результаты интеллектуальной деятельности, товарный знак, правообладатель, исключительные права, компенсация за нарушение исключительных прав, убытки, соразмерность ответственности.

 

Заявитель: Арбитражный суд Алтайского края (в порядке части 4 статьи 125 Конституции РФ).

 

Предмет рассмотрения: положения подпункта 1 статьи 1301, подпункта 1 статьи 1311 и подпункта 4 статьи 1515 ГК РФ постольку, поскольку данными нормами определяются полномочия суда при применении мер ответственности за нарушение индивидуальным предпринимателем при осуществлении им предпринимательской деятельности исключительных прав на произведение или на объект смежных прав, а также на товарный знак в случае, если обладатель нарушенных интеллектуальных прав использует в качестве способа защиты право требовать по своему выбору от нарушителя вместо возмещения убытков выплаты компенсации в размере от десяти тысяч рублей до пяти миллионов рублей за каждый неправомерно используемый результат интеллектуальной деятельности или приравненное к нему средство индивидуализации.

 

Позиция заявителя: оспариваемые положения в системной связи с пунктом 3 статьи 1252 ГК РФ как предоставляющие правообладателю возможность в случае нарушения его исключительных прав на произведение и на объекты смежных прав, а также в случае незаконного использования товарного знака требовать от нарушителя - по своему выбору - вместо возмещения убытков выплаты компенсации, освобождая при этом правообладателя от доказывания размера причиненных ему убытков, противоречат статьям 2, 7, 8 (часть 1), 18, 21 (часть 1), 34 (часть 1), 39 (часть 1), 46 (часть 1) и 55 (часть 2) Конституции РФ.

 

Итоговый вывод решения: положения подпункта 1 статьи 1301, подпункта 1 статьи 1311 и подпункта 1 пункта 4 статьи 1515 ГК РФ как предусматривающие в качестве специального способа защиты исключительных прав на объекты интеллектуальной собственности предоставление правообладателю возможности в соответствии с пунктом 3 статьи 1252 ГК РФ требовать по своему выбору от нарушителя вместо возмещения убытков выплаты соответствующей компенсации в случае нарушения прав на несколько результатов интеллектуальной деятельности или средств индивидуализации в результате совершения индивидуальным предпринимателем при осуществлении им предпринимательской деятельности одного противоправного действия не противоречат Конституции РФ.

 

Признать положения подпункта 1 статьи 1301, подпункта 1 статьи 1311 и подпункта 1 пункта 4 статьи 1515 ГК РФ не соответствующими Конституции РФ, ее статьям 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2), 34 (часть 1) и 55 (часть 3), в той мере, в какой они в системной связи с пунктом 3 статьи 1252 ГК РФ и другими его положениями не позволяют суду, в случае нарушения индивидуальным предпринимателем одним действием прав на несколько объектов интеллектуальной собственности, определить с учетом фактических обстоятельств конкретного дела общий размер компенсации ниже минимального предела, установленного данными законоположениями, если размер подлежащей выплате компенсации, исчисленной по установленным данными законоположениями правилам с учетом возможности ее снижения, является явно непропорциональным и при этом обстоятельства конкретного дела свидетельствуют, в частности, о том, что:

 

1) правонарушение совершено индивидуальным предпринимателем впервые;

 

2) использование объектов интеллектуальной собственности, права на которые принадлежат другим лицам, с нарушением этих прав не являлось существенной частью предпринимательской деятельности лица;

 

3) использование объектов интеллектуальной собственности, права на которые принадлежат другим лицам, не носило грубый характер.

 

Федеральному законодателю надлежит внести в гражданское законодательство необходимые изменения с учетом настоящего Постановления.

 

Мотивы решения. Согласно Конституции Российской Федерации каждому гарантируется свобода творчества; интеллектуальная собственность охраняется законом (часть 1 статьи 44). Конституцией РФ также гарантируется право каждого на свободное использование своих способностей и имущества для предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности (часть 1 статьи 34), в том числе связанной с использованием результатов творческой деятельности. В соответствии с ГК РФ использование результатов интеллектуальной деятельности без согласия правообладателя не допускается и влечет предусмотренную законом ответственность (пункт 1 статьи 1229 ГК РФ), за исключением случаев, когда такое согласие не требуется.

 

В целях обеспечения восстановления нарушенных прав, их судебной защиты как одного из основных начал гражданского законодательства (пункт 1 статьи 1) ГК РФ закрепляет в качестве общего принципа правило о возмещении убытков (реального ущерба и упущенной выгоды), причиненных лицу, право которого нарушено, в полном объеме причинившим их лицом (статья 15). Размер подлежащих возмещению убытков должен быть установлен с разумной степенью достоверности с учетом всех обстоятельств дела исходя из принципов справедливости и соразмерности ответственности допущенному нарушению. При этом отказ в возмещении убытков лишь на том основании, что определить их точный размер невозможно, недопустим.

 

Поскольку объекты интеллектуальной собственности обладают нематериальной природой, правообладатели ограничены в возможности установить точную или по крайней мере приблизительную величину понесенных ими убытков. С учетом данной специфики ГК РФ предоставляет правообладателю право в случаях, предусмотренных данным Кодексом для отдельных видов результатов интеллектуальной деятельности или средств индивидуализации, требовать от нарушителя вместо возмещения убытков выплаты соответствующей компенсации и освобождает его от доказывания в суде размера причиненных убытков. Размер компенсации, которая подлежит взысканию при доказанности факта нарушения, определяется в зависимости от и иных обстоятельств дела с учетом требований разумности и справедливости; если же одним действием нарушены права на несколько результатов интеллектуальной деятельности или средств индивидуализации, размер компенсации определяется судом за каждый неправомерно используемый результат интеллектуальной деятельности или средство индивидуализации.

 

Подобная ответственность за нарушение прав на результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации, носящая по своей природе штрафной характер, введена с целью общей превенции соответствующих правонарушений и реализации предписаний статьи 44 (часть 1) Конституции РФ и выполнения Российской Федерацией принятых на себя международных обязательств.

 

При этом нет оснований полагать, что оспариваемыми положениями и связанными с ними нормами гражданского законодательства не учитывается принцип соразмерности ответственности совершенному правонарушению. Абзац второй пункта 3 статьи 1252 ГК РФ обязывает суд определять размер подлежащей взысканию компенсации за нарушение соответствующих интеллектуальных прав в пределах, установленных данным Кодексом, в зависимости от характера нарушения и иных обстоятельств дела с учетом требований разумности и справедливости. Тем самым суд не лишен возможности принять во внимание материальное положение ответчика - индивидуального предпринимателя, факт совершения им правонарушения впервые, степень разумности и добросовестности, проявленные им при совершении действия, квалифицируемого как правонарушение, и другие обстоятельства, например наличие у него несовершеннолетних детей.

 

Помимо того, ГК РФ (абзац 3 пункт 3 статьи 1252) при наличии определенных условий и с учетом характера и последствий нарушения допускает возможность снижения размера компенсации ниже предела, установленного подпунктом 1 статьи 1301, подпунктом 1 статьи 1311 и подпунктом 1 пункта 4 статьи 1515 данного Кодекса, но не более чем до пятидесяти процентов суммы минимальных размеров всех компенсаций за допущенные нарушения.

 

Также статья 1252 ГК РФ закрепляет правила, которыми должен руководствоваться суд при определении размера компенсации в случае, если одним действием нарушены права на несколько результатов интеллектуальной деятельности или средств индивидуализации. В частности, если права на соответствующие результаты или средства индивидуализации принадлежат одному правообладателю, общий размер компенсации может быть снижен судом ниже пределов, установленных ГК РФ.

 

Однако, поскольку общий размер компенсации при этом все равно не должен составлять менее пятидесяти процентов суммы минимальных размеров всех компенсаций за допущенные нарушения, не исключены обстоятельства, когда определенная таким образом сумма компенсации может оказаться чрезмерной.

 

Следовательно, применение подобной санкции в отношении индивидуального предпринимателя не исключает возложение на нарушителя столь серьезных имущественных обязательств, что их исполнение может не только поставить под сомнение продолжение им предпринимательской деятельности, но и крайне негативно отразиться на его жизненной ситуации, поскольку индивидуальный предприниматель отвечает по своим обязательствам всем принадлежащим ему имуществом.

 

Компенсация за нарушение интеллектуальных прав, будучи штрафной санкцией, в то же время является частноправовым институтом, который основывается на признании равенства участников регулируемых им отношений. Защита имущественных прав правообладателя в рамках данного института должна осуществляться с соблюдением вытекающих из Конституции РФ требований справедливости, равенства и соразмерности, а также запрета на осуществление прав и свобод человека и гражданина с нарушением прав и свобод других лиц, то есть таким образом, чтобы обеспечивался баланс прав и законных интересов участников гражданского оборота (см.: Постановление от 12 июля 2007 года N 10-П).

 

Учитывая, что при рассмотрении дела о защите интеллектуальных прав на стороне истца может выступать экономически более сильное, нежели ответчик, лицо, отсутствие у суда правомочия при наличии определенных обстоятельств снижать размер компенсации за однократное неправомерное использование нескольких результатов интеллектуальной деятельности или средств индивидуализации ниже установленных законом пределов может привести к наложению явно несоразмерной санкции, а следовательно, к нарушению баланса прав и законных интересов сторон.

 

В связи с этим федеральному законодателю надлежит внести в гражданское законодательство необходимые изменения, вытекающие из настоящего Постановления, с тем чтобы обеспечить возможность снижения размера компенсации за нарушение одним действием прав на несколько результатов интеллектуальной деятельности или средств индивидуализации ниже установленных в законе пределов в случае, если рассматривающий дело суд придет к выводу о явной несоразмерности компенсации, даже исчисленной в минимально допустимом общими правилами размере, характеру совершенного правонарушения.

 

Акты международного права, использованные в Постановлении: Конвенция, учреждающая Всемирную организацию интеллектуальной собственности (подписана в Стокгольме 14 июля 1967 года); Конвенция по охране промышленной собственности от 20 марта 1883 года; Договор о патентной кооперации от 19 июня 1970 года; Мадридское соглашение о международной регистрации знаков от 14 апреля 1891 года; Договор о законах по товарным знакам от 27 октября 1994 года; Конвенция об охране интересов производителей фонограмм от незаконного воспроизводства их фонограмм от 29 октября 1971 года; Соглашение по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности от 15 апреля 1994 года.

 

ПРОБЛЕМА ОПРЕДЕЛЕННОСТИ УГОЛОВНОГО ЗАКОНА В РЕШЕНИЯХ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РОССИИ И ФЕДЕРАЛЬНОГО КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА ГЕРМАНИИ

 

 

 

На основе материалов судебной практики в статье анализируются подходы, используемые Федеральным конституционным судом Германии и Конституционным Судом России при решении вопроса об определенности норм закона. В первую очередь исследуются приемы, используемые при толковании норм уголовного закона, однако в силу общеправового характера проблемы определенности закона анализируются и решения, напрямую не касавшиеся толкования уголовного закона. Автор приходит к выводу о том, что Федеральный конституционный суд Германии большее внимание, чем Конституционный Суд России, уделял обоснованию своей позиции, однако в ряде случаев вместо признания неконституционным неопределенного закона предпочитал корректировать судебную практику, что в свете исключительной роли законодателя в ходе криминализации достаточно спорно. Более подробное исследование российским Конституционным Судом вопроса соответствия нормы вытекающему из Конституции принципу правовой определенности и прямое возложение ответственности за определенность норм на законодателя (или хотя бы разъяснение порядка применения нормы) в рамках постановлений не только могли бы повысить эффективность его решений, но и позволили бы всем адресатам правовых норм, включая законодателя, яснее понимать конституционно допустимую степень неопределенности закона.

 

Ключевые слова: правовая определенность; Конституционный Суд Российской Федерации; Федеральный конституционный суд Германии; уголовное право.

 

Legal certainty of the criminal law in case-law of the Federal Constitutional Court of Germany and the Russian Constitutional Court

 

Проблема определенности уголовного закона в решениях Конституционного Суда России и Федерального конституционного суда Германии

 

The article compares approaches to the principle of legal certainty employed in the jurisprudence of the Federal Constitutional Court of Germany and that of the Russian Constitutional Court. Since the problem of legal certainty is not limited to criminal law alone, the author's analysis is not limited to criminal cases. In some way, uncertainty in criminal law is inevitable due to the general nature of the law language - unavoidable use of generalizations, its brevity and conciseness. Nevertheless, the legislator is responsible for drafting legal norms as clearly as possible in order to prevent arbitrary court decisions. Thus, the principle of legal certainty sets requirements not only to the law enforcement, but also to the law itself. Author concludes that the Federal Constitutional Court pays much more attention to argumentation in its decisions as compared to the judicial practice of the Russian Constitutional Court. However, in certain cases instead of deciding the uncertain law unconstitutional, the Federal Constitutional Court chose to correct the law and precedents. Such approach is rather arguable from the point of view of the role of legislator in offense qualification, which was actually stated by the Federal Constitutional Court itself. If the Russian Constitutional Court would take a more detailed and profound view into of consistency of a legal rule with the constitutional principle of legal certainty, and make in its decisions the legislator responsible for certainty of law (or, at least, explain the proper law enforcement), the effectiveness of the Russian Constitutional Court judgments would not only increase, but also allow the legislator more clearly ensure constitutionally acceptable level of the legal uncertainty.

 

Key words: legal certainty; Russian Constitutional Court; Federal Constitutional Court; criminal law.

 

1. Определенность закона как доктринальная проблема определенности

 

Определенность предписаний закона является необходимым условием его действия, поскольку именно при наличии достаточно ясных предписаний адресат его может сообразовывать с ними свое поведение, будучи при этом одновременно защищенным от государственного произвола <1>. Однако, как справедливо отмечается в литературе, в силу требований краткости и лаконичности языка закона, неизбежного использования обобщений в закон закладывается и некоторая доля неопределенности <2>.

 

--------------------------------

 

<1> См.: Shapiro S.J. Legality. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. P. 395.

 

<2> См.: Пряхина Т.М. Правовая неопределенность закона // Вестник Московского городского педагогического университета. Серия "Юридические науки". 2014. N 2. С. 39 - 40.

 

Разумеется, невозможно представить себе закон, не использующий общие категории и, соответственно, не содержащий некоторой доли неопределенности <3>, поэтому определенность закона - это в принципе проблема общеправовая. Но для уголовного закона эта проблема стоит особенно остро, поскольку речь идет о возможности применения наиболее суровых правовых мер из имеющихся в распоряжении общества, "крайнего средства" (ultima ratio).

 

--------------------------------

 

<3> См.: Власенко Н.А. Проблемы правовой неопределенности: Курс лекций. М.: Инфра-М, 2015. С. 21.

 

Сейчас, когда слова о кризисе уголовного права <4> дополнились прямыми претензиями к деятельности законодателя, активно реформирующего текст Уголовного кодекса <5>, контроль за соблюдением требований к качеству и определенности уголовного закона приобретает особое значение. Активность законодателя и появление новых специальных составов означают необходимость особенно тщательного контроля за тем, чтобы они не приводили к излишнему ограничению неотъемлемых прав человека.

 

--------------------------------

 

<4> См., например: Жалинский А.Э. Уголовное право в ожидании перемен: теоретико-инструментальный анализ. М.: Проспект, 2009. С. 105 - 106.

 

<5> См., например: Головко Л.В. Необходимость принятия организационных мер по преодолению негативных тенденций развития уголовного и уголовно-процессуального законодательства // Закон. 2012. N 9. С. 70 - 82.

 

В силу крайней опасности злоупотребления мерами уголовной репрессии законодатель, конструируя уголовно-правовой запрет, не должен действовать "на перспективу", намеренно составляя неясную норму с расчетом на ее адаптацию судами или органами исполнительной власти, и тем самым "делегировать" им свои полномочия. Подобный подход разумен при регулировании сфер жизнедеятельности, настолько сложных или динамичных, что в большинстве своем законодатель просто не обладает компетенцией, достаточной для их корректного отражения в законе. Соответственно, вполне понятны аргументы о необходимости некоторой неопределенности, к примеру, в гражданском законе, и соответствующем расширении судебного усмотрения <6>.

 

--------------------------------

 

<6> См. подробнее: Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. М.: Статут, 2013. С. 96 - 97.

 

Однако уголовный запрет не должен и не может составляться на неясную перспективу, поскольку его закреплению в законе должна предшествовать обширная подготовительная работа, предполагающая исходя из принципов криминализации анализ вредного для общества явления, степени его опасности и распространенности, возможности позитивного воздействия <7>. Очевидно, что подобный подход предполагает детальное изучение вредного явления на момент закрепления его в законе и, соответственно, означает невозможность намеренной неопределенности запрета. Из тщательного анализа вытекает возможность законодателя предусмотреть в норме все подлежащее запрету поведение, что означает и отсутствие необходимости в расширительном толковании. Неопределенные категории в норме допустимы лишь постольку, поскольку без них невозможно обойтись - если без них невозможно сформулировать необходимый запрет (как, например, в случае ограничений, касающихся духовной сферы) или наказание (классическим примером могут служить относительно-определенные санкции). И даже в этих случаях неопределенность должна быть обоснована с учетом необходимости вмешательства и опасности нарушения. Чрезмерная неопределенность как санкции, так и самого запрета не только означают непредсказуемость условий и последствий применения нормы, но и могут свидетельствовать о недостаточной тщательности подготовительной работы (что в худшем случае приводит к избыточному запрету).

 

--------------------------------

 

<7> См. подробнее: Лопашенко Н.А. Уголовная политика. М.: Волтерс Клувер, 2009. С. 108 - 128.

 

Таким образом, в уголовном законе использование неопределенных категорий должно быть, насколько это возможно, сведено к минимуму. Если же такие категории приходится использовать, должны быть ясны основания их введения в текст закона, поскольку впоследствии уже на судах будет лежать обязанность выработать вариант толкования, в наименьшей степени ограничивающий права человека при максимальном учете воли законодателя. Из необходимости учета воли законодателя, сформированной по итогам подробного анализа негативного явления (анализа, провести который у судов обычно возможность отсутствует), вытекает и недопустимость корректировки решения законодателя судами. При формулировании запрета законодателем ответственность за определенность нормы лежит именно на нем и лишь в минимально необходимой степени может перекладываться на толкующие закон суды.

 

С учетом степени ответственности законодателя и судов в сфере уголовного права за ними устанавливается контроль, в частности конституционный.

 

С точки зрения истории и опыта судебного контроля качества законодательства, разумеется, следует отдать должное английским и особенно американским судам, выработавшим доктрину недействительности чрезмерно неопределенного закона (void for vagueness), согласно которой норма уголовного закона, недоступная пониманию разумного человека, противоречит Конституции США <8>. Доктринаизвестнаиинымюрисдикциямобщегоправа, напримерИрландии <9>.

 

--------------------------------

 

<8> См.: Hallevy G. A Modern Treatise on the Principle of Legality in Criminal Law. Berlin; Heidelberg: Springer, 2010. P. 139.

 

<9> См.: Hanly K. An Introduction to Irish Criminal Law. Dublin: Gill & Macmillan, 2006. P. 40.

 

Тем не менее, учитывая существенную специфику правовой системы стран общего права, разумно обратиться к опыту более близких России в этом отношении стран. И обратиться именно к опыту ФРГ заставляет несколько причин.

 

Во-первых, правовая система ФРГ в известной степени близка российской. С одной стороны, очевиден ряд общих черт отечественной и немецкой конституционной юстиции <10>. С другой стороны, в некоторых случаях законодатель явно стремится перенести конструкции немецкого уголовного права на российскую почву <11>.

 

--------------------------------

 

<10> См.: Блохин П.Д. Защита основных прав средствами конституционного правосудия в Германии // Сравнительное конституционное обозрение. 2014. N 3(100). С. 81 - 104.

 

<11> Это относится, например, к специальным составам мошенничества. См.: Земцова А.В. Проблемы применения статьи 159.4 ("Мошенничество в сфере предпринимательской деятельности") Уголовного кодекса Российской Федерации в области противодействия мошенническим действиям в бюджетной сфере // Российский следователь. 2013. N 16. С. 28 - 32.

 

Во-вторых, создатели Федерального конституционного суда Германии рассчитывали, что новый независимый орган поможет защитить права граждан Германии в том числе и от произвола законодателя <12>. Поскольку Суд "по праву считается одним из старейших и наиболее авторитетных учреждений подобного рода в Европе" <13>, очевидно, его сложно упрекнуть в том, что он не оправдал этих надежд. Следовательно, немецкийопытзаслуживаетвнимания.

 

--------------------------------

 

<12> См.: Kommers D.P. The Constitutional Jurisprudence of the Federal Republic of Germany. Dunham; London: Duke University Press, 1997. P. 3.

 

<13> БлохинП.Д. Указ. соч. С. 81.

 

В-третьих, вопрос ограничения свободы индивида в контексте определенности закона подробно прорабатывался в немецкой правовой науке в связи с доктриной Rechtsstaat (одним из компонентов которой сейчас называют и требование определенности закона) <14>, ставшая известной в Европе как "правовое государство" и аналогом которой в англосаксонской традиции является концепция rule of law <15>.

 

--------------------------------

 

<14> См.: Lautenbach G. The Concept of the Rule of Law and the European Court of Human Rights. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 29.

 

<15> См.: Kommers D.P. Op. cit. P. 36.

 

Возникшая в XIX веке концепция Rechtsstaat первоначально подразумевала разумное ограничение власти государства, обеспечивающее свободу и автономию индивида. Однако с развитием позитивизма, не в последнюю очередь благодаря исследованиям Гирке и Гнейста, индивидуализм в Rechtsstaat ушел на второй план, а законы стали пониматься именно с позиций позитивизма - их источником и было государство. Ко времени Веймарской республики окончательно оформился "позитивистский Rechtsstaat": верховенство отдавалось закону-статуту, задачей судов были не творческая интерпретация и оценка его справедливости, а применение закона в точном соответствии с его текстом и контроль за тем, чтобы все действия государственных органов также в точности соответствовали закону <16>. Rechtstaat, таким образом, на тот момент означал так называемую формальную законность - недопустимость произвольных действий органов государственной власти, не соответствующих закону.

 

--------------------------------

 

<16> См.: Ibid.

 

Однако такая "формальная" законность не может во всех случаях предотвратить злоупотребление властью. Национал-социалистическое правительство Германии от принципа законности отступило <17>, а после его падения произошла вполне естественная реакция на подобный опыт: само понимание законности и Rechtsstaat в целом изменилось. Эта концепция стала включать в себя не только законность, но и иные ценности: разделение властей, уважение человеческого достоинства и т.д. Законность перестала быть формальным требованием соблюдать текст закона, из нее стали выводить еще и требования к самому закону, в частности его определенности, ясности, точности, стабильности, предсказуемости <18>.

 

--------------------------------

 

<17> См.: Gallant K.S. The Principle of Legality in International and Comparative Criminal Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 60.

 

<18> См.: Lautenbach G. Op. cit. P. 29.

 

Проявилось это и непосредственно в тексте Основного Закона ФРГ. К примеру, в статье 20.3 упоминается связанность исполнительной власти и правосудия "законом и правом" <19>. Речь идет о том, что, помимо законов - нормативно-правовых актов парламента, судья связан еще и представлениями о праве и справедливости. Упомянутый в этой же статье "конституционный порядок", также связывающий власть, означает, что любой закон должен пониматься с позиций ценностей, в том числе закрепленных в Основном Законе, и этим ценностям соответствовать <20>.

 

--------------------------------

 

<19> Конституции зарубежных государств: Учеб. пособие / Сост. В.В. Маклаков. 2-е изд. М.: БЕК, 2000. С. 74.

 

<20> См.: Kommers D.P. Op. cit. P. 37.

 

Уголовно-правовое воплощение принципа законности закреплено в статье 103.2 Основного Закона ФРГ в соответствии с известной максимой nullum crimen, nulla poena sine lege: "Деяние может подлежать наказанию, только если его наказуемость была установлена законом до его совершения" <21>. При этом требование "установленности законом" означает, что закон при описании запрета должен быть определенным настолько, насколько это возможно <22>.

 

--------------------------------

 

<21> Конституции зарубежных государств / Сост. В.В. Маклаков. С. 102.

 

<22> См.: Bohlander M. Principles of German Criminal Law. Oxford: Hart Publishing, 2009. P. 25.

 

Немецкой доктрине, таким образом, известна идея верховенства права, подразумевающая в том числе и определенные требования к источнику этого права - закону. Кроме того, применительно к уголовному закону требование правовой определенности выводится из требования nullum crimen sine lege; примерно таким же образом это требование выводит <23> Европейский суд по правам человека (далее - Европейский суд, ЕСПЧ) из статьи 7 Конвенции о защите прав человека и основных свобод <24>.

 

--------------------------------

 

<23> См., например: European Court of Human Rigths (далее - ECtHR). Cantoni v. France. Application no. 17862/91. Judgment of 15 November 1996. § 29.

 

<24> Конвенция о защите прав человека и основных свобод (подписана в Риме 4 ноября 1950 года; с изм. от 13 мая 2004 года) // Собрание законодательства Российской Федерации. 2001. N 2. Ст. 163.

 

При этом ключевыми требованиями, которым, как считает Европейский суд, должен отвечать уголовный закон, являются доступность (accessibility) и предсказуемость (foreseeability). Лицо должно понимать из формулировки запрета, при необходимости обратившись также к судебной практике, какие действия и нарушения повлекут уголовную ответственность и какова будет форма этой ответственности. Следует также учесть, что требование предсказуемости может быть выполнено и в том случае, если для разумной оценки последствий конкретного действия необходимо воспользоваться соответствующей юридической помощью <25>.

 

--------------------------------

 

<25> См.: ECtHR. Kafkaris v. Cyprus. Application no. 21906/04. Judgment of 12 February 2008. § 141.

 

Однако подход Федерального конституционного суда к вопросу определенности закона пусть в чем-то и схож с используемым Европейским судом, но обладает своей спецификой.

 

2. Определенность закона в решениях Федерального конституционного суда Германии

 

Неопределенность закона не только опасна, поскольку может привести к произволу правоприменительных органов, но и ставит под сомнение ценность закона как способа регулирования общественной жизни - адресат не может сообразовывать свое поведение с законом, если не понимает, что конкретно закон от него требует.

 

Однако и чрезмерная жесткость закона, не оставляющая никакого простора для адаптации его предписаний к конкретной ситуации, также вредна <26>. Причем куда ярче эта проблема проявляется в отраслях, в которых по сравнению с уголовным правом сильнее выражено именно регулятивное, а не охранительное начало. К примеру, в деле Калькар <27>, по мнению Федерального конституционного суда, наличие в законе об атомной энергетике оценочных категорий допустимо, поскольку, во-первых, закрепить все возможные требования невозможно в связи с недостаточной компетентностью законодателя, а во-вторых, чрезмерная жесткость регулирования в итоге могла бы существенно ограничить прогресс в данной сфере.

 

--------------------------------

 

<26> См.: Schumann H. Criminal Law and the Penal Code // Introduction to German Law / Ed. by M. Reimann, J. Zekoll. The Hague: Kluwer Law International, 2005. P. 387 - 418, 389.

 

<27> Bundesverfassungsgericht (далее - BVerfG). Kalkar Fall. 49 BverfGE 89. 1978.

 

Само собой разумеется, подобный подход не может переноситься в сферу уголовного права. Как отмечалось ранее, такое делегирование полномочий по принятию окончательного решения о правомерности поведения путем намеренного внесения в закон неопределенных категорий может быть допустимо в законах, целью которых является урегулирование новых отношений. Однако, если речь идет о применении самых суровых из имеющихся в распоряжении общества правовых мер, делегирование полномочий законодателя иным органам власти, в том числе исполнительной, недопустимо, что и было акцентировано в более раннем решении Федерального конституционного суда от 3 июля 1962 года <28>.

 

--------------------------------

 

<28> BVerfG. BverfGE 14, 174. Urteil vom 3. Juli 1962.

 

Проблема в данном деле была связана с различием в правовом регулировании сходных правовых ситуаций. С одной стороны, в § 21 Закона ФРГ о дорожном движении (Strassenverkehrsgesetz) содержалась норма об ответственности (в том числе в форме лишения свободы) за нарушение подзаконных актов ("установлений"), принятых в целях обеспечения безопасности дорожного движения. С другой стороны, в соответствующем акте (Strassenverkehrs-Zulassungs-Ordnung, что можно перевести как "Правила допуска к управлению транспортными средствами") тоже содержалась подобная норма, однако сформулирована она была куда шире, предусматривая ответственность и за нарушение иных "указаний", и, по сути, воспринималась на практике как самостоятельная по отношению к § 21 Закона о дорожном движении норма <29>.

 

--------------------------------

 

<29> См.: Ibid. § 55.

 

Федеральный конституционный суд обратил внимание на то, что при установлении уголовного наказания к пределам (как в части содержания, так и в части уполномоченного лица) делегирования законодателем своих полномочий предъявляются особенно жесткие требования: законодательство должно ясно и четко установить сущность, цели и пределы такого делегирования <30>.

 

--------------------------------

 

<30> См.: Ibid. § 49.

 

Конечно, сейчас недопустимость наличия уголовного наказания в подзаконном акте кажется само собой разумеющимся положением. Однако вывод Федерального конституционного суда о необходимости ограничения усмотрения исполнительной власти при установлении уголовного наказания весьма интересен, поскольку, помимо статьи 103 Основного Закона, Суд также обращается к статье 104, предусматривающей возможность ограничения свободы личности только "на основании официального закона" <31>. В самом деле, если речь идет об ограничении конституционных прав и свобод, то задача законодателя - выработать максимально определенные формулировки, устанавливающие ограничения только в той мере, в которой это действительно необходимо.

 

--------------------------------

 

<31> Конституции зарубежных государств / Сост. В.В. Маклаков. С. 102.

 

На недопустимость произвольного ограничения конституционных прав личности нормами уголовного закона Федеральный конституционный суд обратил внимание в решении по делу о сидячей демонстрации (Sitzblockaden) от 10 января 1995 года <32>.

 

--------------------------------

 

<32> BVerfG. BverfGE 92, 1. Sitzblockaden II. Beschluss vom 10. Januar 1995.

 

Заявителями в деле были демонстранты, блокировавшие склад специального вооружения бундесвера. В связи с тем что в результате сидячей демонстрации на довольно продолжительное время был невозможен доступ на территорию склада, демонстранты были осуждены в соответствии с § 240 Уголовного кодекса ФРГ (далее - УК ФРГ), предусматривающим ответственность за совершаемое насильно или с угрозой причинения ощутимого вреда "противоправное принуждение к действию, попустительству или бездействию" <33>. Суд при этом отказался учитывать цели блокирования, отметив, что они подлежат учету не при установлении законности принуждения, а при установлении наказания <34>.

 

--------------------------------

 

<33> Головненков П.В. Уголовное уложение (Уголовный кодекс) Федеративной Республики Германия: Научно-практический комментарий и перевод текста закона. 2-е изд. М.: Проспект, 2015. С. 203.

 

<34> См.: BVerfG. BverfGE 92, 1. Sitzblockaden II. Beschluss vom 10 Januar 1995. § 13.

 

Федеральный конституционный суд, оценивая соответствие такого подхода Основному Закону, обратил внимание на то, что задачей законодателя является составить положение уголовного закона таким образом, чтобы область применения и смысл были явно видны из текста или могли быть установлены в ходе толкования. У адресатов нормы должна быть возможность предвидеть (vorhersehen), какое поведение является запрещенным и какое наказание оно может повлечь. Решение о криминализации должно быть заранее принято законодателем (иначе говоря, облачено в форму закона), а не судом в ходе правоприменения. Суды не вправе корректировать решение законодателя <35>.

 

--------------------------------

 

<35> См.: Ibid. § 46.

 

Это не отменяет того, что закону присуща некая неопределенность в силу его обобщенности - соответственно, точное значение некоторых терминов может быть установлено только путем судебного толкования. Но общего требования "предвидимости" (предсказуемости) закона это не отменяет, и даже в "пограничных" случаях должен быть хотя бы виден риск наказания. Соответственно, судья при толковании не может выходить за рамки текста закона: помимо прочего, он не может принимать решение о криминализации деяния за законодателя. И при обнаружении пробела именно законодатель, а не судья уполномочен решить вопрос о его ликвидации <36>.

 

--------------------------------

 

<36> См.: Ibid. § 43 - 46.

 

Учитывая изложенное, Федеральный конституционный суд признал не соответствующей Основному Закону практику, расширительно толкующую § 240 УК ФРГ как допускающий психическое принуждение, при котором весь принудительный эффект заключается в простом присутствии принуждающего. По мнению Суда, толкуя закон подобным образом, суды лишают его всеобщей и абстрактной природы, подменяя норму казуистичной практикой.

 

Указанное дело было не единственным, где Федеральный конституционный суд, рассматривая довольно неопределенную по своей природе норму, ограничивающую конституционное право, счел необходимым признать неконституционной практику, чрезмерно расширительно ее толкующую. Так, в связи с жалобой нескольких активистов, привлеченных к ответственности за оскорбление военнослужащих (которых активисты в распространяемых ими материалах назвали убийцами), Федеральный конституционный суд оценивал конституционность § 185 УК ФРГ, установившего ответственность за оскорбление <37>.

 

--------------------------------

 

<37> См.: BVerfG. BverfGE 93, 266. Urteil vom 10. Oktober, 1995.

 

Суд, оценивая допустимость такого ограничения свободы выражения мнения, начал с того, что констатировал наличие ограничения и обратил внимание на то, что это право в соответствии с Основным Законом может быть ограничено и в число таких ограничений входит § 185 УК ФРГ, защищающий честь и достоинство личности. Разумеется, даже защита чести и достоинства не дает оснований произвольно отказывать людям в реализации свободы выражения мнений. По мнению Суда, это и отражено в § 193 УК ФРГ, не допускающем привлечения к ответственности за утверждение, сделанное для осуществления правомерных интересов. Достаточно широкая формулировка § 193 УК ФРГ позволяет принять решение о применении или отказе от применения § 185 УК ФРГ с учетом необходимости поиска баланса конфликтующих законных интересов. При этом баланс, найденный судами, Федеральный конституционный суд счел не соответствующим Основному Закону ФРГ: в данном случае, по его мнению, приоритет должен быть у конституционного права на свободу самовыражения. Применение § 185 УК ФРГ не должно приводить к подавлению критики политических или общественных институтов.

 

Вывод Федерального конституционного суда о неконституционности решений судов, применивших § 185 УК ФРГ, оценивали как крайне спорный <38>. В то же время основным аргументом в поддержку Суда, решившего защитить в данном случае свободу слова, является то, что иное решение, по сути, лишило бы пацифистов права на свободу выражения своего мнения <39>.

 

--------------------------------

 

<38> См.: 60 Years German Basic Law: The German Constitution and its Court: Landmark Decisions of the Federal Constitutional Court of Germany in the Area of Fundamental Rights / Ed. by J. Brohmer, C. Hill, M. Spitzkatz. 2nd ed. Ampang: The Malaysian Current Law Journal Sdn Bhd, 2012. P. 373.

 

<39> См.: Ibid.

 

Также можно упомянуть решение от 29 октября 1992 года <40>, связанное с рассмотрением вопроса о конституционности § 131 УК ФРГ, устанавливающего ответственность за демонстрацию насилия. В частности, речь идет о распространении материалов, описывающих жестокие или иные бесчеловечные насильственные действия или изображающих жестокость или бесчеловечность происходящего иным посягающим на человеческое достоинство образом <41>.

 

--------------------------------

 

<40> BVerfG. BverfGE 87, 209. Beschluss vom 29. Oktober, 1992.

 

<41> См.: Головненков П.В. Указ. соч. С. 143.

 

Аргументация Федерального конституционного суда в данном деле, в принципе, сходна с использованной в решении по "делу о сидячей демонстрации". Каждый должен понимать, какое конкретно поведение является наказуемым, а наказуемость должна быть предусмотрена именно законом. В этом отношении подход Суда перекликается с используемыми Европейским судом критериями, отражающими возможность адресата понять суть запрета: "доступность" (ясность формулировок) и "предсказуемость" (предсказуемость практики применения) закона <42>.

 

--------------------------------

 

<42> См.: Murphy C. The Principle of Legality in Criminal Law under the ECtHR // European Human Rights Law Review. Vol. 2. 2010. No. 2. P. 192 - 207, 200 - 201.

 

Федеральный конституционный суд делает вывод, что само по себе понятие "способ, нарушающий человеческое достоинство", с учетом конституционных требований к его толкованию вполне определено. Однако в данном конкретном деле решение суда, конфисковавшего прокатный экземпляр фильма в связи с жестокостью содержащихся в нем сцен, не соответствовало содержанию нормы. Само по себе описание жестокости, по мнению Федерального конституционного суда, не означает "автоматического" нарушения человеческого достоинства. Речь должна идти о намерении доставить зрителю садистское удовольствие или изобразить группу людей недостойными человеческого обращения. Наличие этих критериев судом при рассмотрении вопроса о конфискации экземпляра фильма установлено не было.

 

В рассмотренных делах Федеральный конституционный суд, сталкиваясь с допускающими неоднозначное толкование нормами, предпочитал корректировать судебную практику, а не объявлять норму неконституционной. С одной стороны, оценивать норму закона в отрыве от смысла, придаваемого ей на практике, действительно нецелесообразно. С другой стороны, такой подход приводит к сохранению в законе неопределенных норм, для оценки рисков применения которых требуется проведение анализа судебной практики профессиональным юристом. Едва ли это в полной мере отвечает идее предсказуемости закона. Да, Суд упоминал о возможности существования пограничной области, где можно говорить только о потенциальном риске наказания, но даже при толковании неопределенности в законе в пользу его адресата <43> подобная "серая зона" все-таки должна быть для уголовного права исключительным явлением. Суд же при использовании такого подхода снимает ответственность за неопределенность нормы с законодателя, перекладывая ее на суды, что с учетом отмеченной самим же Судом самостоятельности законодателя в принятии решения о криминализации (и, соответственно, его обязанности действовать при принятии этого решения добросовестно, изучая и регулируемые отношения, и возможные последствия вмешательства) вряд ли допустимо. Неспроста консервативное отношение Федерального конституционного суда к закону подвергалось критике <44>.

 

--------------------------------

 

<43> О возможности такого вывода из статьи 103 Основного Закона ФРГ см., например: BVerfG. 1 BvL 5/08. Beschluss vom 17. Dezember 2013. § 121.

 

<44> См.: Schumann H. Op. cit. P. 389.

 

Однако нельзя отрицать, что иногда предоставление более или менее свободного усмотрения судье в интересах уголовного права. Хрестоматийным примером является назначение наказания в рамках некоего определенного законом диапазона. Однако, несмотря на несомненную обоснованность расширения пределов судейского усмотрения в нормах, посвященных размеру наказания, такое усмотрение и в данном случае должно быть поставлено в четкие рамки - ведь, несмотря на то что судье известна конкретная ситуация, законодателю должна быть виднее общая тенденция и, соответственно, возможные по общему правилу пределы реагирования.

 

Данный вопрос был затронут Федеральным конституционным судом в связи с оценкой конституционности § 43a УК ФРГ, которым установлен имущественный штраф - наказание, назначаемое наряду с пожизненным лишением свободы или лишением свободы на срок более двух лет, заключающееся в необходимости уплатить сумму, определенную судом в пределах стоимости имущества осужденного, что отличает его от обычного денежного штрафа, установленного § 40 УК ФРГ.

 

Федеральный конституционный суд, оценивая конституционность § 43a УК ФРГ, опирался в первую очередь на ранее использованные доводы об обязанности законодателя ясно описать наказуемое деяние в законе, дабы реакция государства на преступления не становилась непредсказуемой. В то же время определение того, какое поведение считать преступным, является исключительным полномочием органов законодательной власти. Соответственно, законом должно устанавливаться и наказание. Предвидимым для лица должно быть решение вопроса не только о преступности его деяния, но и о предстоящем наказании.

 

Да, в связи с необходимостью учета конкретных обстоятельств каждой ситуации для назначения соразмерного наказания судье вполне разумно предоставить некоторое усмотрение. Судья не должен быть принужден чрезмерно жестким законом к назначению явно несоразмерного наказания. Соответственно, при определении пределов судейского усмотрения в норме о размерах наказания требование правовой определенности вступает в противоречие с принципом вины (Schuldprinzip). Однако, балансируя между этими требованиями, не следует забывать, что, чем тяжелее наказание и суровее возможные ограничения, тем важнее обязанность законодателя разъяснить судье порядок и условия его применения, иначе возникает риск произвольного ограничения конституционных прав <45>.

 

--------------------------------

 

<45> См.: BVerfG. BverfGE 105, 135. Urteil vom 20. Marz 2002. § 63 - 70.

 

В данном случае, по мнению Федерального конституционного суда, законодатель, установив новое наказание, предполагающее крайне суровое ограничение конституционного права собственности (и поэтому требующее особенно ясного регулирования), не установил ни четких оснований применения, ни определенных пределов имущественного штрафа, практически не ограничив усмотрение судьи. § 43a УК ФРГ был признан неконституционным. Данное решение Суда вполне разумно - очевидно, что судья не может за законодателя установить пределы своего усмотрения. Если же сам законодатель недостаточно тщательно подошел к установлению таких пределов, то он и должен нести ответственность (по крайней мере, в виде признания соответствующей нормы, а не практики ее применения неконституционной).

 

Как видно, отмеченный выше консерватизм Федерального конституционного суда в отношении закона не беспределен. Интересны в связи с этим два недавних решения, где Суд рассматривал вопрос о конституционности антитеррористического законодательства, направленного на перехват сообщений частных лиц без их ведома. В 2013 году Суд оценивал конституционность закона, на основании которого создавалась соответствующая национальная база данных. Закон был признан частично неконституционным. Несмотря на то что в целом концепция подобной базы данных у Федерального конституционного суда возражений не вызвала, ряд положений закона был признан не соответствующим требованию правовой определенности. К примеру, закон не устанавливал исчерпывающего перечня должностных лиц, имеющих доступ к базе, по сути, оставляя решение вопроса на усмотрение Министерства внутренних дел. Законом, кроме того, крайне неопределенно устанавливался круг лиц, чьи переговоры подлежали контролю: ими, по сути, необязательно могли быть те, кто поддерживал террористические организации сознательно. Не согласился Суд и с необходимостью включать в базу информацию о лицах, "оправдывавших насилие", - по его мнению, это чрезмерно неопределенный критерий. Наконец, не отвечает требованиям ясности и хранение достаточно подробной информации обо всех, с кем связывалось лицо, причастное к терроризму <46>.

 

--------------------------------

 

<46> См.: BVerfG. 1 BvR 1215/07. Urteil vom 24. April 2013.

 

В 2016 году Федеральный конституционный суд вновь исследовал конституционность закона, наделившего полицию полномочиями по негласному сбору данных, и хотя и пришел к выводу только о частичной его неконституционности, посчитал ряд положений закона не соответствующими требованиям правовой определенности и чрезмерно ограничивающими право на тайну личной жизни в связи с отсутствием необходимых пределов закрепляемых в нем полномочий. В частности, непропорционально неопределенным Суд посчитал положение закона, устанавливающее возможность сбора данных в целях предотвращения совершения преступлений. Недостаточно определенно были закреплены в законе и условия передачи данных иным органам, в том числе основания передачи данных за рубеж <47>.

 

--------------------------------

 

<47> См.: BVerfG. 1 BvR 966/09, 1 BvR 1140/09. Urteil vom 20. April 2016.

 

Иногда Федеральный конституционный суд достаточно творчески использует критерий правовой определенности. К примеру, признавая неконституционным закон, которым был имплементирован европейский ордер на арест, Суд исходил в том числе и из того, что запрет экстрадиции граждан ФРГ направлен на защиту правовой определенности. Экстрадиция гражданина ФРГ означает, что к нему будет применяться иная правовая система, которая ему неизвестна и положения которой он может просто не понимать и уж тем более не может руководствоваться ими. Суд в связи с этим упоминает право оставаться в собственной правовой системе <48>.

 

--------------------------------

 

<48> См.: BVerfG. 2 BvR 2236/04. Urteil des Zweiten Senats vom 18. Juli. § 67 - 69.

 

Положение Федерального конституционного суда ФРГ несколько противоречиво. С одной стороны, его называют органом, определяющим правовую политику государства <49>. С другой стороны, в Германии, как и в любой другой стране континентального права, ведущая роль в этом отношении все-таки принадлежит законодателю. Поэтому неоднозначна и практика этого суда. Федеральный конституционный суд, хотя и продвинулся в вопросе требования определенности закона дальше используемых Европейским судом критериев "доступности" и "предсказуемости", прямо констатируя исключительную роль законодателя в установлении уголовно-правового запрета, раньше в основном не соответствующим Основному Закону признавал не закон, а его судебное толкование, что с этой идеей не согласуется. Конечно, даже такой подход лучше, чем полное снятие ответственности за определенность нормы с кого бы то ни было: Суд по крайней мере получает возможность снизить нанесенный неопределенной нормой ущерб, направив практику по пути минимально ограничивающего права человека толкования, однако он не стимулирует законодателя к более тщательной работе при установлении запрета.

 

--------------------------------

 

<49> См.: Kommers D.P. Op. cit. P. 3.

 

Впрочем, впоследствии в связи со все более активным вторжением законодательства в область конституционных прав и свобод Федеральный конституционный суд стал более критически относиться и к закону.

 

3. Определенность уголовного закона в практике Конституционного Суда России

 

В практике отечественного Конституционного Суда вопрос правовой определенности поднимался неоднократно, и далеко не только в связи с уголовным правом. К примеру, в Постановлении от 28 марта 2000 года N 5-П <50> Суд анализировал определенность нормы налогового права, устанавливавшей льготу при уплате налога на добавленную стоимость. Рассуждая о весьма частном случае, Суд тем не менее сделал ряд важных общих выводов.

 

--------------------------------

 

<50> Постановление Конституционного Суда РФ от 28 марта 2000 года N 5-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2000. N 14. Ст. 1533.

 

Так, исходя из природы Российской Федерации как правового государства, декларируемой в статье 1 Конституции <51>, а также обязанности (лежащей в том числе на самих государственных органах) соблюдать закон, равенство всех перед законом и судом, Конституционный Суд заключил, что законы должны содержать четкие и понятные нормы. Данный вывод воспроизводит позицию, изложенную Судом в более раннем постановлении (где Конституционный Суд впервые затронул проблему правовой определенности) <52> при рассмотрении вопроса о конституционности норм жилищного законодательства. В этом решении Суд отметил, что "возможность произвольного применения закона является нарушением провозглашенного Конституцией Российской Федерации равенства всех перед законом и судом" <53>.

 

--------------------------------

 

<51> Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 года; в ред. от 21 июля 2014 года) // Собрание законодательства Российской Федерации. 2014. N 31. Ст. 4398.

 

<52> См., например: Елинский А.В. Проблемы уголовного права в конституционном измерении. М.: Юрлитинформ, 2012. С. 68.

 

<53> Пункт 3 Постановления Конституционного Суда РФ от 25 апреля 1995 года N 3-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. N 18. Ст. 1708.

 

Четкость и понятность, или, иначе говоря, формальная определенность норм, предполагают их достаточную точность, что, в свою очередь, должно обеспечить их правильное понимание и применение. Расплывчатость, неконкретность нормы, напротив, мешает ее правильному пониманию и применению.

 

Конечно, на тот момент Конституционный Суд еще не сформулировал "тест определенности". Тем не менее Суд в качестве примерного ориентира упомянул, что "некоторая неточность юридико-технического характера, допущенная законодателем при формулировании рассматриваемого положения, хотя и затрудняет уяснение его действительного смысла, однако не дает оснований для вывода о том, что оно является неопределенным, расплывчатым, не содержащим четких стандартов" <54>. Чуть ранее Конституционный Суд (характерно, что опять-таки в связи с рассмотрением конституционности нормы налогового законодательства) отметил, что неопределенность нормы влечет неограниченное судебное усмотрение и произвол, что означает нарушение принципов всеобщего равенства и верховенства закона <55>.

 

--------------------------------

 

<54> Пункт 7 Постановления Конституционного Суда РФ от 28 марта 2000 года N 5-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2000. N 14. Ст. 1533.

 

<55> См.: пункт 4 Постановления Конституционного Суда РФ от 15 июля 1999 года N 11-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 1999. N 30. Ст. 3988.

 

В связи с исполнением обязанности по уплате налогов вопросы возникали и к правовой определенности норм уголовного закона. Так, в Постановлении от 27 мая 2003 года <56> Конституционный Суд оценивал определенность статьи 199 российского Уголовного кодекса (далее - УК РФ) <57> в связи с содержавшимся в ней на тот момент и исключенным затем законодателем указанием на "уклонение от уплаты налогов иным способом". Суд в данном случае упомянул необходимость системного толкования нормы исходя из ее места в системе нормативных предписаний. Применялся данный довод и позднее <58>, в том числе для обоснования определенности норм с бланкетными диспозициями <59>.

 

--------------------------------

 

<56> Постановление Конституционного Суда РФ от 27 мая 2003 года N 9-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2003. N 24. Ст. 2431.

 

<57> Уголовный кодекс Российской Федерации от 13 июня 1996 года N 63-ФЗ (в ред. от 28 ноября 2015 года) // Собрание законодательства Российской Федерации. 1996. N 25. Ст. 2954.

 

<58> См., например: Определения Конституционного Суда РФ: от 24 марта 2005 года N 189-О // Вестник Конституционного Суда Российской Федерации. 2005. N 5; от 20 декабря 2005 года N 478-О; от 5 марта 2009 года N 470-О-О.

 

<59> См., например: Определение Конституционного Суда РФ от 28 июня 2012 года N 1253-О

 

Впрочем, разумеется, нормами об ответственности за налоговые преступления решения Конституционного Суда не ограничивались. Так, проблема определенности поднималась (правда, в особом мнении) при рассмотрении вопроса о конституционности статьи 265 УК РФ, предусматривавшей до 2003 года ответственность за оставление места дорожно-транспортного происшествия. И если в том деле <60> норма была признана соответствующей Конституции, то Особое мнение судьи А.Л. Кононова содержит среди прочего два интереснейших вывода, на основании которых статью 265 УК РФ признать соответствующей Конституции, по его мнению, было нельзя.

 

--------------------------------

 

<60> См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 25 апреля 2001 года N 6-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2001. N 23. Ст. 2408.

 

Во-первых, в силу тяжести последствий ошибочного и произвольного применения уголовно-правовых норм к ним предъявляются "особенно жесткие требования определенности и конкретности содержания, предельной ясности и полноты описания признаков преступления, наличия четких критериев для определения запрещенного деяния, которые должны быть доступны пониманию, отчетливо сознаваться субъектом преступления и исключать любое иное, тем более расширительное, толкование правоприменительной практикой" <61>. Довод об особых требованиях к определенности именно уголовного закона в дальнейшем появится и в текстах постановлений Конституционного Суда <62>.

 

--------------------------------

 

<61> Пункт 2 Особого мнения Судьи Конституционного Суда Российской Федерации А.Л. Кононова // Постановление Конституционного Суда РФ от 25 апреля 2001 года N 6-П.

 

<62> См., например: Постановления Конституционного Суда РФ: от 27 мая 2008 года N 8-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2008. N 24. Ст. 2892; от 17 июня 2014 года N 18-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2014. N 26 (ч. II). Ст. 3633.

 

Во-вторых, обосновывая неопределенность статьи 265 УК РФ, А.Л. Кононов обращает внимание на недостатки ее юридической конструкции, противоречивость в понимании и высокую степень возможности произвольного правоприменения. Таким образом, внимание обращается и на то, что правовая неопределенность - это не только недостатки самой нормы как таковой, но и недостатки практики ее применения (которые, как правило, но не обязательно всегда связаны с недостатками текста нормы).

 

Тезис об определенности как конституционном требовании не только к самой норме, но и к ее применению в дальнейшем был повторен. Так, в Особом мнении судьи Конституционного Суда России Г.А. Гаджиева к Постановлению от 22 мая 2005 года <63> обращено внимание не только на то, что правовая определенность вытекает из конституционного принципа верховенства права, но и на то, что следовать этому принципу должны и суды, применяющие уголовно-процессуальные нормы. Таким образом, из необходимости правовой определенности вытекают требования не только к законодателю, но и к правоприменителю - позиция, очень похожая на содержащуюся в практике Европейского суда <64>.

 

--------------------------------

 

<63> Постановление Конституционного Суда РФ от 22 марта 2005 года N 4-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2005. N 14. Ст. 1271.

 

<64> См.: ECtHR. Kafkaris v. Cyprus. Application no. 21906/04. Judgment of 12 February 2008. § 141.

 

Ряд интересных выводов содержится и в Постановлении Конституционного Суда от 27 мая 2008 года в связи с жалобой М.А. Асламазян <65>. В данном случае вопрос возник в связи с порядком расчета крупного размера перевозимых денежных средств применительно к действовавшей тогда статье 188 УК РФ, предусматривавшей ответственность за контрабанду. Практика на тот момент пошла по пути вменения обвиняемой всей перевезенной суммы, включая ту величину, которую закон разрешал провозить без декларирования. Конституционный Суд подобный подход судов общей юрисдикции не поддержал.

 

--------------------------------

 

<65> Постановление Конституционного Суда РФ от 27 мая 2008 года N 8-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2008. N 24. Ст. 2892.

 

Суд вновь обратил внимание на то, что отсутствие должной формальной определенности (в данном случае связанное с дефектностью нормы) влечет возможность толкования и применения уголовно-правового запрета с несоразмерным ограничением права собственности.

 

Суд предложил новый критерий правовой определенности: преступление, а равно меры уголовной ответственности за его совершение должны быть четко определены в законе, причем таким образом, чтобы из текста соответствующей нормы - в случае необходимости с помощью толкования, данного ей судами, - каждый мог предвидеть уголовно-правовые последствия своих действий (бездействия). "Новым", впрочем, этот критерий являлся скорее для самого Конституционного Суда, поскольку в целом он воспроизводит критерии, которые использует Федеральный конституционный суд Германии при оценке соответствия законов статье 103.2 Основного Закона ФРГ, а Европейский суд <66> - при оценке соответствия той или иной нормы статье 7 Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Конституционный Суд, кроме того, четко формулирует идею об особенной значимости определенности в уголовном праве в силу его природы как крайнего, исключительного средства (ultima ratio).

 

--------------------------------

 

<66> См.: ECtHR. Cantoni v. France. Application no. 17862/91. Judgment of 15 November 1996.

 

Наконец, также ясно формулируется встречавшийся и ранее довод о том, что принцип формальной определенности регулирует как законотворческую, так и правоприменительную деятельность.

 

Конституционный Суд, таким образом, пользовался критерием правовой (или формальной) определенности при решении вопроса о конституционности нормы уголовного закона. Отдельные тезисы, встречавшиеся в основном в особых мнениях, постепенно переходили и в основные тексты решений, пока не были более или менее обобщены в Постановлении по делу М.А. Асламазян, и, казалось бы, были готовы выйти на качественно новый уровень, поскольку, помимо опоры на конституционные принципы всеобщего равенства и верховенства закона, избранная Конституционным Судом формулировка позволяла прямо обращаться в том числе к опыту Европейского суда.

 

Однако уже в 2009 году в Особом мнении к одному из определений <67> Суду был сделан упрек в отказе от исследования вопроса определенности нормы статьи 158 УК РФ, которая (а точнее, используемое в ней понятие безвозмездности) толкуется явно расширительно по сравнению с очевидным, заложенным законодателем смыслом.

 

--------------------------------

 

<67> См.: Особое мнение Судьи Конституционного Суда Российской Федерации А.Л. Кононова к Определению Конституционного Суда РФ от 2 июля 2009 года N 1037-О-О.

 

В 2011 - 2012 годах критерий определенности закона встречался в основном в определениях Конституционного Суда об отказе в принятии жалобы.

 

В 2013 году о критерии правовой определенности Суд вспомнил при анализе крайне интересного вопроса об общеправовых последствиях судимости вообще и об ограничении пассивного избирательного права в частности <68>, однако существенного развития данный критерий, к сожалению, не получил, хотя и использовался в целях обоснования недопустимости отказа от придания обратной силы менее строгому закону в части неуголовно-правовых последствий судимости (ограничения пассивного избирательного права). Суд, к сожалению, даже не упомянул о ранее выработанном критерии предвидимости.

 

--------------------------------

 

<68> См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 10 октября 2013 года N 20-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2013. N 43. Ст. 5622.

 

В 2014 году Конституционный Суд обратил внимание на рассогласованность регулирования, касающегося оборота оружия, и, соответственно, неопределенность в правилах его продажи, в связи с чем статья 222 УК РФ при этих условиях была признана неконституционной как не позволяющая учитывать специфику оборота оружия, представляющего культурную ценность <69>. Однако предложенные Судом критерии определенности, хотя и были упомянуты, существенного развития не получили.

 

--------------------------------

 

<69> См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 17 июня 2014 года N 18-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2014. N 26 (ч. II). Ст. 3633.

 

В 2015 году Суд воспользовался критерием правовой определенности, признав неконституционным содержавшийся в статье 226.1 УК РФ запрет на перемещение сильнодействующих веществ через таможенную границу Таможенного союза с учетом того, что норма исходя из ее текста может быть распространена на ввоз таких веществ в составе лекарственных препаратов, а законодателем не сформулировано необходимое исключение (не установлен законный порядок провоза лекарственных препаратов, содержащих сильнодействующие вещества) <70>.

 

--------------------------------

 

<70> См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 16 июля 2015 года N 22-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2015. N 30. Ст. 4659.

 

Однако проблема не только в том, что Конституционный Суд крайне умерен в развитии критериев правовой определенности. Настораживает растущая разница между числом постановлений и определений по вопросу конституционности уголовного закона. Так, в 2006 - 2008 годах Судом было принято 2 постановления, в которых оценивалась конституционность норм уголовного закона, и 94 определения, где было отказано в приеме жалобы. В 2013 - 2015 годах Судом принято 6 постановлений, но число определений составило уже 637 <71>. Таким образом, в обществе растет запрос на проверку конституционности Уголовного кодекса России, однако Конституционный Суд не считает необходимым настолько же активизировать свое вмешательство, все чаще ограничиваясь исследованием вопроса о конституционности нормы УК РФ в рамках определения.

 

--------------------------------

 

<71>

 

Формально определение лишь отражает недопустимость жалобы и не должно содержать окончательного вывода о конституционности или неконституционности нормы. При этом в некоторых случаях в рамках определений производится краткое обоснование определенности норм, для которых несомненную ценность имело бы более подробное истолкование Конституционным Судом в рамках постановления.

 

К примеру, в 2014 году Суд отказался <72> от анализа вопроса правовой определенности формулировок статьи 213 УК РФ ("Хулиганство"), несмотря на то что ранее использовавшиеся критерии наверняка могли бы и в этот раз найти свое применение с учетом острейших научных дискуссий вокруг данной нормы и ее явной неопределенности: исследователи отмечают и отсутствие стабильной судебной практики <73>, и откровенно неудачное закрепление в законе состава хулиганства по мотивам политической, идеологической, расовой и иной ненависти или вражды <74>.

 

--------------------------------

 

<72> См.: Определение Конституционного Суда РФ от 25 сентября 2014 года N 1873-О.

 

<73> См.: Колоколов Н.А. Хулиганство: генезис, эволюция и современное состояние состава преступления. Статья 1. История развития правового регулирования уголовной ответственности за хулиганство в России // Мировой судья. 2014. N 2. С. 2 - 8, 8.

 

<74> См., например: Кибальник А., Соломенко Н. "Экстремистское" хулиганство - нонсенс уголовного закона // Законность. 2008. N 4. С. 21 - 23; Кунашев А. Хулиганство как преступление с двумя основными мотивами // Законность. 2010. N 2. С. 44 - 47.

 

Судом в одном из определений <75> была признана недопустимой жалоба, в которой указывалось на неконституционность части 6 статьи 264 УК РФ в связи с содержащимся в ней критерием совершения деяния лицом в состоянии опьянения. Суд констатировал, что правила, по которым устанавливается наличие этого критерия, приведены в подзаконных актах. Однако более глубокий вопрос о пределах бланкетной формы и возможности отсылки в уголовном законе к акту органа исполнительной власти Суд исследовать не стал. Конечно, принципиальную возможность и даже необходимость подобных отсылок отрицать было бы странно - в подобных сферах, требующих существенных технических познаний, если вспомнить логику Федерального конституционного суда ФРГ, определенное делегирование полномочий неизбежно. Однако насколько такое "делегирование" допустимо в уголовном законе?

 

--------------------------------

 

<75> См.: Определение Конституционного Суда РФ от 16 июля 2015 года N 1599-О.

 

В еще одном Определении <76> Суд отказал в принятии жалобы о неконституционности части 1 статьи 170.1 УК РФ в части предоставления ложных данных и документов в Единый государственный реестр юридических лиц и т.п. в целях, "направленных на приобретение права на чужое имущество". Несмотря на то что в своем Определении Суд сделал вывод по существу жалобы, констатировав достаточную определенность нормы, развернуто эта позиция не была обоснована.

 

--------------------------------

 

<76> См.: Определение Конституционного Суда РФ от 24 марта 2015 года N 730-О.

 

Анализируя определенность нормы с учетом смысла, придаваемого ей судебной практикой (в частности, отраженного в разъяснениях российского Верховного Суда), Конституционный Суд вместе с тем одновременно может абстрагироваться от того, как эта норма применяется. К примеру, анализируя соответствие статьи 167 УК РФ критерию правовой определенности с учетом используемой в этой норме категории "значительный ущерб", Суд обратил внимание на разъяснение Верховного Суда о необходимости при толковании этой нормы ориентироваться в том числе на стоимость восстановления имущества <77>. Однако с учетом того, что в деле, с которым была связана жалоба, оценка стоимости восстановления поврежденного имущества сторонами отличалась более чем стократно, наверняка норма заслуживала более пристального внимания Конституционного Суда: опора на столь вариативный критерий в качестве криминообразующего признака является как минимум требующим обоснования компромиссом по поводу требования об определенности нормы.

 

--------------------------------

 

<77> См.: Определение Конституционного Суда РФ от 5 марта 2013 года N 323-О.

 

Даже в постановлении Суд может ограничиться указанием на необходимость оценки нормы исходя из ее места в системе правового регулирования и кратким комментарием ее содержания <78>.

 

--------------------------------

 

<78> См.: Определение Конституционного Суда РФ от 24 марта 2015 года N 730-О; Определение Конституционного Суда РФ от 17 февраля 2015 года N 395-О; Постановление Конституционного Суда РФ от 16 июля 2015 года N 22-П // Собрание законодательства Российской Федерации. 2015. N 30. Ст. 4659.

 

Вне всякого сомнения, Конституционный Суд не сможет нормально функционировать без предварительного контроля поступающих жалоб. Однако, как видно из приведенных выше примеров, иногда он считает возможным разрешить достаточно сложный вопрос в рамках определения. При этом, поскольку формально определение является выводом только о допустимости или недопустимости конкретной жалобы, такой подход означает, что вместо жесткого, но необходимого решения о возложении ответственности за определенность нормы на законодателя (или хотя бы на суды, как это в некоторых случаях делал Федеральный конституционный суд) проблема просто откладывается на неопределенное время.

 

В своих ранних решениях Конституционный Суд не во всем следовал подходам ЕСПЧ - в частности, довольно длительное время аргумент о необходимости определенности не только закона, но и практики его применения встречался лишь в особых мнениях судей, но не в основном тексте решений Конституционного Суда. Не акцентировалось внимание и на возможности адресата закона понять суть запрета.

 

Однако Конституционный Суд формулировал и свои идеи, например об особой важности определенности для уголовного закона. К сожалению, после решения по делу Асламазян Суд, позаимствовав в итоге выработанные Европейским судом критерии, не стал существенно развивать ни их, ни выработанные до этого собственные подходы.

 

4. Выводы

 

Отечественный судебный конституционный контроль, конечно, имеет намного более короткую историю по сравнению с немецким. Федеральный конституционный суд Германии уже в 60 - 70-х годах XX века искал баланс определенности закона и свободного развития общества. К 90-м годам в решениях уже появляется вполне оформленный критерий "предсказуемости" нормы, обращается внимание на то, что закон должен быть понятен адресату "непосредственно" из текста нормы, за исключением "пограничных" ситуаций. Федеральный конституционный суд уделяет существенное внимание и анализу практики применения закона, нередко признавая неконституционной не норму закона как таковую, а практику ее применения.

 

Практика отечественного Конституционного Суда строилась по-другому. Конечно, это связано и с различными пределами допустимости жалоб: если Федеральный конституционный суд Германии, исходя из статьи 93 Основного Закона ФРГ, может рассматривать конституционные жалобы каждого, кто утверждает, что его права нарушены публичной властью (и проверять соответствующие решения органов власти), то Конституционный Суд России в силу Федерального конституционного закона "О Конституционном Суде Российской Федерации" <79> уполномочен лишь проверять по жалобам граждан конституционность примененного в деле закона. Соответственно, уже сам закон ограничивает возможности Конституционного Суда для анализа конституционности судебной практики.

 

--------------------------------

 

<79> Федеральный конституционный закон от 21 июля 1994 года N 1-ФКЗ (в ред. от 14 декабря 2015 года) "О Конституционном Суде Российской Федерации" // Собрание законодательства Российской Федерации. 1994. N 13. Ст. 1447.

 

Кроме того, констатируя необходимость формальной определенности, Конституционный Суд не выяснял и не уделял большого внимания объяснению того, в чем же эта определенность должна заключаться.

 

Постановление по делу Асламазян в этом отношении могло бы стать переломным, поскольку был предложен достаточно четкий критерий определенности (пусть и позаимствованный из практики ЕСПЧ). К сожалению, существенного развития критерий предсказуемости в дальнейшем не получил, а анализ определенности уголовно-правовых норм стал встречаться в определениях Конституционного Суда даже применительно к оценке конституционности норм, для которых крайне полезным был бы более подробный анализ в рамках данного Постановления.

 

В то же время несомненной заслугой Конституционного Суда является проведение позиции об особенно жестких требованиях к определенности уголовного закона. Однако опять-таки логическим ее завершением было бы прямое указание на то, что даже имеющиеся в этом законе неопределенные термины должны толковаться с позиции минимально возможного ограничения прав личности - тезис, известный Федеральному конституционному суду Германии, но никак не акцентированный в практике Конституционного Суда России.

 

Казалось бы, сейчас самое время для отечественного Конституционного Суда вернуться к подробному анализу определенности уголовного закона. Первым шагом могло бы стать принятие дел к рассмотрению в случаях, когда норма действительно требует анализа с точки зрения ее определенности (в частности, та же статья 213 УК РФ). Подробно рассматривая вопрос об определенности нормы и раскрывая содержание используемых им самим критериев (в частности, возможности предвидеть уголовно-правовые последствия своего поведения), Суд не только напомнит законодателю о лежащей на нем обязанности добросовестно подходить к криминализации, но и сможет разъяснить, как следует подходить к конструированию запрета с учетом конституционных ценностей.

 

Если же обращение к законодателю по той или иной причине не является целесообразным или необходимым, а вопрос об определенности нормы возникает и не разрешается до конца практикой, внимания заслуживает подход Федерального конституционного суда. Да, Конституционный Суд в силу ограниченной законом компетенции не может непосредственно рассматривать конституционность конкретного решения, однако это не отменяет фактически имеющейся у него, благодаря накопленному опыту толкования Конституции, возможности разъяснить в рамках своего постановления смысл нормы с учетом необходимости минимального ограничения прав человека. Подобное разъяснение не только снизит неопределенность конкретной нормы, но, будучи подробно аргументированным, позволит судам яснее представлять себе правильный подход к толкованию закона и тем самым снизит вероятность судебных ошибок (разумеется, при условии добросовестности самих судей).

 

Впрочем, чрезмерная опора на судебную практику при формулировании некоего определенного предписания - это также порочный подход, свидетельствующий о системных недостатках законодательной работы. В сфере уголовного права, в отличие, к примеру, от права гражданского, при толковании недопустимо игнорирование судами воли законодателя или "корректировка" этой воли, а также адаптация запрета под обстоятельства, не заложенные при его установлении. Недостаточную или дефектную норму должен исправлять сам законодатель: в конце концов, именно он осуществляет криминализацию и потому отвечает за определенность установленного им запрета.

 

References

 

Blokhin P.D. (2014) Zashchita osnovnykh prav sredstvami konstitutsionnogo pravosudiya v Germanii [Protection of fundamental rights by means of constitutional justice in Germany] // Sravnitel'noe konstitutsionnoe obozrenie. No. 3. Pp. 81 - 104 (In Russian).

 

Bohlander M. (2009) Principles of German Criminal Law. Oxford: Hart Publishing.

 

Brohmer J., Hill C., Spitzkatz M. (eds.) (2012) 60 Years German Basic Law: The German Constitution and its Court: Landmark Decisions of the Federal Constitutional Court of Germany in the Area of Fundamental Rights, 2nd ed. Ampang: The Malaysian Current Law Journal Sdn Bhd.

 

Dubber M.D., Hornle T. (2014) Criminal Law: A Comparative Approach. Oxford: Oxford University Press.

 

Elinsky A.V. (2012) Problemy ugolovnogo prava v konstitutsionnom izmerenii [Criminal law problems in constitutional dimension]. Moscow: Yurlitinform (In Russian).

 

Golovko L.V. (2012) Neobkhodimost' prinyatiya organizatsionnykh mer po preodoleniyu negativnykh tendentsiy razvitiya ugolovnogo i ugolovno-processual'nogo zakonodatel'stva [Necessity of organizational measures for overcoming the negative trends of development of criminal law and criminal procedure] // Zakon. No. 9. Pp. 70 - 82 (In Russian).

 

Golovnenkov P.V. (2015) Ugolovnoe ulozhenie (Ugolovnyy kodeks) Federativnoy Respubliki Germaniya: nauchno-prakticheskiy kommentariy i perevod teksta zakona [Criminal Code of the German Federal Republic: doctrinal and practical commentary and translation], 2nd ed. Moscow: Prospekt (In Russian).

 

Hallevy G.A. (2010) Modern Treatise on the Principle of Legality in Criminal Law. Berlin; Heidelberg: Springer.

 

Hanly K. (2006) An Introduction to Irish Criminal Law. Dublin: Gill & Macmillan Ltd.

 

Kibalnik A., Solomenko N. (2008) "Ekstremistskoe" huliganstvo - nonsens ugolovnogo zakona ["Extremist" hooliganism - nonsense of the criminal law] // Zakonnost'. No. 4. Pp. 21 - 23 (In Russian).

 

Kolokolov N.A. (2014) Huliganstvo: genezis, evolyutsiya i sovremennoe sostoyanie sostava prestupleniya. Stat'ya 1. Istoriya razvitiya pravovogo regulirovaniya ugolovnoy otvetstvennosti za huliganstvo v Rossii [Hooliganism: genesis, evolution and current state of crime definition. Article 1. Development of legal regulation of criminal responsibility for hooliganism in Russia] // Mirovoy sudya. No. 2. Pp. 2 - 8 (In Russian).

 

Kommers D.R. (1997) The Constitutional Jurisprudence of the Federal Republic of Germany. Dunham; London: Duke University Press.

 

Kunashev A. (2010) Huliganstvo kak prestuplenie s dvumya osnovnymi motivami [Hooliganism as crime with two main motives] // Zakonnost'. No. 2. Pp. 44 - 47 (In Russian).

 

Lautenbach G. (2013) The Concept of the Rule of Law and the European Court of Human Rights. Oxford: Oxford University Press.

 

Lopashenko N.A. (2009) Ugolovnaya politika [Criminal policy], Moscow: Wolters Kluwer (In Russian).

 

Maklakov V.V. (ed.) (2000) Konstitutsii zarubezhnykh gosudarstv [Constitutions of foreign countries], 2nd ed. Moscow: BEK (In Russian).

 

Murphy C. (2010) The Principle of Legality in Criminal Law under the ECtHR // European Human Rights Law Review. Vol. 2. No. 2. Pp. 192 - 207.

 

Pokrovsky I.A. (2013) Osnovnye problemy grazhdanskogo prava [Big issues in the civil law]. Moscow: Statut (In Russian).

 

Pryakhina T.M. (2014) Pravovaya neopredelyonnost' zakona [Legal uncertainty of the law] // Vestnik Moskovskogo gorodskogo pedagogicheskogo universiteta. Seriya "Yuridicheskie nauki". No. 2. Pp. 38 - 44 (In Russian).

 

Shapiro S.J. (2011) Legality, Cambridge, MA: Harvard University Press.

 

Schumann H. (2005) Criminal Law and the Penal Code. In: Reimann M., Zekoll J. (eds.) Introduction to German Law, The Hague: Kluwer Law International. Pp. 387 - 418.

 

Vlasenko N.A. (2015) Problemy pravovoy opredelyonnosti [The question of legal uncertainty]. Moscow: Infra-M (In Russian).

 

Zemtsova A.V. (2013) Problemy primeneniya stat'i 159.4 ("Moshennichestvo v sfere predprinimatel'skoy deyatel'nosti") Ugolovnogo kodeksa Rossiyskoy Federatsii v oblasti protivodeistviya moshennicheskim deistviyam v byudzhetnoy sfere [Problems of application of the article 159.4 (Business fraud) of the Criminal code of the Russian Federation in the counteraction to fraud in the budget sphere] // Rossiyskiy sledovatel'. No. 16. Pp. 28 - 32.

 

Zhalinsky A.E. (2009) Ugolovnoe parvo v ozhidanii peremen: teoretiko-instrumental'nyy analiz [Criminal law - new expectations: theoretical and instrumental analysis]. Moscow: Prospekt (In Russian).

 

КОНСТИТУЦИОННЫЙ СУД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РАЗЪЯСНИЛ НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ВОЗМЕЩЕНИЯ ВОЕННОСЛУЖАЩИМИ МАТЕРИАЛЬНОГО УЩЕРБА В ПОЛНОМ РАЗМЕРЕ

 

 

 

В статье проводится анализ Постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 8 ноября 2016 г. N 22-П "По делу о проверке конституционности абзаца третьего статьи 5 и пункта 5 статьи 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" в связи с жалобой гражданина Д.В. Батарагина".

 

Ключевые слова: материальная ответственность; возмещение ущерба; судопроизводство.

 

The Constitutional Court of the Russian Federation clarified some questions of compensation of material damage in the military full size

 

Конституционный Суд Российской Федерации разъяснил некоторые вопросы возмещения военнослужащими материального ущерба в полном размере

 

The article analyzes the Russian Constitutional Court decision of 8 november 2016 N 22-П.

 

Key words: material liability; damages; proceedings.

 

Одним из распространенных оснований привлечения военнослужащего к материальной ответственности в полном размере является случай, когда ущерб причинен его действиями (бездействием), содержащими признаки состава преступления, предусмотренного уголовным законодательством Российской Федерации. Данное основание закреплено в абз. 3 ст. 5 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" от 12 июля 1999 г. N 161-ФЗ. Многолетняя практика применения данного нормативного правового акта выявила некоторые проблемы, связанные с процессуальной реализацией указанной нормы.

 

В частности, имеются проблемные вопросы, связанные:

 

- с правильным определением признаков состава преступления;

 

- процессуальным статусом лиц, своими действиями (бездействием) причинивших материальный ущерб, в отношении которых в процессе досудебного расследования прекращено ранее возбужденное уголовное дело и в последующем применены нормы о привлечении к материальной ответственности в полном размере.

 

Указанные неопределенности Закона стали предметом рассмотрения Конституционного Суда Российской Федерации.

 

Поводом к рассмотрению послужила жалоба гражданина Д.В. Батарагина, бывшего командира войсковой части 52361, который совместно с бывшим техником отдела эксплуатации специальных систем той же войсковой части старшим лейтенантом К.А. Ходулиным подозревался в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 293 "Халатность" УК РФ. Уголовное дело по указанному факту было прекращено постановлением следователя с согласия указанных военнослужащих на основании п. 3 ч. 1 ст. 24 УПК РФ - в связи с истечением сроков давности уголовного преследования. Было установлено, что в результате небрежного отношения Д.В. Батарагина и К.А. Ходулина к службе государству в лице Министерства обороны Российской Федерации причинен материальный ущерб в размере 2,4 млн руб.

 

В порядке гражданского судопроизводства иск Министерства обороны Российской Федерации о возмещении в полном размере ущерба, причиненного преступлением, к данным лицам решениями Краснознаменского гарнизонного военного суда от 31 марта 2015 г. и судебной коллегии по гражданским делам 3-го окружного военного суда от 29 июня 2015 г. был удовлетворен частично: с Д.В. Батарагина взысканы денежные средства в размере 1 млн руб., с К.А. Ходулина - 300 тыс. руб.

 

В своей жалобе в Конституционный Суд Российской Федерации заявитель указывает, что нормы абз. 3 ст. 5 и п. 5 ст. 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" позволяют суду в рамках гражданского судопроизводства делать вывод о виновности военнослужащего в совершении преступления и причинении им ущерба в результате преступных действий при отсутствии приговора суда, которым установлены как сам факт совершения преступления данным лицом, так и его вина. Тем самым, по мнению заявителя, нарушаются его конституционные права, предусмотренные ч. 2 ст. 19, ч. 1 ст. 23, ст. 49, ч. 2 ст. 54, ч. 2 и 3 ст. 55 Конституции Российской Федерации.

 

Рассмотрев и изучив материалы дела, Конституционный Суд Российской Федерации пришел к следующим обобщенным выводам.

 

Первый вывод. Суды первой и второй инстанций, принимая решение о привлечении указанных выше лиц к материальной ответственности в полном размере, неправильно исходили из того, что:

 

- вина этих лиц в совершении преступления установлена и доказана органом предварительного расследования;

 

- давая согласие на прекращение уголовного дела в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, т.е. по нереабилитирующему основанию, они полностью признали свою вину как в совершении преступления, так и в причинении материального ущерба.

 

В обоснование данного вывода Конституционный Суд Российской Федерации справедливо указал, что:

 

- в соответствии с ч. 1 ст. 49 и другими взаимосвязанными статьями Конституции Российской Федерации, регулирующими основополагающие права и свободы граждан, каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда. Как видно из материалов дела, каких-либо судебных решений в рамках уголовного судопроизводства не было, уголовное преследование завершилось на досудебной стадии - прекращено с согласия вышеуказанных лиц на основании п. 3 ч. 1 ст. 24 УПК РФ - в связи с истечением сроков давности уголовного преследования. Кроме того, по мнению Конституционного Суда Российской Федерации, решение о прекращении уголовного дела в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, принятое органом предварительного расследования, не равнозначно приговору суда ни с точки зрения юридической силы, ни с точки зрения полноты и достоверности фактических обстоятельств;

 

- соблюдение фундаментальных процессуальных гарантий прав личности, включая презумпцию невиновности, должно обеспечиваться и при разрешении вопроса о прекращении уголовного дела по нереабилитирующим основаниям. В качестве одного из таких оснований закон (ст. 78 УК РФ и п. 3 ч. 1 ст. 24 УПК РФ) признает истечение сроков давности уголовного преследования. По мнению суда, данное обстоятельство обусловлено как нецелесообразностью применения мер уголовной ответственности ввиду значительного уменьшения общественной опасности преступления по прошествии значительного времени с момента его совершения, так и реализацией в уголовном судопроизводстве принципа гуманизма (указывалось ранее в Определениях Конституционного Суда Российской Федерации от 19 июня 2012 г. N 1220-О, от 5 июня 2014 г. N 1309-О и др.).

 

Второй вывод. Для привлечения военнослужащего к полной материальной ответственности по основанию, предусмотренному абз. 3 ст. 5 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих", наличие в совершенном им деянии признаков состава преступления, предусмотренного уголовным законодательством Российской Федерации, должно быть установлено и доказано в надлежащих уголовно-процессуальных процедурах.

 

Поскольку указанная норма - абз. 3 ст. 5 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" находится во взаимосвязи с нормами уголовного законодательства, Конституционным Судом Российской Федерации предлагается обратить внимание на принятое им ранее Постановление от 14 июля 2011 г. N 16-П, выводами которого обосновывается в рамках уголовного судопроизводства принцип "судебной монополии" на принятие окончательного решения по уголовному делу, делается акцент на необходимости неукоснительного следования принципу презумпции невиновности лица и при разрешении вопроса о прекращении уголовного дела по нереабилитирующим основаниям.

 

Третий вывод. Один вид судопроизводства не должен смешиваться с другим и подменять его собой.

 

В решениях Краснознаменского гарнизонного военного суда от 31 марта 2015 г. и судебной коллегии по гражданским делам 3-го окружного военного суда от 29 июня 2015 г. о привлечении указанных лиц к полной материальной ответственности и частичном удовлетворении иска Министерства обороны Российской Федерации Конституционным Судом Российской Федерации были выявлены ошибочные положения, обосновывающие виновность указанных лиц в совершении уголовного преступления.

 

Как справедливо указывается в вышеназванном Постановлении, при рассмотрении гражданского дела о взыскании материального ущерба с лица, в отношении которого уголовное дело было прекращено на стадии досудебного производства в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, суд (по гражданским делам) не вправе давать оценку его действиям (бездействию) как содержащим или не содержащим признаки состава преступления, предусмотренного уголовным законодательством Российской Федерации, и, ссылаясь на нашедшие отражение в решении о прекращении уголовного дела фактические обстоятельства, установленные органом предварительного расследования, и на его выводы относительно содеянного этим лицом, высказывать суждение о его виновности в совершении преступления.

 

Принимая во внимание указанные выше позиции, Конституционный Суд Российской Федерации обоснованно признал абз. 3 ст. 5 и п. 5 ст. 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" не соответствующими Конституции Российской Федерации в той мере, в какой эти положения допускают возможность привлечения военнослужащего, уголовное дело в отношении которого прекращено на стадии досудебного производства в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, к полной материальной ответственности за ущерб, причиненный имуществу, находящемуся в федеральной собственности и закрепленному за воинскими частями, вследствие установления в его действиях (бездействии) признаков состава преступления, предусмотренного уголовным законодательством Российской Федерации (и тем самым - фактического признания его виновным в совершении преступления), иным, отличным от вынесенного в процедуре уголовного судопроизводства приговора суда, правоприменительным решением, включая постановление суда, принятое в рамках гражданского судопроизводства на основании содержащихся в акте органа предварительного расследования о прекращении уголовного дела сведений о фактических обстоятельствах деяния и его выводов относительно совершения этого деяния данным лицом.

 

О НЕКОТОРЫХ КОММЕНТАРИЯХ К ПОСТАНОВЛЕНИЮ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ "ПО ДЕЛУ О ПРОВЕРКЕ КОНСТИТУЦИОННОСТИ АБЗАЦА ТРЕТЬЕГО СТАТЬИ 5 И ПУНКТА 5 СТАТЬИ 8 ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗАКОНА "О МАТЕРИАЛЬНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ" В СВЯЗИ С ЖАЛОБОЙ ГРАЖДАНИНА Д.В. БАТАРАГИНА" ОТ 8 НОЯБРЯ 2016 ГОДА N 22-П

 

 

 

В публикации авторы комментируют Постановление Конституционного Суда РФ от 8 ноября 2016 г. N 22-П о привлечении военнослужащих к материальной ответственности по приговору суда. В остальных случаях наступление материальной ответственности возможно по иску соответствующего должностного лица, который подлежит рассмотрению судом общей юрисдикции в порядке гражданского судопроизводства.

 

Ключевые слова: вооруженные силы, военнослужащий, материальная ответственность, судебная деятельность.

 

The decision of the constitutional Court of the Russian Federation dated November 8, 2016 No. 22-P "On business about check of constitutionality of the third paragraph of article 5 and paragraph 5 of article 8 of the Federal law "About a liability of military servicemen" in connection with the complaint of the citizen D.V. Bataragina": a brief review

 

О некоторых комментариях к Постановлению Конституционного Суда Российской Федерации "По делу о проверке конституционности абзаца третьего статьи 5 и пункта 5 статьи 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" в связи с жалобой гражданина Д.В. Батарагина" от 8 ноября 2016 года N 22-П

 

In the publication the authors comment on the Decision of the constitutional Court of the Russian Federation dated November 8, 2016 No. 22-P, about bringing of military personnel to financial responsibility by the verdict of the court. In other cases, the onset of the material responsibility may at the suit of the official concerned, which is subject to review by the court of General jurisdiction in civil proceedings.

 

Key words: armed forces, soldier, financial responsibility, judicial activities.

 

Обзоры и комментарии судебных решений представляют собой важную составную часть правовой культуры российского общества. В контексте процесса, направленного на познание смысла судебного акта, такого рода аналитические документы являются значимым компонентом правозащитной и праворазъяснительной деятельности, поскольку повышают общий уровень правосознания и укрепляют законность <1>.

 

--------------------------------

 

<1> Представляется интересным мнение относительно ценности обзоров (комментариев), содержащееся в докладе, подготовленном под председательством директора Окриджской национальной лаборатории США А. Вейнберга 10 января 1963 г.: "Наука может в конечном счете справиться с информационным взрывом, если только достаточное число ее наиболее одаренных представителей будет приводить к компактному виду, подготавливать обзоры и интерпретировать литературу как для своего личного использования, так и для ученых более узких специальностей". Цит. по: Школа научной информации.

 

Наряду с официальными обзорами и комментариями судебных решений, ряд авторов могут публиковать свои суждения относительно смысла разрешения судом тех или иных правовых ситуаций в неофициальном порядке.

 

Независимо от того, каким образом осуществляется интерпретационная практика, она объективно помогает субъектам правоприменения уяснить действительное содержание конкретных норм права, подлежащих применению в сходных правовых ситуациях.

 

Особое социально-правовое значение при этом приобретает работа по выявлению ясности смысла и содержания правовых позиций такого самостоятельного правового явления, как постановление Конституционного Суда Российской Федерации <2>.

 

--------------------------------

 

<2> См. более подробно: Петрова Д.В. Правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации по вопросам его деятельности: Дис. ... к. ю. н. Пенза, 2008. 197 с.

 

Во-первых, именно в решениях Конституционного Суда Российской Федерации содержится результат его деятельности, который выражает отношение Суда к значимой в масштабе всей страны юридической проблеме и разрешает ее <3>.

 

--------------------------------

 

<3> Хахинова А.Н. Правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации в правовой системе Российской Федерации: Дис. ... к. ю. н. М., 2010. 193 с.

 

Во-вторых, правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации обязательны для исполнения всеми правоприменителями Российской Федерации и распространяются не только на конкретный случай, который был поводом для рассмотрения правовой ситуации, но и на все однородные правоотношения.

 

В то же время результат изучения, например, обзоров (комментариев) Постановления Конституционного Суда Российской Федерации "По делу о проверке конституционности абзаца третьего статьи 5 и пункта 5 статьи 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" в связи с жалобой гражданина Д.В. Батарагина от 8 ноября 2016 г. N 22-П свидетельствует о том, что аналитико-синтетические переработки этого судебного акта, содержащие систематизированные, обобщенные и критически оцененные сведения, имеют большой потенциал для совершенствования.

 

Так, комментарии на информационном портале Право.ru авторы образно озаглавили безоговорочным тезисом: "Нет приговора - нет и материальной ответственности" <4>. Заглавие обзора этого документа, опубликованного на информационно-правовом портале "Гарант.ру", не столь категорично: "Правила о полной матответственности военнослужащих за причиненный ущерб требуется доработать!" <5>. На официальном же веб-сайте компании "КонсультантПлюс" в рубрике "Новое в Российском законодательстве" за 10 ноября 2016 г. содержится дайджест решения Конституционного Суда Российской Федерации - без оригинального названия и попыток собственного разъяснения текста <6>. Иных обзоров (комментариев) указанного Постановления обнаружить в Интернете не удалось.

 

--------------------------------

 

<4>

 

<5>

 

<6>

 

В последнем случае технология обзора вышеуказанного Постановления выглядит хотя и малоинформативной (нет концептуального заглавия - темы обзора), но и менее уязвимой (текст - выборочное дословное цитирование первоисточника).

 

Что касается информационно-правового портала "Гарант.ру": вероятно, никто не будет оспаривать утверждение о том, что общественные отношения, регулирующие материальную ответственность военнослужащих, нуждаются в уточнении, более четкой определенности и согласованности. Однако вынесенное в заглавие обзора тривиальное суждение о необходимости доработки правил о материальной ответственности военнослужащих не требует доказательств и справедливо в той же мере, в какой нуждаются в совершенствовании правовые нормы любой отрасли права.

 

В действительности же Конституционный Суд Российской Федерации признал взаимосвязанные положения абз. 3 ст. 5 и п. 5 ст. 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" соответствующими Конституции Российской Федерации, с учетом того что эти нормы в системе действующего правового регулирования предполагают привлечение военнослужащего к полной материальной ответственности не сами по себе, а лишь при условии установления в надлежащей процедуре юридически значимых обстоятельств, необходимых и достаточных для привлечения военнослужащего к соответствующему виду материальной ответственности.

 

Соответственно, от федерального законодателя не требуется учета правовых позиций, изложенных в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации "По делу о проверке конституционности абзаца третьего статьи 5 и пункта 5 статьи 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" в связи с жалобой гражданина Д.В. Батарагина" от 8 ноября 2016 г. N 22-П, и внесения в действующее правовое регулирование изменений, вытекающих из указанного Постановления.

 

Таким образом, заглавие обзора, подготовленного информационно-правовым порталом "Гарант.ру", не совсем адекватно содержанию вышеназванного Постановления. Несколько дезориентирует и заглавие обзора информационного портала Право.ru. <7>.

 

--------------------------------

 

<7> По этому поводу В.Г. Короленко в одном из своих писем подчеркивал: "Заглавие должно до известной степени предупреждать о содержании" (Гуревич С.М. Газета вчера, сегодня, завтра М., 2004. С. 132).

 

Действительно, Конституционный Суд Российской Федерации указал, что "...привлечение военнослужащего, действиями (бездействием) которого был причинен ущерб имуществу, находящемуся в федеральной собственности и закрепленному за воинскими частями, к полной материальной ответственности по основанию, предусмотренному абзацем третьим статьи 5 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих", предполагает наличие вступившего в законную силу приговора суда, которым в совершенном военнослужащим деянии установлены признаки состава преступления, предусмотренного уголовным законодательством Российской Федерации".

 

Подразумевается, что преступление, совершенное военнослужащим (различные виды хищения (кража, присвоение или растрата и пр.), уничтожение или повреждение военного имущества умышленно или по неосторожности, утрата военного имущества, злоупотребление должностными полномочиями, служебный подлог, халатность, нарушение правил безопасности на взрывоопасных объектах, нарушение правил пожарной безопасности, правил обращения с оружием и предметами, представляющими повышенную опасность для окружающих, и т.д.), должно повлечь за собой реальный ущерб воинской части.

 

Однако это вовсе не означает, что "нет приговора - нет и материальной ответственности". В отсутствие приговора наступление материальной ответственности возможно по иску соответствующего должностного лица, подлежащему рассмотрению судом общей юрисдикции в порядке гражданского судопроизводства.

 

Основной же правовой посыл вышеназванного Постановления состоит в том, что единственным правоприменительным решением, констатирующим наличие в действиях (бездействии) какого-либо лица признаков состава преступления, т.е. фактически признающим лицо виновным в совершении преступления, может быть лишь приговор суда, вынесенный в процедуре уголовного судопроизводства.

 

Иные судебные решения, содержащие такие выводы, но принятые за рамками уголовного судопроизводства, в том числе и на основании выводов органов предварительного следствия о наличии состава преступления, не могут быть положены в основу решения о привлечении военнослужащего по основанию, предусмотренному абз. 3 ст. 5 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих", к полной материальной ответственности во внесудебном порядке путем издания приказа командиром (начальником) воинской части (вышестоящим в порядке подчиненности командиром (начальником) воинской части).

 

Взаимосвязанные же положения абз. 3 ст. 5 и п. 5 ст. 8 названного Федерального закона признаны не соответствующими Конституции Российской Федерации, ее ст. 19 (ч. 1 и 2), ст. 46 (ч. 1 и 2), ст. 47 (ч. 1), ст. 49 (ч. 1), ст. 55 (ч. 3) и ст. 118 (ч. 2), в той мере, в какой эти положения - по смыслу, придаваемому им правоприменительной практикой, - допускали такую возможность.

 

Таким образом, Конституционный Суд Российской Федерации продолжает последовательно развивать концептуальные основы презумпции невиновности, сформулированные как в международном (ст. 11 Всеобщей декларации прав человека, ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах, п. 2 ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод), так и в российском законодательстве (ст. 21 и 49 Конституции Российской Федерации, ст. 14 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации), прежде всего - в части правомерности признания виновности лица в совершении преступления при отказе от его уголовно-правового преследования <8>.

 

--------------------------------

 

<8> Ранее Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 14 июля 2011 г. N 16-П и Определении от 6 марта 2013 года N 354-О сформулировал правовую позицию, согласно которой при отказе в возбуждении уголовного дела или прекращении уголовного дела в связи со смертью подозреваемого (обвиняемого) прекращается и дальнейшее доказывание его виновности, однако подозрение (обвинение) в совершении преступления с него при этом не снимается; напротив, по существу, констатируется совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, конкретным лицом, от уголовного преследования которого государство отказывается по причине его смерти; тем самым такое лицо без вынесения и вступления в законную силу обвинительного приговора суда фактически признается виновным в совершении преступления, что не согласуется с обязанностью государства обеспечить судебную защиту его чести, достоинства и доброго имени, гарантированную ст. 21 (ч. 1), ст. 23 (ч. 1), ст. ст. 45, 46 (ч. 1 и 2) и ст. 49 Конституции Российской Федерации.

 

УГОЛОВНОЕ И УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО НЕОБХОДИМО СОВЕРШЕНСТВОВАТЬ (НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ К ПОСТАНОВЛЕНИЮ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ "ПО ДЕЛУ О ПРОВЕРКЕ КОНСТИТУЦИОННОСТИ АБЗАЦА ТРЕТЬЕГО СТАТЬИ 5 И ПУНКТА 5 СТАТЬИ 8 ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗАКОНА "О МАТЕРИАЛЬНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ" В СВЯЗИ С ЖАЛОБОЙ ГРАЖДАНИНА Д.В. БАТАРАГИНА" ОТ 8 НОЯБРЯ 2016 Г. N 22-П)

 

 

 

В статье комментируется Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 8 ноября 2016 г. N 22-П, автором дается правовая и научная оценка принятого судом решения, выявляются проблемы действующего законодательства, предлагаются пути их решения.

 

Ключевые слова: уголовная ответственность, материальная ответственность, военнослужащие, уголовное право, военное право.

 

Commentary on the decision of the Constitutional Court on November 8, 2016 N 22-P "On the case on the constitutionality of paragraph 3 of Article 5 and paragraph 5 of Article 8 of the Federal Law "On the material liability of servicemen" in connection with the citizen complaint D.V. Bataragina"

 

Уголовное и уголовно-процессуальное законодательство необходимо совершенствовать (Научно-практический комментарий к Постановлению Конституционного Суда Российской Федерации "По делу о проверке конституционности абзаца третьего статьи 5 и пункта 5 статьи 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" в связи с жалобой гражданина Д.В. Батарагина" от 8 ноября 2016 г. N 22-П)

 

The article commented Decision of the Constitutional Court on November 8, 2016 N 22-P, the author provides a legal and scientific assessment of the decision by the court, identified the problems of the current legislation, the ways of their solution.

 

Key words: criminal liability, material liability, servicemen, criminal law, military law.

 

Бывший командир войсковой части 52361 полковник Д.В. Батарагин обратился в Конституционный Суд Российской Федерации с жалобой о проверке конституционности положений Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих", позволяющих привлекать к материальной ответственности военнослужащих за ущерб, причиненный ими при исполнении обязанностей военной службы имуществу, находящемуся в федеральной собственности и закрепленному за воинскими частями, когда ущерб причинен действиями (бездействием) военнослужащего, содержащими признаки состава преступления (абз. 3 ст. 5 Федерального закона "О материальной ответственности..."), а также положений закона о том, что возмещение ущерба производится независимо от привлечения военнослужащего к дисциплинарной, административной или уголовной ответственности за действия (бездействие), которыми причинен ущерб (п. 5 ст. 8 Федерального закона "О материальной ответственности...").

 

Постановлением следователя уголовное дело в отношении заявителя и бывшего техника отдела эксплуатации специальных систем той же войсковой части старшего лейтенанта К.А. Ходулина, подозревавшихся в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 293 УК РФ (халатность), было прекращено с их согласия на основании п. 3 ч. 1 ст. 24 УПК РФ - в связи с истечением сроков давности уголовного преследования. В ходе предварительного следствия было установлено, что в результате небрежного отношения Д.В. Батарагина и К.А. Ходулина к службе государству в лице Минобороны России был причинен материальный ущерб в размере 2,4 млн рублей. Решением Краснознаменского гарнизонного военного суда от 31 марта 2015 г., оставленным без изменения Апелляционным определением судебной коллегии по гражданским делам 3-го окружного военного суда от 29 июня 2015 г., иск Минобороны России к Д.В. Батарагину и К.А. Ходулину о возмещении ущерба, причиненного преступлением, удовлетворен частично: с Д.В. Батарагина взысканы денежные средства в размере 1 млн руб., а с К.А. Ходулина - 300 тыс. руб. Принимая такое решение, суды исходили из того, что вина этих лиц в совершении преступления установлена и доказана органом предварительного расследования и что, давая согласие на прекращение уголовного дела в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, т.е. по нереабилитирующему основанию, они полностью признали свою вину как в совершении преступления, так и в причинении материального ущерба, а потому должны нести материальную ответственность в полном размере причиненного ущерба.

 

Нарушение оспариваемыми положениями Закона своих прав, гарантированных Конституцией России, Д.В. Батарагин усматривал в том, что они позволяют суду в рамках гражданского судопроизводства делать вывод о виновности военнослужащего в совершении преступления и причинении им ущерба в результате преступных действий при отсутствии приговора суда, которым установлен как сам факт совершения преступления данным лицом, так и его вина.

 

Конституционный Суд Российской Федерации удовлетворил жалобу Д.В. Батарагина и признал взаимосвязанные положения абз. 3 ст. 5 и п. 5 ст. 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" не соответствующими Конституции Российской Федерации, в той мере, в какой эти положения - по смыслу, придаваемому им правоприменительной практикой, - допускают возможность привлечения военнослужащего, уголовное дело в отношении которого прекращено на стадии досудебного производства в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, к материальной ответственности вследствие установления в его действиях (бездействии) признаков состава преступления (и тем самым - фактического признания его виновным в совершении преступления), иным, отличным от вынесенного в процедуре уголовного судопроизводства приговора суда, правоприменительным решением, включая постановление суда, принятое в рамках гражданского судопроизводства на основании содержащихся в акте органа предварительного расследования о прекращении уголовного дела сведений о фактических обстоятельствах деяния и его выводов относительно совершения этого деяния данным лицом <1>.

 

--------------------------------

 

<1> Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 08.11.2016 N 22-П "По делу о проверке конституционности абзаца третьего статьи 5 и пункта 5 статьи 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" в связи с жалобой гражданина Д.В. Батарагина".

 

Мотивируя свое решение, Конституционный Суд Российской Федерации отметил, что истолкование оспариваемых законоположений в качестве допускающих возможность привлечения военнослужащего к материальной ответственности за ущерб, причиненный его действиями (бездействием) как содержащими признаки состава преступления, - притом что уголовное дело в отношении данного военнослужащего прекращено на стадии досудебного производства в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, а наличие в действиях (бездействии) этого лица признаков состава преступления установлено судом в рамках гражданского судопроизводства на основании данных предварительного расследования - не согласуется с конституционным требованием обеспечения прав, вытекающих из презумпции невиновности, и приводит к нарушению гарантий, предусмотренных Конституцией России. Кроме того, привлечение военнослужащего к материальной ответственности в связи с установлением в его действиях (бездействии) признаков состава преступления судом в рамках гражданского судопроизводства, а равно иными органами и должностными лицами не может быть оправдано ни особым характером военной службы и обусловленной им спецификой правового статуса военнослужащих, ни повышенными требованиями к обеспечению сохранности военного имущества и создает предпосылки для нарушения в отношении данной категории граждан конституционного принципа равенства.

 

Само по себе решение о прекращении уголовного дела не подменяет приговор суда и, следовательно, не является актом, которым устанавливается виновность обвиняемого в том смысле, как это предусмотрено ст. 49 Конституции России. Соответственно, принимая решение о прекращении уголовного дела на досудебных стадиях уголовного процесса, компетентные государственные органы должны исходить из того, что лица, в отношении которых прекращено уголовное преследование, виновными в совершении преступления либо (что равнозначно) в деянии, содержащем все признаки состава преступления, не признаны, а значит, и не могут быть названы таковыми. Предоставление лицам, в отношении которых принимается решение о прекращении уголовного преследования по нереабилитирующим основаниям, права настаивать на продолжении расследования и рассмотрении дела в судебном заседании направлено, как указывает Конституционный Суд Российской Федерации, на обеспечение судебной защиты их прав и законных интересов в рамках уголовного судопроизводства.

 

Решение о прекращении уголовного дела в связи с истечением сроков давности уголовного преследования, принятое органом предварительного расследования, не равнозначно приговору суда ни с точки зрения юридической силы, ни с точки зрения полноты и достоверности фактических обстоятельств. В силу этого в соответствующем акте органа предварительного расследования не могут быть разрешены те вопросы, которые подлежат разрешению исключительно судом при вынесении приговора, в том числе о возможности признания деяния, инкриминируемого лицу, подвергавшемуся уголовному преследованию, преступлением, а также о виновности этого лица в совершении данного преступления. Данные предварительного расследования не имеют преюдициального значения для гражданского судопроизводства. Привлечение военнослужащего, действиями (бездействием) которого был причинен ущерб имуществу, находящемуся в федеральной собственности и закрепленному за воинскими частями, к материальной ответственности по основанию, предусмотренному абз. 3 ст. 5 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих", предполагает наличие вступившего в законную силу приговора суда, которым в совершенном военнослужащим деянии установлены признаки состава преступления, указывается в решении Конституционного Суда Российской Федерации.

 

Вместе с тем Конституционный Суд Российской Федерации отметил, что сами по себе положения абз. 3 ст. 5 и п. 5 ст. 8 Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих" соответствуют Конституции России в той мере, в какой эти положения по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования предполагают привлечение военнослужащего к материальной ответственности за ущерб, причиненный им имуществу, находящемуся в федеральной собственности и закрепленному за воинскими частями, в случае совершения преступления, что установлено вступившим в законную силу приговором суда, и не препятствуют при отсутствии такого приговора принятию в пределах срока, определенного п. 4 ст. 3 данного Федерального закона, решения о взыскании с военнослужащего причиненного им ущерба в ограниченном либо в полном размере при условии установления в надлежащей процедуре юридически значимых обстоятельств, необходимых и достаточных для привлечения этого лица к соответствующему виду материальной ответственности.

 

Комментируя данное решение Конституционного Суда Российской Федерации, следует полностью с ним согласиться. В данном случае, на наш взгляд, проблема заключалась не в недостатках самого закона (правовой нормы), а в неправильном его применении органами государственной власти исходя из ложного понимания смысла положений Федерального закона "О материальной ответственности военнослужащих". Однако следует отметить, что проблема, затронутая в рассматриваемом решении, имеет более фундаментальный характер.

 

Современное российское уголовное законодательство предусматривает ряд институтов освобождения от уголовной ответственности (освобождение от уголовной ответственности в связи с деятельным раскаянием; в связи с примирением с потерпевшим; в связи с истечением сроков давности; освобождение от уголовной ответственности по делам о преступлениях в сфере экономической деятельности; освобождение от уголовной ответственности с назначением судебного штрафа), которые содержатся в гл. 11 УК РФ, а также освобождение от уголовной ответственности в связи с изданием акта об амнистии (ст. 84 УК РФ). Социальная обусловленность институтов освобождения от уголовной ответственности заключается в том, что государство решает не реализовывать свое право применения к лицу, совершившему преступление, мер, связанных с негативным воздействием на правовой статус виновного, оказывает лицу, совершившему преступление, доверие и рассчитывает на его законопослушное поведение в будущем. Названные уголовно-правовые институты свидетельствуют об оказании снисхождения со стороны государства при наличии возможности достижения целей уголовного законодательства без осуждения виновного или исполнения наказания <2>. Ряд оснований освобождения от уголовной ответственности, установленных уголовным законодательством Российской Федерации, никак не зависят от поведения лица, в них не проявляется отношение лица к совершенному деянию (например, освобождение от наказания в связи с истечением сроков давности), его стремление загладить общественно опасные последствия совершенного преступления. Эти меры могут применяться безотносительно к характеру поведения субъекта, лишь при наличии определенных юридических фактов (событий) <3>.

 

--------------------------------

 

<2> См. подробнее: Бриллиантов А.В. Освобождение от уголовной ответственности: с учетом обобщения судебной практики: Научно-практич. пособие. М., 2014. 112 с.

 

<3> См.: Звечаровский И.Э. Ответственность в уголовном праве. СПб., 2009. С. 47 - 67.

 

При этом ряд оснований освобождения от уголовной ответственности может применяться не только судом, но и органами предварительного следствия и дознания. Так, следователь или дознаватель могут прекратить уголовное дело в связи с истечением сроков давности уголовного преследования (ст. 24 УПК РФ); в связи с примирением сторон (ст. 25 УПК РФ); вследствие акта об амнистии (ст. 27 УПК РФ); в связи с деятельным раскаянием (ст. 28 УПК РФ); по делам о преступлениях в сфере экономической деятельности (ст. 28.1 УПК РФ).

 

Таким образом, уголовное законодательство Российской Федерации предоставляет право органам предварительного следствия и дознания решать вопрос об уголовной ответственности лица без рассмотрения дела в суде и вынесения судебного решения. Как правильно отметил Конституционный Суд Российской Федерации, все указанные акты органов предварительного следствия и дознания (постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, о прекращении уголовного дела) не могут быть признаны тождественными приговору суда и не могут устанавливать событие преступления и виновность лица в его совершении, а, следовательно, не могут влечь неблагоприятных правовых последствий для лиц, подозреваемых и обвиняемых в совершении таких деяний.

 

Тем не менее с 2006 г. и по настоящее время действует совместный Приказ "О едином учете преступлений" <4>, в котором дается определение реабилитирующих и нереабилитирующих оснований прекращения уголовного преследования. Так, к нереабилитирующим основаниям относятся:

 

1) прекращение уголовного дела или отказ в возбуждении уголовного дела в связи:

 

- с истечением сроков давности уголовного преследования (п. 3 ч. 1 ст. 24 УПК РФ);

 

- со смертью подозреваемого или обвиняемого, за исключением случаев, когда производство по уголовному делу необходимо для реабилитации умершего (п. 4 ч. 1 ст. 24 УПК РФ);

 

2) прекращение уголовного дела в связи с примирением сторон (ст. 25 УПК РФ), за исключением преступлений по уголовным делам частного обвинения;

 

3) прекращение уголовного преследования:

 

- вследствие акта об амнистии (п. 3 ч. 1 ст. 27 УПК РФ);

 

- в связи с деятельным раскаянием (ст. 28 УПК РФ);

 

- в связи с применением к несовершеннолетнему обвиняемому принудительной меры воспитательного воздействия (ч. 1 ст. 427 УПК РФ).

 

--------------------------------

 

<4> О едином учете преступлений: Приказ Генеральной прокуратуры Российской Федерации, МВД России, МЧС России, Минюста России, ФСБ России, Министерства экономического развития и торговли Российской Федерации и Федеральной службы Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков от 29 декабря 2005 г. N 39/1070/1021/253/780/353/399 // Рос. газ. 2006. 25 янв.

 

К реабилитирующим основаниям относятся:

 

1) оправдательный приговор суда в случаях, когда не установлено событие преступления, подсудимый не причастен к совершению преступления, в его деянии отсутствует состав преступления либо в отношении его коллегией присяжных заседателей вынесен оправдательный вердикт (пп. 1 - 4 ч. 2 ст. 302 УПК РФ);

 

2) прекращение уголовного дела или отказ в возбуждении уголовного дела по следующим основаниям: отсутствие события преступления; отсутствие в деянии состава преступления; отсутствие заявления потерпевшего, если уголовное дело может быть возбуждено не иначе как по его заявлению (пп. 1, 2, 5 ч. 1 ст. 24 УПК РФ);

 

3) прекращение уголовного дела или отказ в возбуждении уголовного дела в связи с отсутствием заключения суда о наличии признаков преступления в действиях одного из лиц, указанных в пп. 1, 3 - 5, 9 и 10 ч. 1 ст. 448 УПК РФ, либо отсутствие согласия соответственно Совета Федерации, Государственной Думы Федерального Собрания, Конституционного Суда Российской Федерации, квалификационной коллегии судей на возбуждение уголовного дела или привлечение в качестве обвиняемого одного из лиц, указанных в пп. 1 и 3 - 5 ч. 1 ст. 448 УПК РФ (п. 6 ч. 1 ст. 24 УПК РФ);

 

4) прекращение уголовного дела частного обвинения в связи с примирением потерпевшего с обвиняемым (ч. 2 ст. 20 УПК РФ);

 

5) прекращение уголовного дела в случае, когда до вступления приговора в законную силу преступность и наказуемость этого деяния были устранены новым уголовным законом (ч. 2 ст. 24 УК РФ);

 

6) прекращение уголовного преследования вследствие непричастности подозреваемого или обвиняемого к совершению преступления, наличия в отношении подозреваемого или обвиняемого вступившего в законную силу приговора по тому же обвинению либо определения суда или постановления судьи о прекращении уголовного дела по тому же обвинению, наличия в отношении подозреваемого или обвиняемого неотмененного постановления органа дознания, следователя или прокурора о прекращении уголовного дела по тому же обвинению либо об отказе в возбуждении уголовного дела (пп. 1, 4, 5 ч. 1 ст. 27 УПК РФ);

 

7) прекращение уголовного преследования в отношении лица, не достигшего к моменту совершения деяния предусмотренного уголовным законом возраста, с которого наступает уголовная ответственность, а также в отношении несовершеннолетнего, который хотя и достиг возраста, с которого наступает уголовная ответственность, но вследствие отставания в психическом развитии, не связанного с психическим расстройством, не мог в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) и руководить ими в момент совершения деяния, предусмотренного уголовным законом (ч. 3 ст. 27 УПК РФ);

 

8) прекращение уголовного дела в случае применения п. 1 ч. 1 ст. 439 УПК РФ, когда характер совершенного деяния и психическое расстройство лица не связаны с опасностью для него или других лиц либо возможностью причинения им иного существенного вреда;

 

9) направление уголовного дела в суд на основании п. 2 ч. 1 ст. 439 УПК РФ для применения принудительной меры медицинского характера;

 

10) постановление суда об освобождении психического больного от уголовной ответственности и о применении к нему принудительной меры медицинского характера (ч. 1 ст. 443 УПК РФ);

 

11) постановление суда о прекращении уголовного дела в отношении психического больного с отказом в применении к нему принудительной меры медицинского характера (ч. 2 ст. 443 УПК РФ).

 

Правоприменительные органы, в том числе прокуратура и органы предварительного следствия, исходят из такого понимания реабилитирующих и нереабилитирующих оснований прекращения уголовного преследования. Соответственно если уголовное преследование было прекращено по нереабилитирующим основаниям, то обвиняемый или подозреваемый автоматически признается лицом, совершившим преступление. Статистическому учету подлежат все лица, в отношении которых вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по нереабилитирующим основаниям или о прекращении уголовного дела или уголовного преследования по нереабилитирующим основаниям <5>. Эти лица попадают в базу данных статистического учета ГИАЦ МВД как лица, которые совершили преступление и привлекались к уголовной ответственности. Таким образом, обвиняемые и подозреваемые в совершении преступлений признаются преступниками без решения суда на том основании, что уголовное преследование было прекращено по нереабилитирующим основаниям.

 

--------------------------------

 

<5> См. подробнее: Ермолович Я.Н. Статистика в военно-уголовном праве. 2013.

 

Еще один аспект рассматриваемой проблемы заключается в том, что решения органов предварительного расследования об отказе в возбуждении или прекращении уголовных дел по нереабилитирующим основаниям не предусматривают защиту прав и законных интересов потерпевших от преступлений, хотя российским законодательством декларируется, что основным назначением уголовного судопроизводства является защита прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений (ст. 6 УПК Российской Федерации). Мнение потерпевших не учитывается при издании и применении, например, актов об амнистии, что нарушает их право на возмещение вреда от преступления, восстановление социальной справедливости <6>. При освобождении лица от уголовной ответственности по нереабилитирующим основаниям возникает ряд проблемных вопросов обеспечения гражданского иска по уголовному делу.

 

--------------------------------

 

<6> См. подробнее: Ермолович Я.Н. Особенности применения института амнистии к военнослужащим Российской Федерации // Право в Вооруженных Силах - Военно-правовое обозрение. 2015. N 10. С. 84 - 95.

 

Решения органов предварительного расследования об отказе в возбуждении или прекращении уголовных дел по нереабилитирующим основаниям могут нарушать также права и законные интересы лиц, подозреваемых или обвиняемых в совершении преступлений. Так, в ряде случаев законодательством Российской Федерации устанавливаются правоограничения не только для лиц, имеющих неснятую и непогашенную судимости, но и для лиц, которые ранее привлекались к уголовной ответственности. Например, такие ограничения имеются при поступлении на службу в полицию, органы федеральной службы безопасности и т.п. Привлечение военнослужащего к материальной ответственности на основании решения органов предварительного расследования об отказе в возбуждении или прекращении уголовного дела по нереабилитирующим основаниям в качестве основания, преюдициально устанавливающего факт совершения преступления и виновность лица, является еще одним неблагоприятным правовым последствием применения уголовно-правовых институтов освобождения от уголовной ответственности.

 

Данная проблема не нова для российского права. Еще в 1990 г. Комитет конституционного надзора СССР дал заключение о несоответствии норм уголовного и уголовно-процессуального законодательства, определяющих основания и порядок освобождения от уголовной ответственности с применением мер административного взыскания или общественного воздействия, Конституции СССР и международным актам о правах человека <7>. В заключении, в частности, указывалось, что нормы уголовного и уголовно-процессуального законодательства, позволяющие признавать лицо виновным в совершении преступления и освобождать его от уголовной ответственности с применением мер административного взыскания или общественного воздействия без рассмотрения дела в суде и вынесения приговора, не отвечают принципу презумпции невиновности, т.е. не соответствуют положениям ст. 160 Конституции СССР 1977 г. Это было обусловлено, в частности, тем, что решения о прекращении уголовного дела, констатирующие виновность лица в совершении преступления, могли приниматься и широко принимались на стадии предварительного расследования. В соответствии с действовавшей на тот момент Инструкцией о едином учете преступлений лица, в отношении которых по указанным основаниям прекращены уголовные дела, считались совершившими преступления.

 

--------------------------------

 

<7> О несоответствии норм уголовного и уголовно-процессуального законодательства, определяющих основания и порядок освобождения от уголовной ответственности с применением мер административного взыскания или общественного воздействия, Конституции СССР и международным актам о правах человека: заключение Комитета конституционного надзора СССР от 13 сентября 1990 г. // Ведомости Верховного Совета СССР. 1990. N 39. Ст. 775.

 

Основания освобождения от уголовной ответственности, предусмотренные УК РФ 1996 г., были сформулированы на основе советского уголовного законодательства, которое отражало уровень развития существовавших в тот период общественных отношений. После произошедших в начале 90-х годов прошлого века социально-политических и социально-экономических изменений в нашей стране изменились и общественные отношения, регулируемые нормами уголовного права, вследствие чего уголовно-правовые институты, сформулированные на основе советского уголовного законодательства, перестали соответствовать уровню развития реально существующих общественных отношений, нуждающихся в регулировании нормами уголовного права.

 

До настоящего времени данная проблема так и не нашла своего разрешения в российском законодательстве. Для решения рассматриваемой проблемы, на наш взгляд, необходимы коренная перестройка содержания и структуры Уголовного кодекса Российской Федерации, изменение содержания институтов освобождения от уголовной ответственности, лишение органов предварительного расследования права освобождения от уголовной ответственности, наделение правом освобождения от уголовной ответственности только судов.

 

Библиографический список:

 

1. Бриллиантов А.В. Освобождение от уголовной ответственности: с учетом обобщения судебной практики [Текст]: Научно-практич. пособие / А.В. Бриллиантов. М., 2014. 112 с.

 

2. Звечаровский И.Э. Ответственность в уголовном праве [Текст] / Н.Э. Звечаровский. СПб., 2009. 100 с.

 

3. Ермолович Я.Н. Статистика в военно-уголовном праве. 2013.

 

4. Ермолович Я.Н. Особенности применения института амнистии к военнослужащим Российской Федерации [Текст] / Я.Н. Ермолович // Право в Вооруженных Силах - Военно-правовое обозрение. 2015. N 10. С. 84 - 95.