Теоретические проблемы гражданской правосубъектности должника в банкротстве
Статья посвящена анализу теоретических проблем, связанных с изменением в рамках законодательства о банкротстве классического гражданско-правового понятия лица. Ключевой из них признается частичная потеря должником в ходе применения отдельных процедур банкротства гражданской правосубъектности. В работе исследуется также юридическая природа такого феномена, в итоге автор приходит к выводу, что данный феномен низводит до критического уровня значение принятого в цивилистике понимания лица как участника гражданского оборота. Также в исследовании затрагиваются социальные аспекты подобного искажения правопонимания. Предпринята попытка системного обозрения футурологического потенциала сложившейся правоприменительной практики в рассматриваемой области.
Ключевые слова: банкротство, юридическое лицо, физическое лицо, теория лиц, правосубъектность.
The article is devoted to the analysis of theoretical problems associated with the change in the framework of bankruptcy legislation of the classical civil law concept of a person. The key of them is the partial loss by the debtor in the course of application of certain bankruptcy procedures of civil personality. The work also examines the legal nature of such a phenomenon, as a result of which the author comes to the conclusion that this phenomenon reduces to a critical level the importance of the understanding of a person as a participant in civil law accepted in civil law. The study also touches upon the social aspects of such a distortion of legal thinking. An attempt is made to systematically review the futurological potential of the existing law enforcement practice in the area under consideration.
Key words: bankruptcy, legal entity, individual, theory of persons, legal personality.
Банкротство - один из наиболее динамично развивающихся институтов российского права. Между тем его научное осмысление с точки зрения концептуальных связей с классической цивилистической теорией по-прежнему невелико. Это объясняется высокой практической ориентированностью данной сферы юридической мысли, которая невольно порождает смещения фокуса внимания исследователей на менее фундаментальные, но более неотложные проблемы законодательного регулирования.
Однако нельзя не отметить, что для столь специфичного института, как банкротство, в длительной перспективе радикальное размежевание с классической гражданско-правовой теорией грозит критическим накоплением системных ошибок правового регулирования, разрешение которых будет в таком случае доступно только при помощи полной смены самого подхода к законодательному регулированию указанных правоотношений. Причиной тому служит тесная связь института банкротства с одним из основных направлений цивилистической доктрины - теорией лиц.
Стоит отметить, что проблемы правосубъектности относятся к числу наиболее сложных в гражданско-правовой науке. Преломленные же в русле актуальных запросов практики в сфере банкротства, они обнажают еще более глубокие противоречия внутренней структуры цивилистического понятия лица.
К ключевым из них относится юридическая природа гражданской правосубъектности лица, поскольку кроме известных легальных случаев ее ограничения законодательство о банкротстве привнесло целый ряд правовых мер, направленных на усечение последней ради социально полезных целей в виде применения в отношении лица отдельных формальных процедур, применяемых в делах о банкротстве.
Сам термин "процедура" представляет собой интересный законодательный концепт. Его разъяснение как таковое, в абстрактном значении, без указания на конкретный вид, в банкротном законодательстве отсутствует. Применение же данного понятия в указанной сфере происходит повсеместно (начиная со ст. 1 Федерального закона от 26.10.2002 N 127-ФЗ "О несостоятельности (банкротстве)" <1>), что вызывает потребность обратиться к классике цивилистической мысли и базовым гражданско-правовым нормам. Но и там данный концепт оказывается чуждым, привнесенным элементом приметой правовой конъюнктуры времени. А между тем еще А.Ф.Ю. Тибо писал о необходимости соответствия законодательства критериям исчерпывающей полноты и ясности <2>. Разгадка подобной "неустроенности" и столь малой доктринальной освещенности кроется в некой пограничности и трансферальности указанного термина с точки зрения его правовой природы. Он является продуктом синтеза двух радикально отличных областей юридической мысли: материального права (гражданского) и процессуального (гражданского и арбитражного процессов). От первой он унаследовал направленность на сущностное разрешение вопроса о правовом статусе лица или правовом режиме имущества, а от второй - срочность этого решения (которого нет в праве материальном, где по общему правилу статус или режим носят бессрочный характер, вплоть до изменения оснований их несения в результате возникновения юридических фактов - презумпция бессрочности, когда в процессе, напротив, статусы и режимы априорно срочны, для установления их постоянного характера требуется возникновение специальных юридических фактов, то есть действует презумпция срочности). Таким образом, процедур, как юридическое понятие нетождественна ни процессуальной категории стадии, ни тем более материально-правовому концепту порядка.
--------------------------------
<1> Федеральный закон от 26 октября 2002 г. N 127-ФЗ "О несостоятельности (банкротстве)" (ред. от 31.07.2020).
<2> Тибо А.Ф.Ю. О необходимости общего гражданского права для Германии // Система современного римского права: В 8 т. / Пер. с нем. Г. Жигулина; Под ред. О. Кутателадзе, В. Зубаря. М.: Статут, 2011. Т. 1.
Следует отметить, что подобный смешанный характер терминологического аппарата характерен для всего банкротного законодательства. Однако нужно помнить, что банкротство возбуждается относительно лица, обладающего субъективными гражданскими правами. Его правовая цель заключается в легальной констатации неплатежеспособности должника, принятии мер по обеспечению защиты имущественных интересов кредиторов и (по возможности) восстановлении финансово-экономического состояния должника до оборотопригодного уровня. Между тем какая из этих целей первая, определяющая? К сожалению, доминирующей позицией в практике стал приоритет второй из них. Повышенный стандарт доказывания (еще одно свидетельство массивной интеграции процессуального понимания в материально-правовые концепции) в отношении добросовестности, детальная разработка института аффилированности, широкий спектр полномочий на оспаривание сделок - все это привело к ошибочному пониманию правоприменителем, вплоть до высших судебных инстанций, банкротства исключительно как способа защиты интересов кредиторов. Это нивелирует саму юридическую конструкцию лица, поскольку правосубъектность участника гражданского оборота ограничивается (такую позицию, например, занял Верховный Суд Российской Федерации в Определении Судебной коллегии по административным делам Верховного Суда Российской Федерации от 07.04.2016 N 59-АПГ16-4 <3>), он превращается из активного участника гражданского оборота (то есть обладающего собственным правовым статусом) в некую "совокупность имущества". Следовательно, правовой статус несостоятельности означает частичный переход из субъективного состояния в объективное, обретение правового статуса с элементами правового режима.
--------------------------------
<3> Определение Судебной коллегии по административным делам Верховного Суда Российской Федерации от 7 апреля 2016 г. N 59-АПГ16-4.
Такая гипотеза выглядит парадоксальной с точки зрения классической цивилистической теории, однако она неумолимо также подтверждается судебной практикой. Например, высшими судебными органами Российской Федерации сформирована правовая позиция, согласно которой при отсутствии у должника имущества, за счет которого возможно финансирование процедуры банкротства, но при наличии в материалах дела письменного согласия на это хотя бы одного из кредиторов, прекращение судом процедуры банкротства невозможно. Изначально такой вывод был сформирован в п. 14 Постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 17 декабря 2009 г. N 91 <4>, получив в дальнейшем подтверждение в практике Конституционного Суда Российской Федерации <5>. Интересно, что требований к форме и размеру обеспечиваемого финансирования указанные разъяснения не содержат. Это следует признать оправданным, поскольку предоставление подобного гарантийного письма суду по своей правовой природе является реализацией базового полномочия, предоставляемого лицу в рамках гражданской правосубъектности, - действовать в своих интересах и на свой риск. Кредитор, будучи осведомленным об экономическом состоянии должника, несет риски неблагоприятных последствий своего решения, ожидая удовлетворения своих требований. Ограничение такого правомочия фиксированным размером гарантированного финансирования являлось бы существенным нарушением субъективных гражданских прав кредитора. И такой вывод нашел свое подтверждение в Постановлении Пятнадцатого арбитражного апелляционного суда от 20 августа 2020 г. по делу N А53-27600/2019 (15АП-10853/2020) <6>.
--------------------------------
<4> Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 17 декабря 2009 г. N 91.
<5> Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 24 июня 2014 г. N 1383-О "Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы открытого акционерного общества "Волгоградгоргаз" на нарушение конституционных прав и свобод абзацем восьмым пункта 1 статьи 57 Федерального закона о несостоятельности (банкротстве)".
<6> Постановление Пятнадцатого арбитражного апелляционного суда от 20 августа 2020 г. по делу N А53-27600/2019 (15АП-10853/2020) // ИР "Картотека арбитражных дел".
С точки зрения теоретического осмысления вышеописанный механизм представляет собой интересную логическую схему: фактически правовая судьба должника как субъекта гражданского оборота поставлена в прямую зависимость от факта предоставления либо непредоставления кредитором в материалы дела согласия на финансирование процедуры банкротства, то есть юридической воли кредитора. Следовательно, можно заключить, что с юридическим фактом признания судом должника несостоятельным связано изменение его правосубъектности в форме ограничения. Однако подобное умаление в отечественном законодательстве может быть различной правовой природы. Например, для малолетних и несовершеннолетних юридическая воля "восполняется" ввиду ее недостатка другим лицом. При признании гражданина недееспособным суд прямо констатирует отсутствие таковой у лица по причине ее потери в силу объективных обстоятельств. Но в рассмотренном выше случае суд принудительно прекращает ее существование в правовом поле на основании критериев, изложенных в законе, и заменяет совокупной юридической волей кредиторов, ограниченной легальной процедурой. Не констатация, не восполнение, а именно замена.
Это имеет значение в том аспекте, что формирование юридической воли лица влияет на возникновение юридического состава привлечения контролирующих лиц к субсидиарной ответственности. Ведь на сегодняшний день, как верно отмечает В.В. Долинская, существует значительное пересечение различных сфер применения института субсидиарной ответственности <7>. Особое значение данный механизм приобрел в законодательстве о банкротстве, где он тесно переплетен с корпоративным пониманием субсидиарной ответственности. Замена юридической воли должника на совокупную юридическую волю кредиторов является базовым и необходимым основанием, позволяющим привлечь контролирующее лицо к субсидиарной ответственности в процедуре банкротства. В то же время институт ответственности, солидарной или субсидиарной, неразрывно связан с виной делинквента. Следовательно, принятие судом решения о признании должника банкротом с точки зрения теории означает формальное признание вины должника и контролировавших его лиц в "неэффективной экономической деятельности".
--------------------------------
<7> Долинская В.В. Проблемы понятийного аппарата в законодательстве о несостоятельности (банкротстве): размышления о главе III.2 ФЗ "О несостоятельности (банкротстве)" // Законы России: опыт, анализ, практика. 2018. N 7.
Если объединить все вышесказанное, становится очевидным, что решение о признании должника несостоятельным (банкротом) порождает целую цепь значимых с гражданско-правовой точки зрения последствий: замена юридической воли должника совокупной юридической волей кредиторов, признание вины должника в неэффективной экономической деятельности, на основании чего он фактически лишается полноты правосубъектности, приобретая характер частичной правообъектности.
И не было бы в этом никакой проблемы, если бы данный юридический состав применялся исключительно к организациям. Но реальность такова, что сегмент банкротства граждан в правоприменительной практике России на сегодняшний день носит колоссальные масштабы. А применительно к последним такой юридический состав начинает приобретать черты правового института атимии (поражения в гражданских правах), который хоть и частично реализован в российском уже уголовном законодательстве, но по самой своей природе противен конституционным правам и свободам, гарантированным гражданам Российской Федерации.
Резюмируя вышеизложенное, можно заключить, что существуют три взаимосвязанные и концептуальные проблемы применения законодательства о банкротстве: фактическая замена юридической воли должника совокупной волей кредиторов, как следствие, потеря должником части гражданской правосубъектности, что ведет, в свою очередь, к невозможности восстановления платежеспособности ввиду отсутствия у должника полноценного статуса участника гражданского оборота. Также немаловажен социальный аспект данного феномена, поскольку его реализация на практике порождает тупиковую с экономической точки зрения ситуацию бесконтрольного умножения в структуре рынка доли неплатежеспособных субъектов, что в конечном итоге может повлечь катастрофические последствия.
Литература
1. Долинская В.В. Проблемы понятийного аппарата в законодательстве о несостоятельности (банкротстве): размышления о главе III.2 ФЗ "О несостоятельности (банкротстве)" / В.В. Долинская // Законы России: опыт, анализ, практика. 2018. N 7. С. 9 - 15.
2. Тибо А.Ф.Ю. О необходимости общего гражданского права для Германии / А.Ф.Ю. Тибо // Система современного римского права. В 8 томах. Т. 1 / Перевод с немецкого Г. Жигулина; Под редакцией О. Кутателадзе, В. Зубаря. Москва: Статут, 2011. С. 102 - 127.