Признание иностранных банкротств в России: вопрос о применении международных договоров о правовой помощи
В статье поднимается вопрос о том, какие международные договоры могут рассматриваться в качестве условия признания иностранных судебных актов, открывающих банкротное производство. Сделан вывод о том, что международные договоры о правовой помощи по общегражданским делам не создавались как инструмент, пригодный для обеспечения трансграничного эффекта коллективных производств. Судебные акты, открывающие банкротное производство, не могут рассматриваться как "вынесенные по гражданскому делу" (civil matters) или "по гражданскому и коммерческому делу" (civil or commercial matters) в том смысле, какой вкладывается в эти понятия международными соглашениями о правовой помощи. Автор поднимает проблему публичного интереса в банкротстве, а также коллективного характера дел о банкротстве, выводящих эту категорию дел за рамки инструментария, созданного для признаний и экзекватур по индивидуальным общегражданским спорам. Проанализировано дело Rubin v. Eurofinance SA и его влияние на развитие признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений по делам о банкротстве. Сделан вывод о сепарации банкротного признания от общегражданского. Это проявляется в формировании режимов как специального признания иностранных банкротных производств, так и экзекватур судебных решений по банкротным делам. Трансграничное банкротство развивается как уникальная система sui generis, не сводимая к вопросу общегражданских экзекватур и коллизионных норм.
Ключевые слова: трансграничное банкротство, признание иностранных банкротств, международный договор, международный договор о правовой помощи, коллективное производство, публичные интересы в банкротстве, специальное банкротное признание, ЮНСИТРАЛ, трансграничный эффект банкротства.
The article raises the question of which international treaties can be considered as a condition for the recognition of foreign court decisions commencing the bankruptcy proceeding. It is concluded that international treaties on legal assistance in civil cases were not created as a tool suitable for ensuring the cross-border effect of collective proceedings. Foreign court decisions commencing the bankruptcy proceeding cannot be considered as "issued in a civil case" (civil matters) or "in a civil and commercial case" (civil or commercial matters), in the sense that these concepts are embedded in international agreements on legal assistance. The author raises the problem of public interest in bankruptcy, as well as the collective nature of bankruptcy, which take this category of cases beyond the tools created for recognition and exequaturs on individual civil disputes. The Rubin v. Eurofinance SA case and its impact on the development of recognition and enforcement of insolvency-related judgments and on the recognition of foreign bankruptcy proceedings are analysed. The conclusion is made about the separation of the insolvency-specific recognition from the general civil one. This is manifested in the formation of regimes for both the special recognition of foreign bankruptcy proceedings and the enforcement of insolvency-related judgments. Cross-border bankruptcy is developing as a unique sui generis system and is not reducible to the issue of general civil exequaturs and conflict of laws rules.
Key words: cross-border bankruptcy, recognition of foreign bankruptcies, international agreement, international agreement on legal assistance, collective proceedings, public interests in bankruptcy, insolvency-specific recognition, UNCITRAL, cross-border effect of bankruptcy.
1. Постановка проблемы
Недавно нами поднимался вопрос о трансграничном эффекте иностранного банкротства <1> и раскрывались особенности так называемого специального банкротного признания (insolvency-specific recognition), используемого во многих национальных правопорядках и в международно-правовых моделях регулирования трансграничной несостоятельности (например, в европейской модели <2> и в модели ЮНСИТРАЛ <3>) для признания иностранных банкротств <4>. Оно отличается от процессуального признания, предназначенного для общегражданских судебных решений.
--------------------------------
<1> Далее в статье термины "банкротство" и "несостоятельность" будут использоваться как синонимы, если не указано иное.
<2> Модель основана на Регламенте ЕС о производствах по делам о банкротстве 2015/848 (далее - Регламент ЕС 2015/848). Текст документа доступен на сайте официальной информации о праве ЕС.
<3> Модель основана на Типовом законе ЮНСИТРАЛ о трансграничной несостоятельности 1997 г. (далее - ТЗ ТГН 1997 г.). Текст документа доступен на официальном сайте ЮНСИТРАЛ. ЮНСИТРАЛ - Комиссия ООН по праву международной торговли. Обратим внимание, что Российская Федерация входит в рабочую группу V по вопросам банкротства и принимала участие в разработке ее документов.
<4> Статья не охватывает добанкротные, а также внесудебные реструктуризации и санации, так как они могут подчиняться иным закономерностям и правилам регламентации.
В России институт специального банкротного признания или признания банкротных производств не реализован, его нет в принципе. Между тем это не снимает вопроса о том, каков может быть трансграничный эффект иностранного банкротства в нашей стране, какой инструмент de lege lata и в каком объеме применим для судебного акта об открытии иностранного производства по делу о несостоятельности. Вопрос этот не нов, многие российские эксперты, в том числе и автор статьи, задавались им и ранее. В частности, многократно поднималась проблема отсутствия эффективного режима признания иностранных банкротств <5>, проблема судьбы в России нефинального судебного акта, вводящего за рубежом банкротную процедуру, и обеспечения универсального эффекта банкротства с учетом защиты интересов отечественных кредиторов <6>, проблема применения экзекватурного инструментария стран СНГ и действующих международных договоров о правовой помощи к судебным актам по делам о банкротстве <7>.
--------------------------------
<5> Мастилович Л. Последствия непризнания государством иностранных производств по банкротству на имущество должника, находящееся на их территории // Юрист. 2019. N 6. С. 50 - 55; Мохова Е.В. Трансграничное банкротство: российские правовые реалии и перспективы // Закон. 2014. N 6. С. 62 - 73; Рягузов А.А. Правовое регулирование трансграничной несостоятельности: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. М., 2008. С. 19, 23; Тарасевич А.Н. Процессуальная модель трансграничной несостоятельности в законодательстве России // Вопросы российского и международного права. 2019. Т. 9. N 2-1. С. 167 - 176.
<6> Собина Л.Ю. Признание нефинальных судебных актов, вынесенных иностранным судом в деле о банкротстве // Закон. 2010. N 12. С. 134 - 142; Мохова Е.В. Трансграничные банкротства за рубежом и в России: в поисках баланса между универсализмом и территориальностью // Закон. 2016. N 5. С. 142 - 148.
<7> Мохова Е.В. Глобализация трансграничных банкротств в России: опыт движения на запад и перспективы развития в евразийском направлении // Закон. 2017. N 5. С. 130 - 132.
Вопрос из этой же сферы поднимает и уважаемый коллега А.А. Костин. В своей статье <8> он исследует проблему о подпадании иностранных "решений об открытии процедуры банкротства" под действие международных договоров Российской Федерации о правовой помощи. Ученый делает вывод о том, что иностранные судебные акты о введении банкротной процедуры относятся к окончательным судебным решениям, обладающим признаками неизменности судебного акта, и вынесены по гражданскому делу, что позволяет распространить на них международные договоры о правовой помощи (а именно через категорию "гражданского дела" или "дела, вытекающего из гражданско-правовых отношений", как правило, очерчивается сфера применения договоров о правовой помощи). В свою очередь, отсылка к международному договору содержится в п. 6 ст. 1 Федерального закона от 26 октября 2002 года N 127-ФЗ "О несостоятельности (банкротстве)" <9> (далее - Закон о банкротстве), где установлено, что иностранные судебные решения по делу о банкротстве признаются в соответствии с международными договорами Российской Федерации. Предлагая такую конструкцию, А.А. Костин рассчитывает на зеркальную возможность использовать международные договоры о правовой помощи для целей признания российских решений о проведении процедуры банкротства в иностранных государствах.
--------------------------------
<8> Костин А.А. Признание иностранных решений об открытии процедуры банкротства на основании международных договоров о правовой помощи (анализ российского и иностранного опыта) // Закон. 2022. N 5. С. 75 - 92.
<9> Федеральный закон от 26.10.2002 N 127-ФЗ (ред. от 30.12.2020) "О несостоятельности (банкротстве)".
Но такой подход при его применении к судебным актам об открытии банкротного производства <10> еще до любых перспектив по его зеркальному применению может привести нас к распространению правовых последствий иностранного банкротства (последствий введения процедуры, предусмотренных иностранным правом) на территорию РФ. При первом приближении может показаться, что это "все решает" - банкротство, будучи признанным таким образом, могло бы ограничить в пользу коллективного интереса возможности российских кредиторов обратить взыскание на имущество должника в обход иностранной коллективной процедуры <11>. Но проблема баланса интересов коллективного производства и местных кредиторов в признающем государстве очень сложна, простое процессуальное признание в его применении к иностранному банкротному производству не очень хорошо справляется с ее решением, по причине чего мировая юридическая мысль выработала различные варианты специального банкротного признания <12>. Между тем большинство международных договоров Российской Федерации о правовой помощи сконструированы для решения вопроса о процессуальном признании иностранных финальных судебных решений по общегражданским делам и не содержат режимов специального банкротного признания.
--------------------------------
<10> Термин "судебный акт об открытии банкротного производства" в статье используется как международно признанный и устоявшийся в сфере трансграничных банкротств (апеллирование к признанию именно производства, а не процедуры используется в русскоязычной версии ТЗ ТГН 1997 г.). Иностранное производство вслед за ТЗ ТГН 1997 г. мы понимаем как коллективное судебное или административное производство, которое проводится в иностранном государстве в соответствии с законодательным актом, касающимся несостоятельности, и в рамках которого активы и деловые операции должника подлежат контролю или надзору со стороны иностранного суда в целях реорганизации или ликвидации (ст. 2). Для целей этой статьи исхожу из того, что в его специальном значении, отличающемся от принятого в российском процессуальном праве, "судебный акт об открытии банкротного производства" предполагает введение определенной предусмотренной банкротным правом процедуры.
<11> Так, например, А.А. Костин указывает следующее о последствиях неприменения такого подхода: "Основываясь на том, что признание данной категории иностранных судебных решений напрямую не предусмотрено договорами о правовой помощи, а также учитывая, что по общему правилу доказательства взаимности признания российских решений сторонами в иностранной юрисдикции в большинстве случаев не представляются (отсутствие взаимности), российские суды отказываются распространять правовые последствия иностранного банкротства на территорию РФ. Как следствие, у российских кредиторов возникает возможность обращения взыскания на имущество данного должника вне иностранного конкурсного процесса и получения преимущественного удовлетворения перед остальными кредиторами" (Костин А.А. Признание иностранных решений... С. 88).
<12> О специальном банкротном признании см. подробнее: предыдущая статья автора в журнале "Закон" (2022. N 9. С. 122 - 137).
В рамках данной статьи хотелось бы подробнее остановиться на проблеме подпадания судебных актов, открывающих банкротное производство, под действие международных договоров о правовой помощи <13>. Вопрос о квалификации таких судебных актов как вынесенных по гражданскому делу (civil matters) или по гражданскому и коммерческому делу (civil or commercial matters) в мировой литературе и правоприменительной практике вызывает дискуссии, и есть весомые доводы в отношении обратной позиции - такой судебный акт не охватывается гражданскими делами в том смысле, какой вкладывается в это понятие международными соглашениями о правовой помощи. Судебные акты, вводящие банкротство, имеют особенности правовой природы, соответственно, государства могут учитывать этот факт и использовать для подобных судебных актов другой режим признания, отличающийся от того, что заложен в договоры о правовой помощи. Этот тезис - часть более крупного подхода, своего рода системы координат современного права трансграничной несостоятельности, где регулирование трансграничного эффекта банкротства сепарируется от ординарных правил, применимых в международном частном праве (материальное и процессуальное признание) для придания трансграничных последствий правоотношениям.
--------------------------------
<13> Проблема неизменности, или финальности, таких судебных актов, по-видимому, тоже заслуживает особого внимания и будет раскрыта в рамках отдельной статьи. Критерий финальности плохо адаптивен для дел о банкротстве. Он может утрачивать свое значение для специального банкротного признания, но не для механистического расширения круга объектов общегражданского процессуального признания.
2. Международный договор при признании иностранных судебных решений по делам о банкротстве: подход российского суда
Как правило, для обеспечения трансграничного эффекта банкротства в том или ином виде в России происходит обращение к институтам признания и приведения в исполнение (экзекватуры). Здесь можно выделить гл. 31 АПК РФ, где в ст. 241 и в ст. 245.1 (признание в отсутствие контрэкзекватуры) установлено следующее правило: решения судов иностранных государств признаются и приводятся в исполнение (или признаются как не требующие принудительного исполнения) в Российской Федерации, если это предусмотрено международным договором и федеральным законом. Напомним также, что п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве говорит о признании решений судов иностранных государств по делам о несостоятельности (банкротстве) на территории Российской Федерации в соответствии с международными договорами Российской Федерации, а при отсутствии последних указанные решения признаются на началах взаимности, если иное не предусмотрено федеральным законом.
В российской судебной практике некоторое время (до 2015 года) признание общегражданских и банкротных судебных решений не дифференцировалось <14>. Встречались примеры, когда банкротные судебные решения <15> признавались на основе Соглашения СНГ о порядке разрешения споров, связанных с осуществлением хозяйственной деятельности, 1992 года <16> (далее - Киевское соглашение).
--------------------------------
<14> См. подробнее: Мохова Е.В. Глобализация трансграничных банкротств в России... С. 130 - 132.
<15> См., напр.: Определение Арбитражного суда города Москвы от 15.10.2012 по делу N А40-108389/2012-141-1012 (дело БТА Банка).
<16> Соглашение стран СНГ от 20.03.1992 "О порядке разрешения споров, связанных с осуществлением хозяйственной деятельности".
Но с 2015 года ситуация стала меняться - изменился подход к оценке искомого международного договора, выступающего в силу п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве условием признания судебного решения по делу о несостоятельности. Российские суды стали исходить из того, что таким международным договором должен быть именно специальный, по вопросам несостоятельности, но не договор о правовой помощи.
Этот тезис был артикулирован в деле г-на Кехмана <17>, и далее в последующие годы в цепочке дел (дело компании "Алиталия" N А40-279297/18, дело г-жи Тереховой N А60-29115/2019, дело компании PSJ N А40-101054/2019, дело г-жи Пыхониной N А40-39791/2018 и др.) суды запрашивали именно специальный международный договор по вопросам банкротства. Наконец, Верховный Суд Российской Федерации в известном деле компании "Витмет" N А83-6324/2018 пришел к выводу о том, что требования российского кредитора к должнику, находящемуся в банкротстве за рубежом, "не могут быть рассмотрены в юрисдикции иностранного государства, в том числе в рамках иностранного дела о банкротстве, при отсутствии специальных международных договоров по вопросам взаимного признания и приведения в исполнение судебных решений по делам о несостоятельности (банкротстве), стороной которых являлась бы Российская Федерация" <18>. Этот аргумент среди прочих был положен в основу позиции о наличии у российского суда компетенции на рассмотрение индивидуального требования российского кредитора к иностранному должнику в отечественном суде вне дела о банкротстве.
--------------------------------
<17> Дело Арбитражного суда города Санкт-Петербурга и Ленинградской области N А56-27115/2016 (о признании иностранного судебного решения по делу о банкротстве), дело Арбитражного суда города Санкт-Петербурга и Ленинградской области N А56-71378/2015 (о персональном банкротстве г-на Кехмана в России).
<18> Определение ВС РФ от 08.10.2020 по делу N А83-6324/2018.
Такой запрос на международный договор специального характера был сформулирован после развития обратной тенденции в общегражданских экзекватурах, где на определенном этапе сформировалась практика по расширительному толкованию того, что есть международный договор как условие признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений <19>. Детальное обоснование этого подхода было дано в Постановлении Президиума ВАС РФ от 8 октября 2013 года N 6004/13 по делу N А40-56571/12 <20>, известном как дело "Дамейн", о признании решения суда Великобритании. Специальных соглашений об экзекватуре у России и Великобритании нет, но суд посчитал, что для целей ст. 241 АПК РФ достаточно международного договора общего характера, коим на тот момент выступило Соглашение о партнерстве и сотрудничестве с ЕС 1994 года. Суд посчитал, что условие ст. 241 АПК РФ об обязательном наличии международного договора Российской Федерации для получения экзекватуры на иностранное судебное решение выполнено. Далее, к числу таких международных договоров в судебной практике добавилась Конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 года (далее - Европейская конвенция 1950 года) <21>. В основу подхода положена идея о том, что толкуется не содержание международного договора, но норма российского права о допустимости экзекватуры при наличии международного договора. Иначе говоря, концепция предполагает толкование не международно-правовой нормы самого международного договора о пределах его действия, а национально-правовой - термина "международный договор" как условия экзекватуры в национальном праве.
--------------------------------
<19> Подробнее о концепции см., напр.: Елисеев Н.Г. Перспективы взаимного признания и исполнения судебных решений в отношениях между Россией и Германией // Закон. 2016. N 12. С. 178 - 191; Куделич Е.А. Трансграничное исполнение судебных решений в России: в плену устоявшихся стереотипов или поступательное движение вперед? // Закон. 2015. N 5. С. 143 - 157.
<20> Постановление Президиума ВАС РФ от 08.10.2013 N 6004/13.
<21> Так, Верховный Суд РФ в свое время использовал ссылки на Европейскую конвенцию при оценке условий признания иностранных судебных решений, например, в деле N А24-2543/2018 (Определение ВС РФ от 15.02.2019 по делу N А24-2543/2018) о признании и приведении в исполнение решения суда Республики Корея, а также в деле N А59-954/2016 (Определение ВС РФ от 30.01.2017) о признании и приведении в исполнение решения японского суда. Российская Федерация прекратила участие в Совете Европы, в связи с чем Европейская конвенция утрачивает силу для Российской Федерации.
Концепт не получил однозначной оценки среди экспертов. Например, против него высказывались сторонники строгого толкования международного договора как условия экзекватуры <22>, также его сопровождала дискуссия в отношении влияния ст. 6 Европейской конвенции 1950 года на вопросы признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений <23>. Эти дискуссии в перспективе утрачивают свою актуальность и в связи с прекращением действия Европейской конвенции 1950 года в отношении Российской Федерации, а также в связи с наблюдаемым разворотом российской практики по общегражданским экзекватурам в сторону узкого и строгого толкования международного договора как условия признания иностранных судебных решений (только тот, где государства прямо договариваются о взаимных признаниях и/или экзекватурах) <24>.
--------------------------------
<22> Шебанова Н.А. Признание и приведение в исполнение иностранных судебных решений в практике российских судов // Труды Института государства и права РАН. 2017. N 1. С. 77 - 82.
<23> Так, например, Б.Л. Зимненко отмечал, что Европейская конвенция не обязывает государства "автоматически исполнять и признавать на своей территории иностранные судебные и/или арбитражные решения" (Зимненко Б.Л. К вопросу об исполнении и признании иностранных судебных и арбитражных решений при условии взаимности // Журнал российского права. 2006. N 8. С. 58 - 64). А.А. Костин отмечал, что Европейская конвенция не может рассматриваться в качестве международного договора, о котором идет речь в ст. 241 АПК РФ (Костин А.А. Международный договор как правовое основание признания и исполнения иностранных судебных решений: прошлое, настоящее, будущее // Закон. 2018. N 8. С. 162 - 176). В зарубежной литературе детально исследовался этот вопрос. См., напр.: Kiestra L.R. The Impact of the European Convention on Human Rights on Private International Law. The Hague, 2014. P. 215. Подробнее о правоприменении Европейского суда по защите прав человека по вопросу о признании и исполнении государствами иностранных судебных решений см.: Ibid. P. 199 - 244; Hazelhorst M. Free Movement of Civil Judgments in the European Union and the Right to a Fair Trial. The Hague, 2017. P. 420.
<24> В качестве примера можно привести дела N А40-55426/2021, А40-156965/2021, где суды использовали формулировку о том, что взаимность всегда выражается только в международном договоре, а признание в обход взаимности без международного договора представляет собой нарушение публичного порядка. Также примечательна позиция Арбитражного суда Приморского края, высказанная в Определении от 10.08.2022 по делу N А51-5835/2022, которым суд отказал в признании и приведении в исполнение решения французского суда в том числе по мотиву отсутствия международного договора. В отношении Соглашения о партнерстве и сотрудничестве с ЕС 1994 г. суд указал, что оно "не регулирует порядок признания и приведения в исполнение на территории договаривающихся государств решений государственных судов, не устанавливает на территории Европейских сообществ и их государств-членов обязательность на их территории постановлений государственных судов".
Тем не менее применительно к рассматриваемой проблеме важна сама постановка вопроса о допустимости или недопустимости расширительного толкования международного договора как условия или предпосылки признания иностранных судебных решений по делам о банкротстве.
И здесь, думается, возможны два подхода к решению вопроса о применении такого условия признания иностранных судебных решений по делам о банкротстве, как международный договор: (1) международно-правовой, в соответствии с которым вопрос о пределах действия международного договора определяется самим международным договором (концепция строгого толкования), и (2) национально-правовой, при котором термин "международный договор" как особенность признания по п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве может наполняться содержанием и трактоваться как норма национального права (концепция расширительного толкования). Во втором случае международный договор может быть любым, не обязательно предусматривающим признание судебных решений по банкротным делам или по каким бы то ни было иным делам, но рассматриваемым правопорядком в качестве того необходимого международного договора, который поименован в п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве в качестве условия признания.
Примечательно, что при втором подходе наличие международного договора - это решение вопроса только лишь об условии признания, т.е. о доступе к признанию, но не о режиме признания, охватывающем процедуры, основания для отказа и т.д.
Именно так было с общегражданскими экзекватурами при применении расширительного толкования международного договора как условия признания в концепции дела "Дамейн": режим признания при этом сохранялся национальный (международного в этой ситуации нет), применялись положения гл. 31 АПК РФ. Но при первом подходе подпадание под международный договор предполагает не только доступ к признанию, но и предусмотренный таким международным договором режим. При этих двух подходах мы работаем с разным нормативным материалом. В первом случае - с нормой международного договора, которая создавалась как выражение воли государств для создания единообразного стандарта в правовом регулировании обозначенных в этом договоре вопросов. Во втором случае мы применяем норму национального права и толкуем ее сообразно правилам толкования национально-правовых норм. Думается, что это достаточно важное отличие рассматриваемых подходов, далее мы к нему еще вернемся.
В пользу первого подхода могут говорить и особенности формулировки п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве, где обращение к международному договору происходит посредством термина "в соответствии", что предполагает отсылку, скорее, к режиму и порядку, к процедуре, которые должны быть предусмотрены соглашением государств.
И как уже было отмечено, российские суды при ответе на вопрос о признании банкротных судебных решений стали запрашивать специальный международный договор именно по вопросам несостоятельности. Подробного обоснования своей позиции российские суды не предлагали, в связи с чем их подход мог бы показаться формальным. Но, с нашей точки зрения, в действительности все, конечно, сложнее.
Проблема заключается в том, что международные договоры, предусматривающие общегражданские экзекватуры и процессуальное признание общегражданских судебных решений, не содержат адекватного режима признания иностранных судебных актов о введении банкротной процедуры и не создавались как инструмент, пригодный для обеспечения трансграничного эффекта коллективных производств.
3. Квалификация судебного акта об открытии банкротного производства как вынесенного по гражданскому делу по смыслу международных договоров о правовой помощи
Рассматривая позицию российского суда о запросе на специальный международный договор и применяя международно-правовой подход к оценке наличия или отсутствия такового для признания судебных актов, открывающих банкротное производство, мы должны разобраться со следующим вопросом: можно ли распространить на названные судебные акты международные договоры о правовой помощи? А для этого, в свою очередь, важно разобраться в том, можно ли признать рассматриваемую категорию судебных актов в качестве вынесенных по гражданскому делу. Это обусловлено тем, что через категории "гражданское дело" или "дело, вытекающее из гражданско-правовых отношений", как правило, очерчивается сфера применения договоров о правовой помощи.
Предлагая квалифицировать судебные акты об открытии производства (о введении процедуры) как решения, вынесенные по гражданскому делу, А.А. Костин опирается на ряд аргументов, главные из которых сводимы к следующим: (1) предложенное советской и российской доктриной <25> по общегражданским экзекватурам расширительное толкование категории "гражданское дело" как противопоставленное делу из публичных правоотношений и (2) позиция по известному делу английского суда Rubin v. Eurofinance, где английский суд посчитал, что американское судебное решение о признании в банкротстве сделки недействительной относится к обычным судебным решениям по гражданским и торговым делам.
--------------------------------
<25> Костин А.А. Признание иностранных решений... С. 83 - 85.
Далее мы последовательно рассмотрим представленные аргументы. Начнем со второго, который при всем кажущемся локальном его характере в действительности касается фундаментального вопроса в сфере трансграничных банкротств - природы судебных актов, вынесенных в деле о банкротстве.
3.1. Кейс Rubin v. Eurofinance SA и сепарация экзекватур банкротных судебных решений (insolvency related judgments) от общегражданских экзекватур
В полемике о правовой природе судебного акта, открывающего банкротное производство, используется ссылка на известнейшее дело Rubin v. Eurofinance SA <26>, где Верховный суд Великобритании среди мотивов своей позиции высказал ряд тезисов о квалификации банкротного производства, отметив, что "нет оснований предполагать, что банкротные производства не рассматривались как "гражданские и коммерческие дела" (civil and commercial matters)" <27>. Суд подробно анализировал различные международные многосторонние и двусторонние соглашения и пришел к выводу о том, что если вопросы банкротства специально не исключены из сферы их применения, то банкротные производства by default охватываются категорией "гражданские и коммерческие дела".
--------------------------------
<26> Rubin v. Eurofinance SA and others [2012] UKSC 46 On appeal from: [2010] EWCA Civ. 895; [2011] EWCA Civ. 971.
<27> Ibid. Para 173.
Но если пытаться провести параллели между этим кейсом и вопросом о квалификации определения об открытии банкротного производства, то очень важно сделать несколько оговорок.
Во-первых, в деле Rubin v. Eurofinance SA рассматривался вопрос не о признании судебного акта о введении процедуры, а о признании в Великобритании иностранного судебного решения о недействительности сделки <28>, вынесенного в связи с делом о несостоятельности, т.е. речь шла не о судебном акте об открытии банкротного производства, а о финальном судебном решении, вынесенном в состязательном разбирательстве в рамках дела о банкротстве. Во-вторых, озвученная в этом деле позиция не является однозначно признанной в экспертном сообществе, и она в свое время стала триггером для разработки международно-правовых документов, основанных на ином подходе.
--------------------------------
<28> Проблема признания судебных решений, вынесенных в связи с делом о банкротстве (insolvency related judgments, далее - банкротные судебные решения), безусловно, требует отдельного изучения. В рамках данной статьи полагаем возможным изложить только краткие тезисы.
Напомним фабулу дела Rubin v. Eurofinance SA. Оно касалось банкротства потребительского траста, подчиненного законодательству Великобритании, но действовавшему в основном на территории США. Создателем траста была компания Eurofinance SA, учредителями которой были г-н Roman и его сыновья. Потребительский траст использовал в своей деятельности непрозрачные схемы, и после судебных процессов, связанных с защитой прав потребителей, траст обратился в суд с заявлением о своем банкротстве по правилам гл. 11 Кодекса о банкротстве США, при этом практически все 60 000 кредиторов траста, большинство из которых были потребители с непогашенными потребительскими ваучерами, находились в США. На банковских счетах управляющих трастом в США и Канаде скопилось около 10 млн долл. США, и в преддверии дела о банкротстве эти денежные средства были переведены на банковские счета в Великобритании. Администратор банкротства в США г-н Rubin обратился с заявлением об оспаривании сделок против г-на Roman и его сыновей и подконтрольной им компании - учредителя траста Eurofinance SA в целях возврата денежных средств, перечисленных им трастом непосредственно в преддверии банкротства. Ответчики не были гражданами США, постоянно проживали в Великобритании. Они были извещены надлежащим образом о рассмотрении поданного против них заявления в американском суде. Но они приняли решение не участвовать в производстве, в том числе и в рассмотрении поданного против них заявления об оспаривании сделки. В 2008 году суд США вынес против них default judgment (судебное решение, вынесенное по специальным правилам в пользу истца при пассивном поведении ответчика и игнорировании последним судебного процесса) о возврате неправомерно перечисленных денежных сумм в размере 10 млн долл. США. После встал вопрос о том, можно ли признать такое судебное решение в Великобритании <29>. Дилемма заключалась в следующем.
--------------------------------
<29> См. подробнее обстоятельства дела: Rubin v. Eurofinance SA and others.
Ответчики полагали, что вынесенное против них американское судебное решение было решением in personam - против лица (в отличие от решений in rem), т.е. представляло собой решение об уплате определенной денежной суммы, обязывающее конкретное лицо. Такое судебное решение по своей природе вытекало не столько из коллективной процедуры, сколько из состязательного разбирательства против ответчика. При этом с учетом того, что ответчики не были резидентами США, не находились в момент рассмотрения дела в США и не давали своего согласия в какой бы то ни было форме на юрисдикцию американского суда, суд Нью-Йорка не обладал компетенцией на рассмотрение спора в отношении их. В такой ситуации в признании иностранного судебного решения необходимо отказать в силу общих норм международного частного права и так называемого правила Дайси <30>, блокирующего возможность признания default judgment при отсутствии у суда форума объективной юрисдикции in personam в отношении ответчика.
--------------------------------
<30> Эти положения признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений обозначены в авторитетном доктринальном труде Dicey, Morris & Collins on the Conflict of Laws и вместе с иными аналогичными называются "правила Dicey в отношении экзекватур" (цит. по: Moss G., Fletcher I., Isaacs S. The EU Regulation On Insolvency Procee dings. 3d ed. Oxford, 2016. P. 103).
Администратор г-н Rubin полагал, что судебное решение о взыскании с ответчиков денежных средств было вынесено в рамках дела о несостоятельности (коллективной процедуры) и не может рассматриваться как судебное решение in personam. В такой ситуации должны применяться не общие правила признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений, а специальные, применимые для дел о несостоятельности, в соответствии с которыми должен учитываться принцип универсализма (модифицированного универсализма), требующий сотрудничества суда одного государства с судом другого государства - места возбуждения основного производства по делу в целях обеспечения единого подхода к распределению активов должника в рамках одного применимого права.
Кейс Rubin v. Eurofinance SA максимально ярко демонстрирует одну из проблем, возникающих при экзекватуре банкротных судебных решений. При разрешении обособленных споров в деле о банкротстве зачастую происходит переключение юрисдикции в пользу банкротного суда по принципу vis attractiva concursus. Но объективная юрисдикция обособленного спора in personam и банкротная юрисдикция не совпадают.
И это может быть совершенно непредсказуемо для должника по такому обособленному спору (например, для бенефициара оспариваемой сделки, для лица, привлекаемого к субсидиарной ответственности). В связи с этим при экзекватуре банкротных судебных решений страны, использующие в качестве условия признания косвенную международную подсудность (проверку надлежащего характера юрисдикции суда, вынесшего решение), должны решить дилемму о том, какой юрисдикционный критерий для решения по обособленному спору будет считаться надлежащим: юрисдикция по делу о банкротстве (например, на базе центра основных интересов должника, известного как COMI (center of main interests of the debtor, далее - COMI)), или общеюрисдикционные критерии подсудности (домицилий ответчика по обособленному спору или его согласие на иностранную юрисдикцию в стране COMI, если в последней не было объективного юрисдикционного критерия in personam).
В деле Rubin v. Eurofinance SA первоначально суды пришли к выводу о том, что правило Дайси не должно применяться в отношении признания и приведения в исполнение судебных решений, вынесенных в рамках дел о банкротстве, поскольку таковые касаются режима коллективного исполнения в рамках процедуры банкротства, подчиняются принципу модицифированного универсализма и выходят за рамки общих ограничений на принудительное исполнение. Но Верховный суд не согласился с мнением Апелляционного суда и защитил своих подданных от банкротной юрисдикции иностранных судов <31>, посчитав, что она не может отменить объективную юрисдикцию in personam. Этот вывод был возможен при квалификации банкротных судебных решений как имеющих ординарную общегражданскую природу и подлежащих традиционной процессуальной квалификации на in rem и in personam. Как следствие, к подобным судебным решениям применяются обычные правила экзекватур, требующие проверки юрисдикции, причем не банкротной, а общегражданской.
--------------------------------
<31> Kirshner J.A. The (False) Conflict between Due Process Rights and Universalism in Cross-Border Insolvency // Cambridge Law Journal. 2013. Vol. 72. Iss. 1. P. 31.
Примечательно, что предшествовало этому решению другое. В деле Cambridge Gas Transport Corp v. Official Committee of Unsecured of Navigator Holding (2006) <32> лорд Хоффманн (Lord Hoffmann) посчитал, что банкротные судебные решения по своей природе являются решениями sui generis и не могут быть отнесены к решениям in rem или in personam. В силу модифицированного универсализма признание таких решений зависит не от общегражданских критериев юрисдикции по правилам ее определения для дел in rem или in personam, но от критериев юрисдикции по делу о банкротстве. Но в деле Rubin v. Eurofinance SA эта позиция была пересмотрена. Судьи пришли к выводу о том, что банкротные судебные решения не обладают особой природой и могут быть квалифицированы как судебные решения in rem или in personam <33>. Важно, что в итоге подход британского суда привел к распространению защитных механизмов общегражданских экзекватур на судебные решения, вынесенные внутри дела о банкротстве, а отнюдь не к расширению инструментария признания для банкротных судебных решений.
--------------------------------
<32> Cambridge Gas Transport Corp. v. Official Committee of Unsecured Creditors (of Navigator Holdings PLC and others) (Isle of Man) [2006] UKPC 26 (16 May 2006).
<33> Эта полемика между английскими судьями, касающаяся природы банкротных судебных решений и механизмов их признания, широко освещается в англоязычных работах по трансграничным банкротствам. См., напр.: Sheldon R. Cross-Border Insolvency. 4th ed. 2014. P. 264 - 274.
Позицию по делу Rubin v. Eurofinance SA многие эксперты не поддержали и признавали ее не соответствующей модифицированному универсализму <34>. И как уже отмечалось, она стала триггером для разработки Типового закона ЮНСИТРАЛ 2018 года о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений, вынесенных в связи с делом о несостоятельности (далее - Типовой закон ЮНСИТРАЛ 2018 года) <35>, зафиксировавшего консенсус на уровне международно-правовых экспертов о специальном характере банкротных судебных решений <36>.
--------------------------------
<34> См., напр., мнение Дж. Чечила о необходимости инкорпорации нового Типового закона ЮНСИТРАЛ 2018 г. для решения проблемы кейса Rubin: Churchill J. Please Recognize Me: The United Kingdom Should Enact the Uncitral Model Law on Recognition and Enforcement of Insolvency-Related Judgments // Brooklyn Journal of International Law. 2020. Vol. 46. No. 1. P. 215. Также примечательна позиция Дж. Вестбрука с выражением общего разочарования юристами США позицией английского суда и опасениями о распространении позиции по делу Rubin на планы реорганизации: Westbrook J.L. Ian Fletcher and the Internationalist Principle // Nottingham insolvency and business law e-journal. 2015. No. 3. Дж. Киршнер также высказывается критически о вынесенном решении, отмечая, что оно повлечет за собой увеличение административных расходов на процесс в отношении английских ответчиков в Великобритании (Kirshner J.A. Op. cit. P. 31).
<35> Текст документа доступен на официальном сайте ЮНСИТРАЛ. Обзор документа на русском см.: Хлестова И.О., Щукин А.И. Признание и приведение в исполнение иностранных судебных решений, принятых в связи с производством по делам о банкротстве, в свете Типового закона ЮНСИТРАЛ 2018 г. // Журнал российского права. 2020. N 1. С. 122 - 139.
<36> Часть I, раздел B Руководства по принятию Типового закона 2018 г. Официальная публикация доступна на сайте ЮНСИТРАЛ.
В преамбуле Руководства по принятию Типового закона ЮНСИТРАЛ 2018 года сделано прямое указание на дело Rubin v. Eurofinance SA как на кейс, потребовавший от международного сообщества реакции в виде специальных правил банкротных экзекватур.
Отметим, что Гаагская конвенция 2019 года из сферы своего действия исключает несостоятельность, урегулирование задолженности, оздоровление финансовых институтов и подобные вопросы (ст. 2). Разработка Гаагской конвенции 2019 года и Типового закона ЮНСИТРАЛ 2018 года шла параллельно и завершилась с интервалом в 1 год, предлагая отличающиеся стандарты для признания и приведения в исполнение общегражданских и банкротных судебных решений. Аналогичным образом решен вопрос и в ЕС, где признание и приведение в исполнение банкротных судебных решений подпадает под действие упомянутого Регламента ЕС 2015/848, а признание и исполнение общегражданских судебных решений подчиняется Регламенту ЕС о юрисдикции, признании и исполнении судебных решений по гражданским и коммерческим делам N 1215/2012 (Recast) <37>. И принятие разных Регламентов неслучайно - такому результату предшествовала параллельная работа по созданию двух различных Конвенций <38> - по банкротствам и по общегражданским экзекватурам, ставших в перспективе актами вторичного права ЕС.
--------------------------------
<37> Текст доступен на официальном электронном ресурсе.
<38> Речь идет о Конвенции для стран Европейского союза о производстве по делам о несостоятельности 1995 г., не вступившей в силу, но почти полностью продублированной в Регламенте ЕС 1346/2000, и о Брюссельской конвенции о юрисдикции и исполнении решений по гражданским и торговым делам 1968 г., замещенной Регламентом о юрисдикции, признании и исполнении судебных решений по гражданским и коммерческим делам ЕС 44/2001, а затем и Регламентом 1215/2012 (Recast).
Типовой закон ЮНСИТРАЛ 2018 года в реакции на кейс Rubin v. Eurofinance SA предусмотрел комплексные правила определения косвенной международной подсудности, позволяющие учитывать и COMI, и критерии общегражданской юрисдикции in personam. Основания для отказа в признании при дефектах косвенной международной подсудности, а также особенности признания судебных решений об освобождении должника от обязательств или дисконтировании требований кредиторов (ст. 14) выступают ключевыми отличиями банкротных экзекватур от общегражданских.
Таким образом, в рамках международного стандарта дифференцированы режимы признания иностранных судебных решений, принятых в связи с делом о несостоятельности (insolvency related judgments), и общегражданских иностранных судебных решений, вынесенных по гражданским и торговым делам. И формирование специальных правил для признания и приведения в исполнение банкротных судебных решений стало как раз реакцией на кейс Rubin v. Eurofinance SA, что демонстрирует несогласие международного сообщества с подходом, сформулированным в этом деле.
Примечательно, что в одном из недавних дел российский суд столкнулся с вопросом определения применимой правовой базы для экзекватуры судебного решения о признании в иностранном банкротстве сделки недействительной. Первая инстанция отметила, что "в международной практике к настоящему времени сформировался подход, согласно которому даже при наличии международного договора по вопросам о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений вопросы несостоятельности (банкротства) в силу своей специфики исключаются из предмета регулирования таких общих договоров и могут быть урегулированы лишь отдельными соглашениями" <39>. Суд мотивировал свою позицию ссылкой на факт исключения вопросов банкротства из сферы действия конвенционной базы по общегражданским экзекватурам.
--------------------------------
<39> Определение Арбитражного суда Московской области от 27.04.2022 по делу N А41-93214/21. Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов или какой бы то ни было заинтересованности в отношении рассмотрения данного дела, о неучастии в нем в качестве представителя или эксперта.
Отметим также, что специфика подхода английского суда может быть обусловлена весьма широким толкованием термина "гражданские и коммерческие вопросы" в Великобритании. Так, по свидетельству Ф. Гарсимартэна и Дж. Сомьер, авторов Пояснительного отчета (explanatory report) к Гаагской конвенции 2019 года <40>, в Великобритании "гражданские и торговые дела" в самом широком виде исключают только уголовные дела, в то время как конституционное право, административное право и налоговое право включены в описание "гражданских дел" <41>. Столь широкая интерпретация рассматриваемой категории стала одной из причин, по которой в ст. 1 Гаагской конвенции 2019 г. сделана оговорка о неприменении ее к налоговым, таможенным или административным вопросам. Британский подход к категории "гражданские вопросы" (civil matters) отличается от рассмотрения этого вопроса в иных правопорядках, в том числе он не соответствует российскому, где административные дела, налоговые споры, разрешаемые в гражданском судопроизводстве, by default будут исключены из гражданских дел, по которым доступна международно-правовая помощь, независимо от того, была ли сделана в международном договоре соответствующая оговорка или нет (подробнее о подходе российских судов речь пойдет в следующем параграфе).
--------------------------------
<40> Garcimartin F., Saumier G. Explanatory Report on the Convention of 2 July 2019 on the Recognition and Enforcement of Foreign Judgments in Civil or Commercial Matters (HCCH 2019 Judgments Convention). The Hague, 2020. P. 53.
<41> Ibid.
Таким образом, вывод судов по делу Rubin v. Eurofinance SA отличается: 1) особым предельно широким подходом английских судов к толкованию гражданских и торговых дел; 2) особым объектом признания - судебным решением по обособленному спору, при вынесении которого произошло смещение объективной юрисдикции in personam в пользу юрисдикции банкротного суда; 3) особой ситуацией, в которой было вынесено решение, - распространение общегражданских правил экзекватуры в целях ограничения действия иностранного банкротства для предоставления большей защиты и определенности местному гражданскому обороту, но никак не наоборот - не для расширения режима признания иностранных банкротств; 4) высокой степенью дискуссионности в принципе.
Думается, что в такой ситуации позиция по нему вряд ли может рассматриваться как применимая для правила by default в международных договорах России. Международно-правовой стандарт, зафиксированный в Типовом законе ЮНСИТРАЛ 2018 года, предполагает, что признание и экзекватура банкротных судебных решений обладает спецификой и подчиняются иному, специальному правовому регулированию в сравнении с правилами общегражданского признания и экзекватур. Гаагская конвенция 2019 года, подписанная Российской Федерацией, исключает вопросы банкротства из своей сферы. В такой ситуации сложно поддержать предложение об использовании для толкования норм отечественных международных договоров, содержащих отсылки к категории "гражданское дело" или "дела по гражданским вопросам", подхода английского суда. Более обоснованным представляется использование для толкования как раз Типового закона ЮНСИТРАЛ 2018 года и Гаагской конвенции 2019 года, отделяющих режим экзекватур иностранных банкротных судебных решений от режима общегражданских экзекватур.
3.2. Вопрос о квалификации судебного акта об открытии банкротного производства как вынесенного по гражданскому делу (civil matters)
3.2.1. Банкротство как исключение в силу принципа территориальности
В дискуссии об уяснении содержания используемых в международных договорах терминов "гражданские и коммерческие вопросы" (civil and commercial matters), "гражданские вопросы" (civil matters) <42> также не все однозначно. Единообразного подхода к их содержанию в национальных правопорядках нет, именно поэтому пределы применения современных международных конвенций по гражданским и торговым делам уточняются через перечень исключенных дел <43>.
--------------------------------
<42> См., напр.: Гаагская конвенция 2019 г., Гаагская конвенция о вручении за границей судебных и внесудебных документов по гражданским и торговым делам 1965 г. (далее - Гаагская конвенция об извещениях 1965 г.), Гаагская конвенция о получении за границей доказательств по гражданским и торговым делам 1970 г. (далее - Гаагская конвенция о доказательствах 1970 г.). Для Российской Федерации это также различные двусторонние и многосторонние договоры о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским и другим категориям дел.
<43> Так, например, Гаагская конвенция 2019 г. в ст. 2 формирует перечень исключений дел, к которым не применяется. Гаагские конвенция 1965 г. и 1970 г. не содержат такого перечня и не детализируют категорию "гражданские и торговые дела". Применительно к Конвенции 1965 г. в последующих рекомендациях и вопросниках также поднимался вопрос о трактовке термина "гражданские и коммерческие дела". См., напр.: Пояснительный доклад к Рекомендации, принятой на 14-й сессии, подготовленный Г. Меллером, где в п. 13 констатируется: было отклонено предложение о том, следует ли распространить рекомендуемое использование Резюме Рекомендаций на вопросы, которые не являются гражданскими или коммерческими, такие как административные, социальные и финансовые вопросы.
Нас интересует вопрос об охвате "гражданскими вопросами" (или "гражданскими и торговыми вопросами") дел о банкротстве. И мы можем усмотреть примеры правопорядков, положительно отвечающих на этот вопрос, как, например, Великобритания с позицией по кейсу Rubin v. Eurofinance SA.
Но мы можем усмотреть и обратные подходы. Они основываются на следующих конструкциях. Первая - это признание банкротных судебных актов и решений (исключая судебные решения по обособленным спорам <44>) гражданскими, но с изъятием их из-под режима экзекватуры в силу принципа территориальности, применимого к банкротствам. Таким образом, подобные акты и решения рассматриваются как вынесенные по гражданским делам, но они при этом выступают в качестве исключения из признаваемых судебных решений этой категории.
--------------------------------
<44> Многие позиции будут справедливы и для судебных решений, вынесенных в деле о банкротстве по обособленным спорам, но все же эти судебные акты требуют отдельного рассмотрения.
Этот подход можно было усмотреть в Японии, где до инкорпорации ТЗ ТГН 1997 г. и перехода страны к принципам модифицированного универсализма также возникал вопрос о квалификации банкротных судебных актов и решений, как подпадающих и не подпадающих под категорию "гражданские дела". Связано это с толкованием базового правила о том, что признание и приведение в исполнение допускается только в отношении судебных решений по гражданским делам и не распространяется на уголовные (к которым, к слову, может быть отнесено наложение карательных сверхвысоких санкций по гражданскому делу) и административные (к которым относятся судебные решения по налоговым спорам) <45>. При этом среди гражданских дел выделяются те, на которые в силу доктрины территориальности не распространяется режим экзекватуры. Это судебные акты по делам о банкротстве. Как свидетельствует Takao Sawaki, "действие определенных видов судебных решений ограничено территорией страны места вынесения. Судебное решение о банкротстве является типичным примером. Таким образом, даже среди судебных решений по гражданским делам эти судебные решения не признаются" <46>. Подчеркнем, что правило это сформировалось и было актуально до инкорпорации в Японии ТЗ ТГН 1997 г. и до создания механизма специального банкротного признания.
--------------------------------
<45> Sawaki T. Recognition and Enforcement of Foreign Judgments in Japan Author (s) // The International Lawyer. 1989. Vol. 23. No. 1. P. 30. Примечательно, что "гражданские и коммерческие вопросы" в Японии - это те вопросы частного права, которые не относятся к личному статусу и семейным делам: Elbalti B. Foreign Judgments Recognition and Enforcement in Civil and Commercial Matters in Japan // Osaka University Law Review. 2019. No. 66. P. 1 - 32. Такая трактовка еще раз демонстрирует неочевидность национально-правовых интерпретаций рассматриваемых категорий.
<46> Sawaki T. Op. cit. P. 30. Для поиска ответа на поставленные вопросы приходится обращаться к юридической аналитике, сформированной до создания специального банкротного признания; применительно к Японии это период до инкорпорации ТЗ ТГН 1997 г. и принятия Акта о признании и содействии иностранным банкротным производствам 2000 г. (Act on Recognition of and Assistance for Foreign Insolvency Proceedings, "RAFIP" или "ARAF"). Обзор текста документа см.: A Guide to Asia Pacific Restructuring and Insolvency Procedures. 2018.; Abe Shin-ichiro. Part "Japan" // Chan Ho L. (ed.) Cross-Border Insolvency: A Commentary on the UNCITRAL Model Law. 4th ed. Vol. 1. Surrey, 2017. P. 321 - 332.
И вторая конструкция - это отсечение банкротных судебных актов и решений от гражданских в силу особенностей правовой природы. И далее также возможны две линии аргументации: во-первых, специфика банкротств может быть обусловлена особой правовой природой этих правоотношений, где опосредуется не только частный, но и публичный интерес. Полагаем, этот подход в понимании банкротств реализован в практике российских судов. И во-вторых, сепарация дел о банкротстве может быть связана с коллективным характером банкротного производства, в отличие от ординарного искового производства. Думается, что этот подход реализован в международных стандартах. Рассмотрим далее эти две ветви аргументации подробнее.
3.2.2. Банкротство: вопрос частных и публичных интересов
Обращаясь к российскому дискурсу о кристаллизации категории "дела по гражданским вопросам", мы можем согласиться с тезисом о том, что договоры о правовой помощи заключались в поддержку сотрудничества по гражданским делам, где гражданское понималось в противовес публичному <47>.
--------------------------------
<47> Костин А.А. Признание иностранных решений... С. 83.
Позиция, согласно которой международные договоры о правовой помощи по гражданским делам не распространяются на судебные решения в пользу иностранной казны по спорам публично-правовой природы, озвучивалась российскими судами. Так, ВС РФ в деле N А41-22518/2014 отказал в признании и приведении в исполнение на территории Российской Федерации решения суда Казахстана о взыскании с российского лица задолженностей по таможенным платежам, налогам, пеням, указав, что Киевское соглашение и Конвенция о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам 1993 года, известная как Минская конвенция 1993 года <48>, регулируют вопросы международной правовой помощи и исполнения судебных решений по частноправовым спорам, в то время как в рассматриваемом деле "иностранное судебное решение не направлено на защиту частного интереса, обеспечение которого является целью международного правового сотрудничества государств в рамках международного гражданского процесса и реализуется через заключение договоров о правовой помощи по гражданским, семейным, торговым (хозяйственным) делам" <49>. Еще раньше ВАС РФ также исключал дела по публично-правовым спорам из сферы действия Киевского соглашения. Так, в деле N А40-59223/06-68-455 суды не применили Киевское соглашение при признании и приведении в исполнение судебного решения Хозяйственного суда города Ташкента о взыскании с Банка внешнеэкономической деятельности СССР задолженности в пользу иностранного предприятия. Суд квалифицировал спорные правоотношения как правоотношения публичного характера (о правопреемстве по внутреннему валютному долгу в отношении лиц, не являющихся резидентами Российской Федерации), указав, что Киевское соглашение на них не распространяется <50>.
--------------------------------
<48>
<49> См.: Определение Верховного Суда РФ от 01.02.2017.
<50> Определение ВАС РФ от 23.07.2007 N 7556/07. Подробнее о проблеме экзекватуры судебных решений по налоговым и административным делам и их неподпадании под действие международных договоров о правовой помощи см.: Тарасова А.Е., Евсиков М.В. Признание и приведение в исполнение иностранных судебных решений по налоговым, таможенным и другим административным денежным взысканиям: дилемма международного частного и международного публичного права // Вестник гражданского процесса. 2022. Т. 12. N 1. С. 189 - 207.
Это соответствует зафиксированному в Гаагской конвенции 2019 года международно-правовому современному консенсусу для отделения гражданских и коммерческих вопросов от иных. В Конвенции термин "гражданские и коммерческие вопросы" используется для сепарации от ситуаций, когда государство действует в своем суверенном качестве <51>. Логично, что в п. 1 ст. 1 Конвенции указано, что она не распространяется на дела, связанные с взиманием налогов, таможенные и административные дела.
--------------------------------
<51> Garcimartin F., Saumier G. Op. cit. P. 53.
И в таком случае возникает вопрос: открытие банкротного производства действительно ли является делом исключительно гражданским или коммерческим в противовес делам публичного характера?
Здесь можно отметить, что российские суды неоднократно подчеркивали публично-правовые цели института банкротства. В недавнем Определении СКЭС ВС РФ от 31 марта 2022 года N 305-ЭС19-16942(34) по делу N А40-69663/2017 суд отметил, что публично-правовой целью института банкротства является обеспечение баланса прав и законных интересов лиц, участвующих в деле о банкротстве, имеющих различные, зачастую диаметрально противоположные интересы. Эта цель достигается посредством соблюдения закрепленного в ч. 3 ст. 17 Конституции РФ принципа, в соответствии с которым осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц. Тезис был сформулирован с опорой на практику Конституционного Суда РФ, который ранее в своих решениях подчеркивал, что процедуры банкротства носят публично-правовой характер <52>.
--------------------------------
<52> Постановления КС РФ от 22.07.2002 N 14-П, от 19.12.2005 N 12-П и др.
В текущем году КС РФ вновь акцентировал публично-правовую цель института банкротства, обратив внимание в Определении от 28 апреля 2022 года N 965-О, что достижение этой публично-правовой цели призван обеспечивать арбитражный управляющий, решения которого являются обязательными и влекут правовые последствия для широкого круга лиц и который наделен полномочиями, носящими в значительной степени публично-правовой характер: он обязан принимать меры по защите имущества должника, анализировать финансовое состояние должника и т.д., действуя добросовестно и разумно в интересах должника, кредиторов и общества <53>.
--------------------------------
<53> Определение КС РФ от 28.04.2022 N 965-О "Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданки Быковской Светланы Александровны на нарушение ее конституционных прав статьями 213.9 и 213.25 Федерального закона "О несостоятельности (банкротстве)". Вопрос касался распространения процитированных положений и на финансового управляющего.
В зарубежной доктрине вопрос об опосредуемом в банкротстве интересе вызывал широкие дискуссии <54>. С одной стороны, выделяется направление law and economics, поддерживающее частноправовой характер правоотношений несостоятельности как затрагивающих только должника и его кредиторов и не выходящих за пределы интересов этого субъектного круга <55>. Главный идеолог концепта Т. Джексон предлагал рассматривать банкротство как особое коллективное средство взыскания долгов (collective debt-collection device) <56>, как контрактное условие, применимое by default, - то условие, на которое соглашаются кредиторы ex ante из-за добанкротной "завесы неизвестности" (теория кредиторской сделки creditors' bargain theory) <57>. С другой стороны, последующие школы пересматривают узкое, ориентированное только на должника и его кредиторов понимание целей банкротства и интересов, опосредуемых в институте несостоятельности, выделяя интересы и иных лиц, затрагиваемых банкротством, но не связанных с кредитом. Для должника это работники, потребители, поставщики, иные лица, рынок и общество в целом <58>. Школы этой группы многообразны, но, например, Дж. Вич объединяет их в общую, противопоставляя направлению law and economics в школу публичного интереса (public interest school) <59>.
--------------------------------
<54> Вопрос об опосредуемых интересах, целях института несостоятельности и природе правоотношений требует отдельного изучения, в рамках текущей статьи отмечаются лишь наиболее значимые тезисы, важные, по мнению автора, для раскрытия темы.
<55> В классификации Дж. Вич (Veach J.A. On Considering the Public Interest in Bankruptcy: Looking to the Railroads for Answers // Indiana Law Journal. 1997. Vol. 72. Iss. 4. P. 1211 - 1212), В. Финч и Д. Милмана (Finch V., Milman D. Corporate Insolvency Law: Perspectives and Principles. 3rd ed. Cambridge, 2017. P. 4457).
<56> См. подробнее: Jackson T.H. The Logic and Limits of Bankruptcy Law. Cambridge, 1986. Part 1. P. 7.
<57> См. подробнее: Jackson T.H. Bankruptcy, Non-Bankruptcy Entitlements, and the Creditors' Bargain // Yale Law Journal. 1982. Vol. 91. No. 5.
<58> Обзор развития идей о цели института банкротства применительно к корпоративным банкротствам см., напр.: Finch V., Milman D. Op. cit. Para 1.2. Авторы характеризуют помимо концепции Т. Джонсона контрактарианскую концепцию Д. Коробкина, коммунитарную концепцию, этическую, процессуальную мультиценностную (эклектичную), а также обосновывают концепцию эксплицитных ценностей (explicit values).
<59> Veach J.A. Op. cit. P. 1211 - 1212.
Зарубежные эксперты, выделяющие публичный интерес в правоотношениях несостоятельности, апеллируют к известному документу - Отчету Комитета по пересмотру законодательства о несостоятельности в Великобритании "Законодательство и практика в области несостоятельности" 1982 года, известному как Отчет Корка (Cork Report) <60>. В Отчете была обозначена позиция, согласно которой английское право всегда признавало общественный (публичный) интерес в банкротном законодательстве, а банкротство в английском праве никогда не рассматривалось исключительно как вопрос частного права (private matter) <61>.
--------------------------------
<60> Цит. по: Finch V., Milman D. Op. cit.
<61> Цит. по: Keay A. Insolvency Law: A Matter Of Public Interest? // Northern Ireland Legal Quarterly. 2000. Vol. 51. No. 4. P. 510.
В развитие тезисов Отчета Корка профессор А. Кей разворачивает мысль о том, что публичный интерес в деле о банкротстве заключается среди прочего в защите общества от неблагоприятных последствий несостоятельности и в обеспечении коммерческой морали (commercial morality), направленной на предотвращение мошенничества и ненадлежащих действий <62>. Практике английских и австралийских судов известны примеры, где основанием для отказа в прекращении процедуры ликвидации должника <63> стала именно и только защита коммерческой морали и интересов общества в целом, поскольку продолжение должником работы на рынке с перспективой накопления долга представляло собой серьезный риск для оборота <64>. В том же контексте Р. Мокал раскрывает "следственную функцию" процедуры ликвидации и ее публичную роль в обеспечении соблюдения коммерческой морали <65>, отмечая, что "процедура ликвидации выполняет важную публичную функцию в расследовании и представлении информации об обстоятельствах неплатежеспособности компании, и на ликвидатора возлагается ряд обязанностей по выполнению этой функции" <66>. Примечательно, что эта позиция в некотором смысле созвучна процитированному подходу КС РФ об особом публично-правовом характере полномочий арбитражного управляющего, например, в части необходимости анализировать финансовое состояние должника и действовать в интересах не только должника и кредиторов, но и общества. И такой подход может существенным образом повлиять на инструментарий трансграничного признания полномочий иностранного администратора, лимитируя возможности материального (применение коллизионных норм в сфере частного права) и процессуального признания (признание судебных решений по частноправовым вопросам) только в отношении определенного круга прав администратора, касающихся сферы частных правоотношений. И это одна из причин формирования специального банкротного признания, где большое внимание уделяется вопросу полномочий администраторов.
--------------------------------
<62> Keay A. Op. cit. P. 509 - 510. Автор выделяет и иные проявления публичного интереса в банкротстве.
<63> Keay A. Op. cit. P. 532. Позиция была заложена в давнем деле Telescriptor Syndicate Limited 1903 г. и в иных; на современном этапе нашла свое применение в деле Parkway One Pty Limited 2019 г. (см. обзор дела: Parkway One, commercial morality and the Court's refusal to terminate winding up.).
<64> Keay A. Op. cit. P. 532.
<65> Mokal R. Does the Liquidator Have a Duty to Deal with Trust Property? // Butterworths Journal of International Banking and Financial Law. May 2022. P. 316 - 317.
В российской доктрине с другими акцентами также обсуждалось сочетание и частноправового, и публично-правового аспекта в правоотношениях несостоятельности, в том числе отмечалось их регулирование нормами разной отраслевой принадлежности - материальными частноправовыми и публично-правовыми, а также процессуально-правовыми нормами <67>.
--------------------------------
<67> Ерпылева Н.Ю., Прошко П.В. Современные унификационные процессы в правовом регулировании трансграничной несостоятельности в Европейском союзе // Адвокат. 2015. N 6. С. 55 - 67. О различных подходах к вопросу о целях института банкротства см. также: Телюкина М.В. Предмет, метод, цели, принципы и иные характеристики конкурсного права // Труды Института государства и права РАН. 2017. Т. 12. N 6. С. 70.
Таким образом, пусть и не лишенным дискуссий, но все же распространенным является признание экспертами, законодателями и правоприменителями в числе прочего публичной цели и опосредования публичного интереса в регулировании банкротств.
Российские суды неоднократно подчеркивали наличие у процедур банкротства не только частноправового, но и публично-правового характера, а также отмечали специфику полномочий арбитражного управляющего. Все это, как представляется, не позволяет отнести открытие банкротного производства исключительно к ординарным частноправовым вопросам, традиционно относимым к "гражданским делам" в терминологии международных соглашений о правовой помощи <68>.
--------------------------------
<68> Это поднимает вопрос и о коллизионно-правовом регулировании, и о соотношении мультилатерального (разнонаправленного) и унилатерального (однонаправленного) подходов к регламентации трансграничных банкротств.
3.2.3. Банкротство как коллективное производство: сепарация специального банкротного признания
В характеристике "гражданское дело" может быть заложено противопоставление не только по принципу "частное - публичное", но и по принципу "индивидуальное разбирательство - коллективное производство".
Коллективное производство опосредует интересы широкого круга противостоящих друг другу лиц, где все судебные акты выносятся в интересах конкурсной массы и всех кредиторов. Можно согласиться с З. Фабоком в том, что "даже судебные решения in rem, обладающие эффектом erga omnes, в контексте коммерческого права не имеют коллективного характера" <69>.
--------------------------------
<69> Fabok Z. International Insolvency Law in the New Hungarian PIL Code - A Window of Opportunity to Enact the UNCITRAL Model Law on Cross-Border Insolvency?
В трансграничных банкротствах коллективный характер влияет на особенности определения юрисдикции по банкротному делу (COMI и истеблишмент), на возможность открытия основного и вторичных производств, на механизмы их признания и взаимодействия. Коллективный характер предопределяет функционирование принципа vis attractiva concursus, влекущего за собой принудительную смену юрисдикции по обособленным спорам (как это произошло в деле Rubin v. Eurofinance SA). Главное - коллективное производство в его трансграничном эффекте затрагивает широкий круг лиц с объективными правомерными притязаниями к должнику, может поменять предсказуемую юрисдикцию и применимое право, а значит, повлияет на экономические риски потенциальных кредиторов, на стабильность оборота.
Эти факторы среди прочих были положены в основу создания специального банкротного признания (модель ЮНСИТРАЛ на основе ТЗ ТГН 1997 г. и др.), характеристики которого были раскрыты в предыдущих статьях автора. Основная его особенность заключается в том, что в нем реализуется идея обеспечения баланса интересов коллективного производства и признающего правопорядка, в том числе его кредиторов. Так, Руководство по принятию ТЗ ТГН 1997 г. указывает: "...помощь, предоставляемая иностранному представителю [администратору в зарубежном деле о банкротстве], зависит от защиты местных кредиторов и других заинтересованных лиц" <70>. И далее: при оказании правовой помощи иностранному банкротному производству должен быть установлен баланс между такой судебной помощью и интересами лиц, которые могут затрагиваться такой помощью. Этот баланс является весьма важным для достижения целей законодательства о трансграничной несостоятельности <71>. Баланс достижим за счет специальных мер ограничения и контроля в отношении последствий иностранной коллективной процедуры. Например, возможно признание производства per se с распространением его эффекта на территорию признающего государства, но с определенными ограничениями, например с изъятиями по применимому праву из lex concurusus (модель ЕС), и признание иностранного банкротного производства per se без пролонгации его эффекта на территорию признающего государства, но с предоставлением последним мер содействия иностранному банкротству (модель ЮНСИТРАЛ). Кроме того, эффект иностранного банкротства может быть ограничен открытием местного коллективного производства.
--------------------------------
<70> Пункт 21 Руководства по принятию и толкованию ТЗ ТГН 1997 г.
<71> Пункт 196 Руководства по принятию и толкованию ТЗ ТГН 1997 г. Текст документа доступен на официальном сайте ЮНСИТРАЛ.
Такая особенность - необходимость при признании балансировать различные интересы - не свойственна общегражданскому признанию и экзекватурам судебных решений по индивидуальным требованиям.
На текущем этапе специальное банкротное признание формируется в самостоятельный институт, строится на основе сепаратного правового инструментария и не рассматривается экспертами как подвид или как подраздел общегражданских экзекватур. По мнению И. Меворах, "международное частное право несостоятельности развивается как уникальная система, <...> вопросы несостоятельности, включая приведение в исполнение судебных решений о несостоятельности, исключены из общих документов международного частного права по коммерческим вопросам в связи с особым характером банкротств и их столкновением с вопросами публичного порядка" <72>. Профессор Ш. Мадаус также обращает внимание на специальный режим трансграничного эффекта в сфере несостоятельности: "...нормы законодательства о трансграничной несостоятельности существенно отличаются от общих принципов коллизионно-правового регулирования" <73>.
--------------------------------
<72> Mevorach I. Overlapping International Instruments for Enforcement of Insolvency Judgments: Undermining or Strengthening Universalism? // European Business Organization Law Review. 2021. Vol. 22. P. 284, 286.
<73> Madaus S. The Cross-Border Effects of Restructurings.
Важно также обратить внимание и на обратную связь: такая характеристика, как коллективный характер, имеет значение для демаркации банкротных производств от иных способов урегулирования задолженности. Коллективный характер выступает одним из признаков производств, признаваемых на основе модели ЮНСИТРАЛ (п. "а" ст. 2 ТЗ ТГН 1997 г.). В доктрине дискуссии вызывал вопрос о режимах признания полностью коллективных производств (fully collective) и частично коллективных, например британских схем урегулирования задолженности (scheme of arrangement) <74>. И тенденция развития специального банкротного признания такова, что оно стало охватывать широкий круг производств, в том числе реабилитационного характера, опираясь не на материальный критерий несостоятельности должника, но именно на специфику коллективного характера производства, при котором оно направлено на решение проблемы общего фонда кредиторов (common pool problem of the creditors) <75>. На сегодняшний день активные обсуждения вызывает трансграничный эффект предбанкротных (pre-insolvency) мер, направленных на восстановление платежеспособности должника. Так, в зависимости от квалификации природы этих мер и определения их места на шкале "индивидуальное - коллективное", "договорное - банкротное" определяется и правовой инструментарий для обеспечения трансграничного эффекта, будет ли это материально-правовой, процессуальный общегражданский или специальный банкротный либо их комбинация в определенных сочетаниях <76>.
--------------------------------
<74> Профессор Х. Айденмюллер полагает, что специальное банкротное признание (например, признание производств по гл. 15 Кодекса о банкротстве США) должно быть доступно только для полностью коллективных производств (Eidenmuller H. What Is An Insolvency Proceeding? // European Corporate Governance Institute (ECGI) Law Working Paper. 2016. N 335/2016.)).
<75> См. подробнее: Madaus S. Leaving the Shadows of US Bankruptcy Law: A Proposal to Divide the Realms of Insolvency and Restructuring Law // European Business Organization Law Review. 2018. N 19. P. 615 - 616. Профессор Ш. Мадаус в перспективе предлагает пересмотреть такой международный стандарт, исключив из сферы специального банкротного признания реабилитационные процедуры, обосновывая их договорную природу.
<76> Так, например, И. Меворах и А. Волтерс выступают за распространение на предбанкротные меры специального банкротного признания по модели ЮНСИТРАЛ при адекватной адаптации последнего (Mevorach I., Walters A. The Characterization of Pre-Insolvency Proceedings in Private International Law // European Business Organization Law Review.)), при этом Ш. Мадаус и Б. Везелс с соавторами полагают, что для европейских превентивных реструктуризаций, введенных Директивой N 2019/1023 о превентивной реструктуризации, а также о втором шансе и мерах, повышающих эффективность процедур реструктуризации, несостоятельности и освобождения от обязательств требуется создание специальной регламентации на уровне ЕС, поскольку ни Регламент ЕС 2015/848 как инструмент банкротного признания, ни Брюссель I как инструмент процессуального признания не адекватны обеспечению трансграничного эффекта превентивным реструктуризациям (Madaus S., Wessels B. CERIL Statement 2022-2 on Cross-Border Effects in European Preventive Restructuring.)).
3.2.4. Объект и цели международных договоров о правовой помощи
В силу ст. 31 (1) Венской конвенции о праве международных договоров <77> договор должен толковаться добросовестно в соответствии с обычным значением, которое следует придавать терминам договора в их контексте, а также в свете объекта и целей договора.
--------------------------------
<77> Венская конвенция о праве международных договоров (заключена в Вене 23.05.1969).
Если оценивать вопрос о подпадании/неподпадании судебных актов об открытии банкротного производства под действие того или иного международного договора, то необходимо оценивать каждый из них отдельно и направленность воли государств при его создании. Но все же можно предположить, что большинство договоров о правовой помощи были направлены на общегражданские судебные решения, что может проявляться в самой конструкции подобных соглашений.
Например, можно обратить внимание в качестве примера на Киевское соглашение. Оно представляет собой так называемый двойной <78> международный договор, где унифицированы вопросы и определения юрисдикции (ст. 4 в совокупном применении со ст. 1), и признания и экзекватуры (ст. 7 - 10). Примечательно, что ст. 4 о пределах компетенции судов договаривающихся государств использует следующую конструкцию: "Компетентный суд... вправе рассматривать упомянутые в статье 1 настоящего Соглашения споры". То есть юрисдикция установлена для заданного круга дел, очерченных в статье о сфере применения документа. Исходя из анализа ст. 4 напрашивается вывод о том, что соглашение было рассчитано на применение к частноправовым спорам, вытекающим из индивидуальных исков (заявлений). Таким образом, из системного толкования можно заключить, что Киевское соглашение по своему объекту и цели не создавалось ни для урегулирования вопросов подсудности по банкротным делам, ни для вопросов признания судебных актов и решений по банкротным делам как по делам коллективной процедуры - сущностно банкротных (core-insolvency) судебных актов, опосредующих коллективную процедуру <79>. При этом в практике российских судов Киевское соглашение применяется к судебным актам, вынесенным по обособленным спорам в деле о банкротстве <80>.
--------------------------------
<78> Подробнее о различных подходах и особенностях двойных конвенций см.: Michaels R. Some Fundamental Jurisdictional Conceptions as Applied in Judgment Conventions.
<79> Этот вопрос приобретает принципиальное значение для судебных решений об утверждении планов реструктуризации задолженности, предполагающих дисконтирование требований кредиторов или освобождение должника от обязательств с преодолением мнения несогласных кредиторов (cram-down). Вопрос нуждается в дополнительном развитии аргументации и остается за рамками предмета статьи. На сегодняшний день одна из самых обсуждаемых тем в сфере трансграничных банкротств, особенно в свете Brexit, - это вопрос о правовом инструментарии, обеспечивающем трансграничный эффект соглашений об утверждении плана реструктуризации задолженности. Его решение во многом упирается в вопрос о понятии и правовой природе коллективного производства. Важно, что Типовой закон ЮНСИТРАЛ 2018 г. предусматривает для них особенности признания, предполагающие высокую степень дискреции суда по оценке защиты прав местных кредиторов подобным соглашением (ст. 14).
<80> Хотя с точки зрения международно-правовых стандартов и природы дел о банкротстве такой подход не бесспорен, поскольку во многих случаях в обособленных спорах происходят одновременно и принудительное переключение юрисдикции в пользу банкротного суда (принцип vis attractiva concursus), и применение иностранного lex concursus, например, в части норм об оспаривании сделок, совершенных в ущерб кредиторам, или привлечения контролирующих лиц к субсидиарной ответственности и др. Это может привести к непредсказуемой экспансии иностранного банкротного права в отношении отечественного оборота, что может негативно сказываться на его стабильности (иллюстрацией такого опасения выступает кейс Rubin v. Eurofinance SA). Детальное освещение этого вопроса остается за рамками предмета данной статьи.
Сомнения в применимости международных договоров о правовой помощи к делам о банкротстве высказывает и З. Фабок, анализируя соглашения Венгрии с другими государствами <81>. Он также акцентирует внимание на том, что международные договоры о правовой помощи не содержат ни норм о компетенции судов по делам о банкротстве, ни коллизионных норм <82>. Размышления автора применимы и к характеристике пула международных договоров Российской Федерации. З. Фабок отмечает, что часть соглашений его государства заключались еще в период коммунизма со странами советского блока и, соответственно, "материальный охват таких международных договоров вряд ли мог включать международные ситуации несостоятельности, поскольку в период плановой экономики не существовало законодательства о несостоятельности в современном смысле этого слова" <83>. В отношении международных договоров посткоммунистического периода можно помыслить их распространение на область международной несостоятельности <84>. Далее автор задумывается о правиле, применимом по умолчанию, если банкротства не исключены из сферы применения международных договоров посткоммунистической эпохи, причем тот факт, что в одном из международных соглашений такое исключение из сферы его применения зафиксировано, могло бы рассматриваться в пользу правила by default об охвате банкротств посткоммунистическими международными договорами. Но далее автор переходит к рассуждениям о дифференциации гражданских и коммерческих вопросов и о невключении банкротств в сферу именно гражданских вопросов в противовес коммерческим. Ученый также отмечает отсутствие верифицирующей судебной практики по рассматриваемой проблеме. В целом он высказывает значительные сомнения в отношении подпадания банкротных судебных решений под международные соглашения о правовой помощи по гражданским делам и в целом под ординарный инструментарий международного частного права, в том числе в силу коллективного характера банкротных производств (этот аспект анализировался ранее) и в силу отличий в признании эффекта иностранного банкротства (effects of the foreign proceeding) и судебного решения (decision) <85>.
--------------------------------
<81> Fabok Z. Op. cit. Para 2.2.
<82> Ibid.
<83> Ibid.
<84> Ibid.
<85> Ibid.
Думается, что риторика здесь может развиваться не столько в русле тонких разграничений сферы гражданских и коммерческих правоотношений, сколько в том русле, что появившиеся после заключения международных договоров правоотношения трансграничной несостоятельности по своим родовым характеристикам существенно отличаются от гражданских вопросов, для регламентации которых создавались эти международные соглашения. Банкротные производства в силу их сложной природы, опосредования и частных, и публичных интересов, их коллективного характера и затрагивания широкого круга лиц последствиями иностранной процедуры не могут принудительно подпадать под режимы процессуального признания судебных решений, предусмотренные подобными международными соглашениями. Государства вправе создавать для банкротств сепаратные режимы признания, соответствующие природе этих отношений (специальное банкротное признание), направленные на обеспечение баланса между коллективным производством, с одной стороны, и интересами местных кредиторов и самого признающего государства - с другой.
Думается, что государства при создании международных договоров не выражали своей воли на признание последствий банкротств через институт признания судебных решений. Толкование термина "гражданские дела", а также "гражданские и коммерческие дела" с учетом объекта и целей договоров о правовой помощи в большинстве случаев (каждый договор требует отдельного рассмотрения) не предполагает распространения на банкротные производства.
Таким образом, сложно согласиться с выводом о том, что судебные акты, открывающие банкротное производство, беспрепятственно подпадают под категорию вынесенных по гражданским делам (или гражданским и коммерческим) в том смысле, какой в них вкладывался международными договорами о правовой помощи.
4. Другие аспекты подпадания под действие международного договора
В полемике о подпадании судебного акта об открытии банкротного производства под действие международного договора, выступающего условием для признания, могут дебатироваться еще два аргумента: (1) полезность распространения на такие судебные акты международных договоров с точки зрения обеспечения принципа взаимности для последующего признания российских банкротных производств за рубежом и (2) апеллирование к задумке разработчиков Закона о банкротстве, которые, ссылаясь в п. 6 ст. 1 на международные договоры, скорее всего, имели ввиду общий пул международных договоров Российской Федерации <86>.
--------------------------------
<86> См.: Костин А.А. Признание иностранных решений... С. 88 - 90.
4.1. Применение международного договора для формирования последующей взаимности
Первый аргумент о необходимости применения международного договора для создания последующей взаимности вновь возвращает нас к риторике о том, какой мы используем подход к оценке такого условия признания, как международный договор.
Если мы используем международно-правовое строгое толкование такого условия признания, как международный договор, то правила о взаимном признании, предусмотренные в нем, должны быть единообразны для всех государств - участников соглашения. Взаимность в такой ситуации "зашита" в текст самого международного договора, и вопрос о ее применении вне последнего снимается. Но рассматриваемый аргумент предлагает по сути расширительное толкование международного договора со стороны одного из государств-участников. Получается, Российская Федерация должна трактовать соглашение особым образом, признавая на его основе судебные акты, не охватываемые им по задумке подписантов, и тогда в другом государстве-участнике, где такое особое применение международного договора не будет использоваться, все же будут признаваться российские судебные акты, только на основе принципа взаимности (который сформируется Россией как раз за счет применения международного договора). Думается, что такой вариант толкования и применения норм международного договора не соответствует воле заключавших его государств, а предлагаемое отступление от норм международного соглашения в этом случае вряд ли может быть обосновано некой последующей целесообразностью. Кроме того, названная целесообразность тоже дискуссионна, поскольку страны, создавшие специальное банкротное признание, зачастую отказываются при его применении от принципа взаимности (например, ТЗ ТГН 1997 г. может быть инкорпорирован без запроса на взаимность <87>), ведь сам инструментарий признания предполагает высокую степень дискреции и контроля со стороны признающего суда, что позволяет преодолеть недоверие к иностранной юрисдикции. В связи с этим А. Волтерс отмечает, что ТЗ ТГН 1997 г. предоставляет странам свободу действий для предотвращения проникновения иностранного права из правовых систем, которым они, возможно, не полностью доверяют <88>.
--------------------------------
<87> Большинство стран инкорпорировали ТЗ ТГН 1997 г. без запроса на взаимность, но ряд стран все же включили такое условие. К ним относится Южная Африка, Мексика, Румыния (Diaconeasa D., Dobre I., Lefter A., Pachiu L. Part "Romania" // Chan Ho L. (ed.) Cross-Border Insolvency: A Commentary on the UNCITRAL Model Law. 4th ed. Vol. 1. Surrey, 2017. P. 471 - 472) и др. См. подробнее: Mohan S.C. Cross-border Insolvency Problems: Is the UNCITRAL Model Law The Answer // International Insolvency Review. 2012. Vol. 21. No. 3. P. 208 - 209.
<88> Walters A. Modified Universalisms & the Role of Local Legal Culture in the Making of Cross-Border Insolvency Law // American Bankruptcy Law Journal. 2019. Vol. 93. Iss. 1.
Предложенный вариант применения международного договора для целей формирования последующей взаимности возможен, если мы используем не международно-правовой (строгий), а национально-правовой (расширительный) подход к толкованию такого условия признания, как международный договор. Иначе говоря, когда мы толкуем не международно-правовую, а национально-правовую норму, наличие международного договора рассматривается только как условие, как доступ к признанию, но не как режим признания <89>. Нормы самого международного договора здесь не применяются. Но и этот подход может вызвать критику, поскольку преодолевает волю государств в части оценки взаимных обязательств по признанию судебных решений - ту же, что была высказана после кристаллизации этой позиции в деле "Дамейн" по общегражданским экзекватурам.
--------------------------------
<89> Именно об этом писал профессор Н.Г. Елисеев и обосновывал, что подход дела "Дамейн" может позволить сформировать взаимность в отношении признания российских судебных решений в Германии (Елисеев Н.Г. Указ. соч.).
Кроме того, обратим внимание на то, что для дел о банкротстве принцип взаимности, в отличие от общегражданского процессуального признания по гл. 31 АПК РФ, прямо поименован в п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве. Другими словами, у государства нет формальных препятствий применять взаимность при отсутствии международного договора.
Сразу же отметим, что вопрос о применении взаимности в целом, а также и о применении взаимности при признании иностранных судебных актов по делам о банкротстве весьма и весьма дискуссионен.
В России сформировалась практика на запрос доказательств сверхузкой зеркальной взаимности (по той же категории дел) для целей банкротного признания <90>. Полагаем, что причина этого кроется опять же в отсутствии адекватных режимов специального банкротного признания. Ожидания от правопорядка широкого применения и толкования взаимности вплоть до отказа от нее или по крайней мере презумпции взаимности могут быть реализованы там и тогда, где национальное признание банкротств будет структурировано по модели специального банкротного признания, позволяющего контролировать эффект иностранного банкротства.
--------------------------------
<90> См., напр.: дела Арбитражного суда города Санкт-Петербурга и Ленинградской области N А56-27115/2016 (о признании иностранного судебного решения по делу о банкротстве), N А56-71378/2015 (о персональном банкротстве г-на Кехмана в России).
Определение ВС РФ от 08.10.2020 по делу N А83-6324/2018.
4.2. Намерения разработчиков
По поводу второго аргумента - о намерениях разработчиков в части толкования положений о международном договоре п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве - отметим, что в таком контексте апеллирование к намерению разработчиков будет предположением, справедливым в равной степени как для мнения о том, что имелся в виду общий пул международных договоров, так и для мнения о том, что создатели текста все же исходили из перспектив создания специальных международных договоров по вопросам банкротства с учетом сложной и комплексной природы этих правоотношений.
Мировому опыту известен институт авторитетных комментариев, подготовленных разработчиками международно-правовых документов. К этим комментариям в сложных случаях толкования обращаются правоприменители, в том числе суды. Так, в сфере трансграничных банкротств большую известность получил Пояснительный отчет Виргоса и Шмита (Virgos & Schmit Report <91>). Он был подготовлен при разработке Европейской конвенции по делам о несостоятельности 1995 года, финализирован к 1996 году и получил впоследствии широкое признание и авторитет, он многократно использовался правоприменителями, в том числе судами государств - членов ЕС и Судом ЕС в силу идентичности положений ранее действовавшего Регламента ЕС 1346/2000 тексту этой Конвенции <92>. Известны авторитетные комментарии для документов, подготовленных Гаагской конференцией. Так, можно привести в пример Пояснительный отчет Гарсимартэна/Сомьер (Garcimartin/Saumier Report) к Гаагской конвенции о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений по гражданским и торговым делам 2019 года <93>, Пояснительный отчет Хартли/Догочи <94> (Hartley/Dogauchi Report) к Гаагской конвенции о выборе суда 2005 года.
--------------------------------
<91> Virgos M., Schmit E. Report on the Convention on Insolvency Proceeding.
<92> Moss G., Fletcher I. Op. cit. P. 555.
<93> Garcimartin F., Saumier G. Op. cit.
<94> Hartley T., Dogauchi M. Convention on choice of court agreements. Explanatory Report. The Hague. 2005.
Но мы не обладаем аналогичным наследием в виде признанного основополагающего легитимированного судебной практикой комментария разработчиков, где прояснялась бы их позиция в отношении п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве. В этой ситуации апеллирование к намерениям разработчиков может быть лишь предположением. Отметим, что в равной степени можно предполагать, что в контекст п. 6 ст. 1 закладывалось понимание специальных международных договоров по банкротным делам. Наконец, возможно допущение о том, что на момент разработки вряд ли могли быть оценены все нюансы режима признания иностранных банкротств. Разработчики не анализировали данный вопрос и сделали простую отсылку к международным соглашениям, перенося решение вопроса в иной источник.
В такой ситуации спор о намерениях разработчиков закона утрачивает свое верифицирующее значение - акцент переносится на иные способы толкования.
Важно также, что анализ намерения разработчиков п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве предполагает применение не международно-правового (строгого), а национально-правового (расширительного) подхода к вопросу об условиях признания судебных актов по делам о банкротстве, когда проясняется толкование нормы российского права, но не международного договора. В то время как при международно-правовом (строгом) подходе речь идет об оценке применимости именно международного договора, а значит, должны были бы оцениваться намерения разработчиков международных договоров.
4.3. Зарубежный опыт толкования международных договоров о правовой помощи применительно к делам о банкротстве
Дополнительно можно отметить, что близкую к развивающейся у нас риторику о подпадании или неподпадании судебных актов по банкротному делу, причем будь то судебные акты об открытии производства или судебные решения по обособленным спорам, под действие международных договоров о правовой помощи по гражданским делам, можно встретить и среди экспертов Китая. По-видимому, это также обусловлено более поздним созреванием правопорядка для перехода к инструментам специального банкротного признания.
В относительно недавней публикации профессор З. Занг, признавая, что современные международные договоры о трансграничном движении судебных решений, как правило, исключают вопросы банкротства из своей сферы, все же полагает, что международные договоры Китая о правовой помощи при отсутствии в них указания об ином (а иное, например, прописано в международном договоре между Китаем и Перу, где банкротства прямо исключены из сферы его действия) могут охватывать дела о банкротстве by default <95>. Ученый также приводит достаточно давние кейсы 2000 и 2005 годов, в которых судебные решения по банкротным делам признавались на основе международных договоров общего характера <96>.
--------------------------------
<95> Zhang Z. Globalized Cross-Border Insolvency Law: The Roles played by China // European Business Organization Law Review. 2022. Vol. 23. P. 735 - 780.
<96> Ibid.
Но хотелось бы обратить внимание на следующие особенности, которые отметил в статье профессор З. Занг. До 2006 года в Китае в национальном праве не было специального правового регулирования трансграничной несостоятельности, но с принятием в 2006 году The China Enterprise Bankruptcy Law (EBL) появилась специальная ст. 5, где установлены особенности экзекватур банкротных судебных решений. Согласно ей иностранное решение о банкротстве может быть признано и приведено в исполнение в Китае, если иностранная компания имеет активы, расположенные в Китае, при условии, что существует либо международный договор, либо принцип взаимности между Китаем и иностранным государством и что иностранное решение о банкротстве не должно нарушать общие принципы китайского законодательства, подрывать суверенитет, безопасность, публичные интересы Китая или нарушать законные права китайских кредиторов. Выделение банкротств в сепаратную сферу экзекватур в Китае с особым основанием для отказа в признании, таким как ненарушение законных права китайских кредиторов, отмечают также В. Занг и В. Додж <97>.
--------------------------------
<97> Dodge W.S., Zhang W. Reciprocity in China-U.S. Judgments Recognition // Vanderbilt Journal of Transnational Law. 2020. Vol. 53. P. 1548, 1555.
Далее, примечательны сведения о том, что в 2018 году Верховный суд Китая провел конференцию по вопросам банкротства, по результатам которой был принят протокол, в разд. 9 которого говорится о том, что, если иностранное решение о банкротстве будет признано в Китае в соответствии со ст. 5 EBL, активы компании, расположенные в Китае, могут быть распределены в соответствии с общим планом распределения активов при банкротстве за рубежом после полной выплаты внутренним обеспеченным кредиторам, работникам и налоговым органам <98>.
--------------------------------
<98> Ibid.
И наконец, З. Занг отмечает, что и после реформы 2006 года и принятия специальных законодательных положений практика по признанию все равно развивается очень слабо. Профессор приводит три известных кейса (Re B&T Ceramic Group S.R. L., Re Pellis Corium PELCOR and Re Sascha Rudolf Seehaus), отмечая, что в них, по сути, речь шла о признании полномочий администраторов, в то время как эта опция должна быть доступна в силу материального признания <99> (применения коллизионных норм, позволяющих определять тех лиц, кто по личному закону компании уполномочен действовать от ее имени). Моратории на индивидуальные действия кредиторов в отношении активов должника - генеральное последствие признания, предусмотренное ТЗ ТГН 1997 г. - не были введены <100>.
--------------------------------
<99> Ibid.
<100> Ibid.
Думается, Китай сталкивается с той же проблемой, что и Россия, - неадаптивностью процессуального признания для целей банкротства. При этом есть осознание необходимости достижения баланса между эффектом признанного производства и интересами отечественных кредиторов. Оно проявляется в создании специальных оснований для отказа в экзекватуре (ненарушение законных прав китайских кредиторов) и кристаллизации мнения о том, что передача активов в иностранное банкротство возможна только после удовлетворения требований местных обеспеченных кредиторов, работников, налоговых органов (что требует, как справедливо отмечает З. Занг, вторичного производства <101>). Расширение пула оснований для отказа в признании - это, можно сказать, первый этап или своего рода минимальный способ формирования специального банкротного признания. Но примечательно, что этого все равно недостаточно - банкротства не признаются.
--------------------------------
<101> Ibid.
Поэтому полагаем, что главная проблема в сфере трансграничного эффекта банкротства заключается не в том, чтобы истолковать судебный акт об открытии банкротного производства как подпадающий или не подпадающий под действие международного договора о правовой помощи. Вопрос с международным договором в качестве условия признания может быть решен разными способами, в том числе и при помощи национально-правового (расширительного) толкования п. 6 ст. 1 Закона о банкротстве. Это не вполне обоснованно, но, как показали общегражданские экзекватуры, технически возможно. И для этого совершенно не требуется квалификация рассматриваемой категории судебных актов как подпадающих или не подпадающих под международное соглашение о правовой помощи. Просто государство страны признания может любой международный договор счесть достаточным для допуска к признанию, как подтверждающий минимальный уровень взаимности между странами, и далее перейти к национально-правовому режиму. Но проблема совершенно не в этом, а в том, что и международные договоры о правовой помощи не предлагают адекватного режима признания судебных актов, открывающих коллективные производства, и нормы о признании и экзекватуре в национальном праве не содержат адекватного регулирования по этому вопросу.
Процессуальное признание общегражданских судебных решений не адекватно целям признания эффекта и последствий банкротного производства. Наконец, попытки подтянуть банкротства под не приспособленные для них международные договоры в действительности только затрудняют формирование гибкого национально-правового толкования и адаптацию правил de lega lata, а впоследствии и возможное создание национально-правового режима признания банкротств, например, на основе адаптированного Типового закона ЮНСИТРАЛ 2018 года.
В такой ситуации механистическое расширение сферы общегражданского признания, не сопровождающееся созданием адекватных мер контроля в отношении эффекта банкротства (специального банкротного признания), полагаем, контрпродуктивно, поскольку не поспособствует признанию банкротств. Они не будут признаваться до тех пор, пока не будет создан адекватный инструмент, позволяющий обеспечить баланс интересов коллективного производства и признающего государства.
Важно, что речь не идет о том, чтобы игнорировать иностранное коллективное производство по формальному доводу. Речь идет о поиске оптимального инструментария для реализации и обеспечения интересов широкого круга лиц, чьи интересы затрагиваются банкротством.
5. Заключение
В глобальном масштабе происходит большой процесс сепарации банкротного признания от общегражданского. Он проявляется как в формировании режимов специального банкротного признания для судебных актов об открытии банкротных производств (становление режима признания иностранных банкротных производств), так и в артикуляции особенностей экзекватур судебных решений по банкротным делам. Этот процесс получил отражение в международно-правовых документах и на уровне национального права. Трансграничное банкротство развивается как уникальная система sui generis в международном частном праве и не сводима к вопросу общегражданских экзекватур и общегражданских коллизионных норм.
Специальное банкротное признание, вопреки расхожему мнению, не предполагает тотального признания эффекта банкротства, как раз наоборот, оно предусматривает режим ограничения последствий иностранного производства и контроля за его эффектом со стороны признающего суда. Простое процессуальное признание работает по принципу "да/нет", а для признания эффекта банкротства нужны более гибкие механизмы. При этом в процессуальном признании ответ да (признание) зачастую означает пассивный универсализм, неприемлемый для суверенных интересов государств, а ответ нет (непризнание) означает блокаду коллективного производства. Выбор из этих двух зол в пользу второй для государств, не имеющих института специального банкротного признания, предрешен. По крайней мере, так развивается практика в России.
Страны с поздним подходом к проблеме специального регулирования признания иностранных банкротств пытаются адаптировать процессуальное признание, например создают расширенный пул оснований для отказа в признании иностранных судебных решений по делам о банкротстве (соответствие принципам отечественного банкротного права, ненарушение интересов отечественных кредиторов), позволяющих, по сути, вторгаться в существо иностранного судебного акта и вести широкую экспертизу в части проверки иностранного lex concursus на соответствие отечественному праву. Думается, что это первый этап или своего рода минимальный способ формирования специального банкротного признания. По этому пути движется Китай. Но этого недостаточно для полноценного решения проблемы обеспечения баланса интересов иностранного производства и признающего государства с его кредиторами, что подтверждается отсутствием в Китае эффективного признания иностранных банкротных производств.
Если исходить из международно-правового (строгого) толкования такого условия признания иностранных судебных решений, как международный договор, то вопрос о подпадании/неподпадании судебных актов об открытии банкротного производства под действие того или иного международного договора не может быть решен априорно применительно ко всем международным соглашениям сразу. В каждом конкретном случае необходимо анализировать содержание текста и направленность воли государств в отношении охвата соглашением трансграничных последствий банкротства. Тем не менее важно, что специальных соглашений по вопросам трансграничных банкротств в Российской Федерации нет. При этом большая часть международных соглашений о правовой помощи конструировалась для гражданских дел или дел по гражданским и коммерческим вопросам.
Полагаем, что судебный акт об открытии банкротного производства все же не рассматривается как вынесенный по гражданскому делу (civil matters) или по гражданскому и коммерческому делу (civil or commercial matters) в том смысле, какой вкладывается в это понятие международными соглашениями о правовой помощи. Мы опираемся на следующие проанализированные в статье доводы в поддержку этой позиции.
1. Современный международно-правовой подход сепарирует признание банкротных производств и судебных решений по делам о банкротстве от общегражданских режимов признания и экзекватур. Он сейчас закреплен в международно-правовых документах и не может не влиять на наше восприятие проблемы с точки зрения эволюционирующего толкования международных соглашений.
2. Российские суды исходят из особой природы дел о банкротстве и акцентируют наличие в числе прочего публичного интереса, опосредуемого в таком деле, что выводит категорию банкротных дел за рамки исключительно гражданских для целей трансграничного признания.
3. Дело о банкротстве носит особый коллективный характер, затрагивает интересы множества лиц, выходит за рамки ординарных индивидуальных требований дел in rem и in personam, соответственно, дела по гражданским вопросам (civil matters) и по гражданским и коммерческим вопросам (civil or commercial matters) by default все же не охватывают дела о банкротстве.
4. Международные договоры о правовой помощи, как правило, в силу их объекта и цели не были рассчитаны и не приспособлены сейчас для признания банкротных производств, они не имеют инструментов специального банкротного признания и не выражают волю государств на признание банкротных производств и их последствий по правилам, аналогичным для правил общегражданского признания.
Запрос российских судов на специальный международный договор, касающийся именно трансграничного эффекта банкротства, думается, некорректно сводить к формализму. Это, скорее, констатация отсутствия взаимного режима специального банкротного признания. И полагаем, что подтягиванием банкротств под категорию "гражданские дела", для которых задумывались международные договоры о правовой помощи, нам проблему трансграничного эффекта банкротства вряд ли удастся решить. Этот механизм не будет работать в таком виде. Полагаю, что государства - участники подобных двусторонних соглашений сохраняют право создавать для банкротств сепаратные режимы признания, соответствующие природе этих отношений (специальное банкротное признание) и направленные на обеспечение баланса между коллективным производством, с одной стороны, и интересами местных кредиторов и самого признающего государства - с другой. Также государства-участники сохраняют за собой право применять и адаптировать национальные инструменты для этих же целей. Для России пока на текущем этапе может быть актуально фактическое, материальное, а также частичное процессуальное признание с возможностью открытия местного банкротного производства. Это будет предметом последующих исследований.
References
Abe Shin-ichiro. Part "Japan". In: Chan Ho, L. (ed.) Cross-Border Insolvency: A Commentary on the UNCITRAL Model Law. 4th ed. Vol. 1. Surrey, 2017.
Churchill, J. Please Recognize Me: The United Kingdom Should Enact the Uncitral Model Law on Recognition and Enforcement of Insolvency-Related Judgments. Brooklyn Journal of International Law. 2020. Vol. 46. No. 1.
Diaconeasa, D., Dobre, I., Lefter, A., Pachiu, L. Part "Romania". In: Chan Ho, L. (ed.) Cross-Border Insolvency: A Commentary on the UNCITRAL Model Law. 4th ed. Vol. 1. Surrey, 2017.
Dodge, W.S., Zhang, W. Reciprocity in China-U.S. Judgments Recognition. Vanderbilt Journal of Transnational Law. 2020. Vol. 53. P. 1541 - 1583.
Eidenmuller, H. What Is An Insolvency Proceeding? European Corporate Governance Institute (ECGI) Law Working Paper. 2016. No. 335/2016.
Elbalti, B. Foreign Judgments Recognition and Enforcement in Civil and Commercial Matters in Japan. Osaka University Law Review. 2019. No. 66. P. 1 - 32.
Eliseev, N.G. Prospects for mutual recognition and enforcement of judicial decisions in relations between Russia and Germany [Perspektivy vzaimnogo priznaniya i ispolneniya sudebnykh resheniy v otnosheniyakh mezhdu Rossiey i Germaniey]. Statute [Zakon]. 2016. No. 12. P. 178 - 191.
Erpyleva, N.Yu., Proshko, P.V. Modern unification processes in the legal regulation of cross-border insolvency in the European Union [Sovremennye unifikatsionnye protsessy v pravovom regulirovanii transgranichnoy nesostoyatel'nosti v Evropeyskom soyuze]. Lawyer [Advokat]. 2015. No. 6. P. 55 - 67.
Fabok, Z. International Insolvency Law in the New Hungarian PIL Code - A Window of Opportunity to Enact the UNCITRAL Model Law on Cross-Border Insolvency? URL: https://ssrn.com/abstract=2919047.
Finch, V., Milman, D. Corporate Insolvency Law: Perspectives and Principles. 3rd ed. Cambridge, 2017.
Garcimartin, F., Saumier, G. Explanatory Report on the Convention of 2 July 2019 on the Recognition and Enforcement of Foreign Judgments in Civil or Commercial Matters (HCCH 2019 Judgments Convention). The Hague, 2020.
Hartley, T., Dogauchi, M. Convention on choice of court agreements. Explanatory Report. The Hague, 2005.
Hazelhorst, M. Free Movement of Civil Judgments in the European Union and the Right to a Fair Trial. The Hague, 2017. 452 p.
Jackson, T.H. Bankruptcy, Non-Bankruptcy Entitlements, and the Creditors' Bargain. Yale Law Journal. 1982. Vol. 91. No. 5.
Jackson, T.H. The Logic and Limits of Bankruptcy Law. Cambridge, 1986. Part 1.
Keay, A. Insolvency Law: A Matter Of Public Interest? Northern Ireland Legal Quarterly. 2000. Vol. 51. No. 4. P. 509 - 534.
Khlestova, I.O., Shchukin, A.I. Recognition and enforcement of foreign court decisions taken in connection with bankruptcy proceedings in the light of the UNCITRAL Model Law of 2018 [Priznanie i privedenie v ispolnenie inostrannykh sudebnykh resheniy, prinyatykh v svyazi s proizvodstvom po delam o bankrotstve, v svete Tipovogo Statute Zakona YuNSITRAL 2018 g.]. Journal of Russian Law [Zhurnal rossiyskogo prava]. 2020. No. 1. P. 122 - 139.
Kiestra, L.R. The Impact of the European Convention on Human Rights on Private International Law. The Hague, 2014. 329 p.
Kirshner, J.A. The (False) Conflict between Due Process Rights and Universalism in Cross-Border Insolvency; Cambridge Law Journal. 2013. Vol. 72. Iss. 1. P. 27 - 31.
Kostin, A.A. International treaty as a legal basis for the recognition and enforcement of foreign judgments: past, present, future [Mezhdunarodnyy dogovor kak pravovoe osnovanie priznaniya i ispolneniya inostrannykh sudebnykh resheniy: proshloe, nastoyashchee, budushchee]. Statute [Zakon]. 2018. No. 8. P. 162 - 176.
Kostin, A.A. Legal recognition and enforcement of foreign judgments of the Russian Federation [Pravovye priznaniya i ispolneniya inostrannykh sudebnykh resheniy RF]. Moscow, 2020. 205 p.
Kostin, A.A. Recognition of foreign decisions on the opening of bankruptcy proceedings on the basis of international agreements on legal assistance (analysis of Russian and foreign experience) [Priznanie inostrannykh resheniy ob otkrytii protsedury bankrotstva na osnovanii mezhdunarodnykh dogovorov o pravovoy pomoshchi (analiz rossiyskogo i inostrannogo opyta)]. Statute [Zakon]. 2022. No. 5. P. 75 - 92.
Kudelich, E.A. Cross-border enforcement of court decisions in Russia: in captivity of established stereotypes or progressive movement forward? [Transgranichnoe ispolnenie sudebnykh resheniy v Rossii: v plenu ustoyavshikhsya stereotipov ili postupatel'noe dvizhenie vpered?]. Statute [Zakon]. 2015. No. 5. P. 143 - 157.
Madaus, S. Leaving the Shadows of US Bankruptcy Law: A Proposal to Divide the Realms of Insolvency and Restructuring Law. European Business Organization Law Review. 2018. No. 19.
Madaus, S. The Cross-Border Effects of Restructurings.
Mastilovich, L. Consequences of non-recognition by the state of foreign bankruptcy proceedings on the debtor's property located on their territory [Posledstviya nepriznaniya gosudarstvom inostrannykh proizvodstv po bankrotstvu na imushchestvo dolzhnika, nakhodyashcheesya na ikh territorii]. Lawyer [Yurist]. 2019. No. 6. P. 50 - 55.
Mevorach, I. Overlapping International Instruments for Enforcement of Insolvency Judgments: Undermining or Strengthening Universalism? European Business Organization Law Review. 2021. Vol. 22. P. 283 - 315.
Mevorach, I., Walters, A. The Characterization of Pre-Insolvency Proceedings in Private International Law. European Business Organization Law Review. 2020. Iss. 4.
Michaels, R. Some Fundamental Jurisdictional Conceptions as Applied in Judgment Conventions. URL: https://ssrn.com/abstract=92748.
Mohan, S.C. Cross-border Insolvency Problems: Is the UNCITRAL Model Law The Answer. International Insolvency Review. 2012. Vol. 21. No. 3. P. 199 - 223.
Mokal, R. Does the Liquidator Have a Duty to Deal with Trust Property? Butterworths Journal of International Banking and Financial Law. 2022.
Mokhova, E.V. Cross-border bankruptcies abroad and in Russia: in search of a balance between universalism and territoriality [Transgranichnye bankrotstva za rubezhom i v Rossii: v poiskakh balansa mezhdu universalizmom i territorial'nost'yu]. Statute [Zakon]. 2016. No. 5. P. 142 - 148.
Mokhova, E.V. Cross-border bankruptcy: Russian legal realities and prospects [Transgranichnoe bankrotstvo: rossiyskie pravovye realii i perspektivy]. Statute [Zakon]. 2014. No. 6. P. 62 - 73.
Mokhova, E.V. Globalization of cross-border bankruptcies in Russia: the experience of moving to the West and prospects for development in the Eurasian direction [Globalizatsiya transgranichnykh bankrotstv v Rossii: opyt dvizheniya na zapad i perspektivy razvitiya v evraziyskom napravlenii]. Statute [Zakon]. 2017. No. 5. P. 124 - 137.
Moss, G., Fletcher, I., Isaacs, S. The EU Regulation On Insolvency Proceedings. 3d ed. Oxford, 2016.
Ryaguzov, A.A. Legal regulation of cross-border insolvency: abstract: Thesis of Candidate of Juridical sciences [Pravovoe regulirovanie transgranichnoy nesostoyatel'nosti: avtoref. dis. ... kand. yurid. nauk]. Moscow, 2008.
Sawaki, T. Recognition and Enforcement of Foreign Judgments in Japan Author (s). The International Lawyer. 1989. Vol. 23. No. 1. P. 29 - 35.
Shebanova, N.A. Recognition and enforcement of foreign judgments in the practice of Russian courts [Priznanie i privedenie v ispolnenie inostrannykh sudebnykh resheniy v praktike rossiyskikh sudov]. Proceedings of the Institute of State and Law of the Russian Academy of Sciences [Trudy Instituta gosudarstva i prava RAN], 2017. No. 1. P. 77 - 82.
Sheldon, R. Cross-Border Insolvency. 4th ed. 2014. 751 p.
Sobina, L.Yu. Recognition of non-final judicial acts issued by a foreign court in a bankruptcy case [Priznanie nefinal'nykh sudebnykh aktov, vynesennykh inostrannym sudom v dele o bankrotstve] Statute [Zakon]. 2010. No. 12. P. 134 - 142.
Tarasevich, A.N. Procedural model of cross-border insolvency in the legislation of Russia [Protsessual'naya model' transgranichnoy nesostoyatel'nosti v zakonodatel'stve Rossii] Issues of Russian and international law [Voprosy rossiyskogo i mezhdunarodnogo prava]. 2019. Vol. 9. No. 2 - 1. P. 167 - 176.
Tarasova, A.E., Evsikov, M.V. Recognition and enforcement of foreign court decisions on tax, customs and other administrative monetary penalties: the dilemma of private international and public international law [Priznanie i privedenie v ispolnenie inostrannykh sudebnykh resheniy po nalogovym, tamozhennym i drugim administrativnym denezhnym vzyskaniyam: dilemma mezhdunarodnogo chastnogo i mezhdunarodnogo publichnogo prava]. Bulletin of Civil Procedure [Vestnik grazhdanskogo protsessa], 2022. Vol. 12. No. 1. P. 189 - 207.
Telyukina, M.V. Subject, method, goals, principles and other characteristics of competition law [Predmet, metod, tseli, printsipy i inye kharakteristiki konkursnogo prava]. Proceedings of the Institute of State and Law of the Russian Academy of Sciences [Trudy Instituta gosudarstva i prava RAN]. 2017. Vol. 12. No. 6. P. 63 - 73.
Veach, J.A. On Considering the Public Interest in Bankruptcy: Looking to the Railroads for Answers. Indiana Law Journal. 1997. Vol. 72. Iss. 4. P. 1211 - 1230.
Walters, A. Modified Universalisms & the Role of Local Legal Culture in the Making of Cross-Border Insolvency Law. American Bankruptcy Law Journal. 2019. Vol. 93. Iss. 1.
Westbrook, J.L. Ian Fletcher and the Internationalist Principle. Nottingham insolvency and business law e-journal. 2015. No. 3.
Zhang, Z. Globalized Cross-Border Insolvency Law: The Roles played by China. European Business Organization Law Review. 2022. Vol. 23. P. 735 - 780.
Zimnenko, B.L. On the issue of execution and recognition of foreign judicial and arbitration decisions on condition of reciprocity [K voprosu ob ispolnenii i priznanii inostrannykh sudebnykh i arbitrazhnykh resheniy pri uslovii vzaimnosti]. Journal of Russian Law [Zhurnal rossiyskogo prava]. 2006. No. 8. P. 58 - 64.
